Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

В. С. Вертоградов, профессор Московской Духовной Академии. Православная Церковь в Галиции в древнейший Русский период. Глава 3


 Глава III
Римско-католическая пропаганда и борьба с нею в Галицкой Руси

История Галицкой Церкви в рассматриваемый период представляет для нас много интересного вследствие возникшей в то время борьбы Православия с католицизмом. Борьба эта неизбежно должна была возникнуть в силу того, что обширное Галицко-Владимирское княжество, просвещенное светом Христовой истины в форме греко-восточного исповедания веры, находясь в соседстве с Венгрией и Польшей, уже по самому своему положению и по своим политическим отношениям более сталкивалось с католичеством, нежели прочие русские княжества.

Венгерское королевство в рассматриваемое время было самым близким соседним государством Галиции. Угры с давних пор, кажется, со времени св. Стефана, присваивали себе права на Червонную Русь и предъявляли их при каждом случае, употребляя в то же время средства к распространению в ней латинства. К несчастью для Галицкого княжества, в нем образовалась противонародная партия бояр, которые готовы были для своей выгоды отдать престол чужеземцу и на которых всегда могли рассчитывать мадьяры.

С другой стороны стояла Польша, точнее Краковско-Сандомирское княжество, которое было тем же по отношению к прочим польским княжествам, чем Киевское в отношении к прочим русским, т. е. первопрестольным. Сношения Галицко-Владимирского княжества с Венгрией и Польшей то дружественные, то враждебные происходили непрестанно. Русские князья выдавали своих дочерей за венгерских и польских князей и брали в замужество княжон венгерских и польских. При слабом развитии политического сознания в то время это имело большое влияние не только на личную дружбу и вражду государей, но и на государственные дела и на политические союзы. Русские князья, лишившиеся уделов или изгнанные из своих пределов, русские княгини, покинутые мужьями или оставшиеся без защиты, искали убежища в польских княжествах и в Венгрии. И, наоборот, польские князья при таких же обстоятельствах искали помощи и защиты у русских. При родственной близости многих Пястовичей и Рюриковичей молодые русские князья нередко воспитывались при польских и польские при русских княжеских дворах. Папа и латинское духовенство пользовались всеми этими обстоятельствами для распространения своего владычества в стране, которая не подчинялась их власти, для приведения ее под власть римского престола.

Если можно, говорит И. Чистович, согласиться с Зубрицким в том, что в то время в Польше, IK и на Руси, господствовала совершенная терпимость вероисповеданий и что в намерении пра-ительства не было фанатического гонения других исповеданий [68], то нельзя сказать того же о польско-латинском  духовенстве,  которое  всегда  фанатически  относилось  к  вероисповедным вопросам,  не делало никаких уступок и не обнаруживало никакой терпимости в отношении к другим исповеданиям. Папа и латинское духовенство никогда не знали  других целей, кроме подавления всех иных исповеданий и распространения повсюду своего духовного господства [69].

Притязая на верховное господство во всей христианской Церкви, папы делали попытки, говорит проф. Е. Голубинский, подчинить себе все христианские народы, не признававшие их власти. Если попытки не удавались по отношению к целым народам, они обращались к попыткам частной пропаганды между ними, чтобы посредством частного совращения пролагать путь общему подчинению [70]. Нет, кажется, страны в мире, по словам другого исследователя — Малышевского [71], которой бы не изведали римско-католические миссионеры. Ревность их не знала препятствий и опасностей, побуждала их проходить море и сушу, чтобы сотворить единого пришельца, пытать счастья в неприступном Китае, пустынях Африки, островах Океании. Католические календари, словари святых, биографии и истории орденов представляют сотни имен, прославленных миссионерством в разных странах, у разных племен, самое открытие или первое описание которых нередко принадлежит именно этим миссионерам. С гордостью указывают на эту пропаганду  римско-католические писатели  как на  признак  жизненности  католичества,  присутствия в нем апостольского духа, которого будто бы лишено восточное Православие.

Для нас этот дух ревностной римской пропаганды объясняется иначе. Объясняется отчасти уже тем практическим духом латинских христиан, какой они наследовали еще от древних римлян и какой побуждал латинских учителей ревновать особенно о внешних успехах, пространственных завоеваниях Церкви в мире, тогда как восточные учители, углубленные более в созерцательную сторону христианства, истощали свою христианскую ревность в тончайшем определении догматов и борьбе с противными им учениями и системами.

1. Уверения некоторых римско-католических писателей,
будто бы русские обращены в христианство латинскими миссионерами.
Доминиканец Яцек (Иакинф) Одровонж —
мнимый апостол земли Русской и его миссия

У некоторых римско-католических писателей существуют уверения, будто бы мы, русские, а галичане тем более обращены в христианство латинскими миссионерами и, только отщепившись от латинян, перешли на сторону греков. В связи с этим стоит у них целый ряд преувеличенных или просто вымышленных сказаний о действиях и успехах католической пропаганды. Достаточно припомнить здесь одно сказание, которое, принадлежа к наиболее древним и любимым у римско-католических писателей, вместе с тем превосходно выражает общий характер этого рода сказаний. Это сказание о Бруно-Бонифации, которому латинские писатели продолжают усвоять громкий титул русского апостола. Надо заметить, что о миссии Бруно, насколько она касается России, имеются два современных и достоверных свидетельства. Это собственное письмо Бруно к германскому императору Генриху II, писанное им на обратном пути из России (в 1007 г.), и свидетельство Дитмара, сверстника и соученика Бруно.

В письме сам Бруно о своем пребывании в России рассказывает только, что, став епископом для проповеди Евангелия язычникам, он побывал в Венгрии и направился к печенегам. На пути туда он прибыл к двору государя руссов, великого державою и богатством и уже христианина. Тот целый месяц удерживал его при себе, отговаривая Бруно от миссии к печенегам, как дела опасного. Но Бруно настоял и отправился; тогда государь с вельможами проводил Бруно до своей границы, оказав все внимание своему гостю, принимающему такой опасный подвиг. Опасности действительно грозили Бруно, однако он успел обратить около 30 печенегов и содействовал заключению мира между печенегами и русским государем, к которому и возвратился. Здесь Бруно поставил для печенегов епископа из своих спутников, -с которым русский государь отправил к ним своего сына в заложники мира. Затем Бруно отправился на проповедь к пруссам [72]. Итак, во всем своем рассказе Бруно не дает и намека ни о проповеди, ни даже о намерении проповедовать в России, для русских: целью миссии его были язычники-печенеги, потом — пруссы.

Дитмар, после краткого очерка жизни Бруно, упоминает лишь о конце миссионерской деятельности Бруно и говорит, что, проповедуя в Пруссии, Бруно на границе ее и Руси принял мученическую кончину вместе с 18 своими товарищами. Опять о проповеди Бруно на Руси ни слова. Но через лет 30 из известий и слухов о пребывании Бруно на Руси выросла целая легенда об апостольстве его на Руси, переданная Петром Дамиани в житии св. Ромуальда, писанном около 1040 г. Вот она. Бонифаций — родственник императора Оттона III и ученик св. Ромуальда. В Италии он приготовляется к апостольскому служению, размышляя о недавних подвигах св. Адальберта-Войтеха, епископа пражского, проповедовавшего в земле пруссов. Желая идти по следам его, он берет в Риме у папы благословение и принимает епископский сан. На пути своем через языческие страны он поражает язычников суровостью своих подвигов, мужеством и силою слова так, что наводит на них страх. Придя в Россию к самому царю руссов, он начинает здесь свою проповедь. Царь, видя его босым, одетым в рубище, думает, что он хочет ремеслом нищенства собрать богатство, и обещает ему дать это богатство, если Бонифаций откажется от своего ремесла. Бонифаций в другой раз явился к царю уже одетым в дорогие святительские одежды. Выведенный этим из прежнего заблуждения, царь предлагает ему пройти среди двух горящих костров с тем, что если он останется невредим, то сам царь и народ уверуют его проповеди, если же пламя коснется проповедника, то царь сожжет его совершенно. И Бонифаций торжественно прошел среди костров, не потеряв даже ни одного волоска. Тогда царь и все зрители бросились к ногам его и настоятельно просили крещения, которое и принял тут царь с множеством народа. Однако брат царя умертвил проповедника, но и он, скоро раскаявшись, принял крещение, и русские построили церковь на могиле мученика [73].

В легенде этой, называющей Бруно лишь его монашеским именем Бонифаций, принятым при пострижении в обители Ромуальда, замечательны для нас две черты: это, во-первых, характер образования самой легенды. Если мы скажем, что рассказы о миссии Бруно-Бонифация через 30 лет после нее и притом вдали от ее поприща — в Италии, где писано житие Ромуальда, легко могли исказиться, преувеличиться и принять характер легенды, то само собою возникает вопрос: почему писатель жития Ромуальда так легко усвоил эту легенду и внес ее в это житие? Именно потому, что она как раз подходила к цели жизнеописателя. Петр Дамиани был сам учеником и глубоким почитателем Ромуальда, основателя ордена камалдулов. Потому в жизнеописании его он готов был воспользоваться всем, что могло бы служить к большей славе его учителя и основателя ордена. К такой славе служили и рассказы о мнимых подвигах на Руси Бруно-Бонифация, тоже ученика Ромуальда. Петр Дамиани не только усвоил их охотно, но, вероятно, был отчасти и творцом их [74]. В легенде его замечателен, во-вторых, тот общий характер латинского миссионера, с каким представляется здесь Бонифаций. Греческий миссионер, по рассказу нашей летописи, обращает Владимира просто, без чуда или грозного знамения, лишь силою благодатной беседы своей, которую он с помощью картины Страшного суда приводит князя в сердечное умиление, располагает его к свободному и сознательному принятию веры, а не к рабскому и немому преклонению перед учителем ее. Напротив, латинский миссионер, уже на пути своем наводивший страх на язычников, до того устрашает русского государя и окружающих его, что они падают к ногам миссионера и уничиженно просят крещения. Устрашает он их чудом; но тогда как в византийском сказании о чуде, окончательно обратившем Аскольда и Дира, греческий епископ, вызываемый к совершению чуда, по смирению, неохотно приступает к тому, да и само это чудо совершается над Евангелием, латинский епископ сам выступает с чудом, которое притом совершается над собственною особою его. Легенда о Бонифации служит прототипом еще одной интересной для нас легенды об известном проповеднике и апостоле земли Русской — доминиканце Яиеке (Иакинфе — Hyacinthus) Одровонже.

Личность этого проповедника католичества обращает наше внимание, главным образом, потому, что, по рассказам большинства биографов Яцека (Бзовий, Ходыкевич и др.), доминиканские миссионеры, предводительствуемые Яцеком, вошли на Русь через Галицию. Бзовий и Ходыкевич говорят, что он отправился на Русь по поручению папы Григория IX в качестве комиссара или даже легата апостольского седалища и во главе учрежденной им русской миссии под названием Societas. Fratrum peregrinantium. Исследователь И. Малышевский, разбираясь в сказаниях о Яцеке его биографов, для краткости приводит следующие слова Ходыкевича, повторяющего и свидетельство Бзовия: "Не меньшие подвиги и чудеса явил Гиацинт (Hyacinthus) в России в обращении язычников и схизматиков, когда исполнял апостольское поручение папы Григория IX. В Россию прибыл он в исходе 1233 г. с многочисленным обществом иностранцев, и на первый раз в городе, называемом Львов, где находится теперь митрополит русский, он, по свидетельству достойного всякого вероятия писателя польского Бзовия, построил с своими товарищами малую церковь святого Иоанна Крестителя, а сам отправился в Галицию (Галич), отстоящую на 12 миль от Львова. Прибыв в Галицию, он, как говорит Бзовий, супругов — короля Коломана и королеву Соломию — обязал обетом девственной чистоты и научил их повиноваться верховному римскому первосвященнику. И как в городе Львове, названном после Лембургом, так и в Галиции на реке, названной у поляков Днестром, а у латинян Тиром (Tyras), устроил монашеские общества проповедников, из которых после вышли мужи апостольские, знаменитые мученики и другие достойные мужи, занимавшие различные кафедры. Россия полагала, что это уже конец странствования, которое предположил себе Гиацинт. Но он, так сказать, едва только начал его, ибо, просветив Россию, он отправился в Молдавию, Валахию, Дакию, Болгарию, Куманию (страну половцев) до самых пределов Черного, или Евксинского, моря, как свидетельствует Кроазет, где основал монастырь в Кафе, некогда называемой Феодосиею: отсюда — в Константинополь, в старину называвшийся Византией, где также основал монастырь, далее направил путь к островам архипелага, где также основал монастырь на острове Хиосе. И везде посрамлял заблуждения, истреблял схизму, искоренял идолопоклонство, ниспровергал магометанство, являл торжество католической веры. Оттуда повернул он на великую Русь, посетил Владимир-Волынский, Житомир, Овруч, Чернигов и другие российские города, просвещая их, наконец, пришел в Киев, митрополию русскую, в царствование Владимира II, князя Киевского, слепой дочери которого даровал свет душевный и телесный и, по его позволению, занял место на Болони, где соорудил храм Богу в честь Преблагословенной Девы Марии и первый установил чтение часов. Сие подтверждают грамоты, данные российскими князьями святому Гиацинту, из которых многие, писанные золотыми буквами, хранились в Чернигове, как упоминает Окольский. В России Гиацинт крестил великое множество неверных и бесчисленное множество схизматиков возвратил в недра Церкви" [75].

Таково сказание о пропаганде Яцека и его миссии доминиканских писателей, в котором Яцек Одровонж чествуется и признается просветителем Галицкой Руси. Имела ли и могла ли иметь Яцекова миссия в Галицкой и соседней Руси тот самый успех, какой придают ей доминиканцы, конечно, сомнительно, но сказание о том, что доминиканские миссионеры, предводительствуемые Яцеком, вошли на Русь через Галицию, можно принять с большой вероятностью, ибо Галицкая Русь с XIII в., действительно, служила довольно удобным поприщем для латинской пропаганды, в которой, наконец, могли принять участие и доминикане.

Дело пропаганды, как полагает И. Малышевский, облегчалось здесь, главным образом, частым вмешательством соседних венгерских и польских властителей в дела Галицкой Руси, в бывшие из-за нее усобицы русских князей и другие смуты, вмешательством, которое не раз оканчивалось захватом областей и городов Галиции то венграми, то поляками. Рим, зорко следивший тогда за политикой католических государей и часто даже управлявший ею, не упускал случаев направить и политику покорных ему венгерских и польских властителей к целям латинской пропаганды на Руси, которой в то же время интересовалось и местное латинское духовенство, искавшее для себя завоеваний так же, как искали их князья и государи [76].

После коварного убийства поляками в 1205 г. знаменитого Романа Мстиславича между князьями русскими открылись не раз уже повторявшиеся споры и усобицы из-за Галицко-Во-лынского княжества, к которым присоединились внутренние смуты в самом Галиче, поднимаемые здесь некоторыми крамольными боярами, перенявшими дух феодальных притязаний от вельмож соседней Венгрии и Польши. Среди этих усобиц и смут вдова Романова с двумя сыновьями-малютками искала покровительства то у Андрея, короля венгерского, то у Лешка Белого краковского. Оба они, казалось, обнаружили жалость к вдове и детям Романа, принимались попеременно защищать права их; но затем эгоизм вытеснил у них эту жалость. Андрей решился сам овладеть Галичем и послал управлять им своего палатника Бенедикта Бора, который управлял так, что галичане прозвали его томителем, антихристом: он мучил бояр и простых граждан, сладострастию своему не знал границ. Тогда галичане призвали на помощь русских князей и Бенедикт бежал в Венгрию; но скоро, после новых смут, Андрей и Лешко, дотоле соперники, условились породниться и разделить Галицию. Сына Андреева — молодого Коломана женили на 3-летней дочери Лешка — Соломин [77] и посадили княжить в Галиче, а Перемышль и Любачев взял себе Лешко. Это было в 1214 г. .

Теперь-то представился самый благоприятный момент и открылись надежды для латинской пропаганды. В том же году Андрей венгерский писал к папе Иннокентию III, что народ и князья галицкие, подданные Венгрии, испросили у него сына его Коломана в государи себе и обещают быть в единении с Римскою Церковью и покорности ей с тем, однако, условием, чтобы папа не отменял их древних священных обрядов и дозволил им отправлять богослужение на языке славянском [78]. Но так как может случиться, прибавляет король, что такое благоприятное для нас расположение их еще переменится, если не поспешить исполнением его, то он просит папу не присылать для сего нарочитого легата, что затянуло бы дело, а поручить соседнему стригонскому епископу короновать Коломана в государя Галиции и принять от него присягу в покорности Римской Церкви. Итак, король сам боялся за искренность указанного расположения галичан; а из последствий дела видно, что это расположение было не в сердцах галичан, а в расчетах Андрея, который, заискивая перед папой, тогда раздаятелем корон, обольщал его надеждами на унию в Галиции. Действительно, когда стригонский архиепископ, пишет H. M. Карамзин, именем преемника Иннокентиева — Гонория III возложил в Галиче королевский венец на сына Андреева и Соломию, сей новый государь, исполняя волю отца и папы, изгнал епископа Российского, священников наших и хотел обратить всех жителей в веру латинскую [79], каковое насилие, по замечанию И. Малышевского, объясняется только нерасположением галичан к унии [80]. Скоро обнаружилось и нерасположение их к самому Коломану, по поводу чего Нарушевич выражается так: "Нет ничего более непрочного, как вера толпы. Не понравился галичанам Коломан, как чужой и католик. Венчание его по латинскому обряду, двор его, состоявший из латинян же, внушили хитрому и подозрительному народу опасение, что венгры истребят его народность и веру". [81]Комментируя эти слова Нарушевича, И. Малышевский говорит, что эта неприязнь к Коломану доказывает именно прочность привязанности галичан к своей вере и народности и что не нужно было с их стороны особенной хитрости и подозрительности, чтобы видеть грозящую им опасность. К несчастью венгров, Андрей поссорился с герцогом Лешком, отнял у него Перемышль с Любачевом и возбудил в нем столь великую злобу, что он, вопреки узам крови, искал в России сильных неприятелей зятю. Таковым представился ему Мстислав Удалый, Новгородский, который в 1215 г. изгнал Коломана. Благодаря новым несогласиям между русскими князьями Коломан скоро опять возвратился в Галич и продержался в нем до 1219 г. Правление Коломана, с удовольствием смотревшего, по взятии Галича, на головы русских бояр, повергаемые к его ногам вместе с их золотыми цепями, не могло быть легким для Галича. Венгры выражали величайшее презрение к русским. Надменный барон "Филя", прибывший в 1217 г. для подкрепления Коломана, говорил о россиянах в пословицу: "Один камень избивает множество глиняных сосудов. Острый меч, борзый конь, и Русь у ног моих" [82].

Но не спасли его ни острый меч, ни борзый конь, когда в 1218 или в начале 1219 г. прибыл к Галичу Мстислав Удалый в союзе с Даниилом Романовичем, уже возмужавшим и теперь зятем Мстислава. К Галичу, кроме венгров, пришли ляхи и чехи: похоже было на крестовый поход, потому что при войсках находились знатные прелаты польские, такие, как известный Викентий Кодлубек, епископ краковский, также Иван Одровонж, каноник и канцлер, которые, однако, успели в пору убежать по разбитии Мстиславом венгерского войска. Галич взят Мстиславом, и сам Коломан с Соломией попались в плен и отвезены в Торческ, где и пробыли около трех лет. "И была в Галиче радость великая, — говорит летописец, — спас Бог от иноплеменников; ибо одни венгры и ляхи были побиты, другие взяты в плен, иные в бегстве
потонули, иных, наконец, побил простой народ, так что никто из них не ушел. Такова милость от Бога Русской земле" [83].

Жалко только то, замечает H. M. Карамзин, что Мстислав был более воин, нежели политик: был слишком доверчив и легко поддавался влиянию сильных и хитрых политиканов, допуская в последнем случае неблагоразумные поступки. Не любя мятежных галицких бояр и не любимый ими, Мстислав сначала хотел возвратить Галицию Даниилу, желаемому народом. Но некоторые хитрые вельможи, тайные друзья Венгрии, опасаясь, что Даниил Романович, если ему достанется Галич, не потерпит в них того самоуправства, которое уже полюбили они, засмотревшись на панов польских и венгерских, поселили в Мстиславе недоверие к зятю; представили ему, что Даниил возьмет Галицию как наследственное достояние Романовых детей без всякой особенной признательности и, с годами возрастая в силах, в честолюбии не уважит благотворителя. Один из таких крамольных бояр галицких — Судислав, плененный вместе с Коломаном и сумевший снискать особенную доверенность Мстислава, склонил его к миру, неожиданно выгодному для венгерского короля. Согласились, чтобы меньший сын Андреев, именем также Андрей, женился на дочери Мстислава, которой в приданое отец назначил спорную Галицию, а сам взял Понизье. H. M. Карамзин делает здесь основательное предположение, что Мстислав, заключая это несчастное условие, старался по крайней мере охранить чем-нибудь безопасность Церкви Греческой [84]. Во всяком случае Мстислав горько всю жизнь раскаивался в своем поступке перед Даниилом, думал исправить его, но не успел, скончавшись в 1228 г., после чего венгры захватили и Понизье. Как ни силился Даниил отнять у молодого Андрея Галич, последний продержался в нем до самой кончины своей в 1234 г. Теперь по единодушному призыву галичан Даниил стал княжить в Галиче, хотя венгры еще будут тревожить его здесь, иногда даже отнимать у него Галич для других русских князей, желая поддерживать раздробление и усобицы на Руси.
Интересно, как отнеслась к этим событиям римская пропаганда. Как ни был постыден договор Мстислава с Андреем 1221 г., папа не рад был ему. Когда король Андрей известил о нем Гонория III, прося по обычаю согласия на брак сына своего с дочерью Мстислава, Гонорий потребовал не исполнять договора под предлогом малолетства жениха и невесты и возвратить Галич Коломану, связанному клятвой водворить унию в Галиче. Лешек краковский также хотел, чтобы стол Галицкий остался за зятем его Коломаном, а не за братом Андреем. Отец последних, однако, не мог или не хотел исполнить требование папы, и Коломан с Соломией, возвратись из русского плена, уже не княжили в Галиче, хотя и могли бывать здесь при младшем брате Андрее в напрасном ожидании развязки вопроса о галицкой короне, пока, наконец, получили от отца, неизвестно, впрочем, когда, удел в Далмации и Кроации, зависевших тогда от Венгрии [85].
Доискиваясь связи Яцековой миссии с политическими обстоятельствами Галиции и теми лицами, на каких указывают доминикане и польские писатели, исследователь И. Малышевский пришел к предположению, что обстоятельства эти могли подготовить Яцекову миссию, что указанные лица могли иметь влияние на эту подготовку, но не могли еще вводить миссию в Россию, что, наконец, для самого открытия миссии последовала удобная пора в 1228 г., к которому и приурочивают начало ее другие источники.

Прибытие Яцека в Галицию доминиканские писатели относят именно ко времени княжения в ней Коломана и Соломин, которых он будто бы связал обетом девства в супружестве, утвердил в повиновении Римской Церкви и при которых основал здесь свои общества с костелами. Им же, особенно Соломин, приписывают доминикане содействие Яцековой миссии. В этих утверждениях И. Малышевский находит очевидные ошибки и вымыслы.

Прежде всего, Яцек не мог быть и начать миссию в Галиции во время княжения Коломана и Соломин: оно кончилось в 1219 г., а миссия Яцека началась не ранее 1228 г. Независимо от Яцека и притом тогда, когда он не был еще доминиканцем, принято Коломаном и Соломи-ей в 1214 г. обязательство повиновения Римской Церкви, утверждать в котором не было надобности Соломию, представляемую у ее биографов восторженной католичкой с ранних лет. Плодом этой восторженной набожности представляется у последних и обет девства в супружестве, принятый Соломией по собственной воле, а не по внушению Яцека. Вообще старание доминиканцев представить столько прославленную в польских религиозных сказаниях Соломию воспитанницей Яцека, по словам И. Малышевского, выражает только желание их прибавить лишний луч славы своему герою. Нарушевич, имея в виду кратковременное княжение Коломана в Галиции, на место его ставит отца Соломин — Лешка краковского пособником в поддержке Яцековой пропаганды. "Короткое властвование на Руси венгерца, — говорит  он немного оказало помощи к введению в ней религии римской. Более заботились об этом князья польские — Лешек Белый и его дочь Соломия, королева галицкая: они-то ввели в Русь и до Киева недавно основанный орден доминиканский, который под ревностным предводительством св. Яцека Одровонжа поляка много содействовал там к возвращению религии католической" [86].  Нарушевич, однако, сам подрывает свое предположение, полагая, что Лешек был убит уже в 1227 г., следовательно, за год до начала Яцековой миссии. Если бы даже убиение его можно было отнести к 1229 г. [87], то все-таки нельзя сказать, что он вводил Яцекову миссию во внутреннюю Русь — даже до Киева, так как власть его никогда не простиралась так далеко. Но если Коломан, Соломин и Лешек не могли быть непосредственными проводниками Яцековой миссии на Руси, то они могли, говорит И. Малышевский, подготовить ее, могли быть не чужды замыслам о ней [88].

Мысли о латинской пропаганде, обязательство которой приняли на себя вместе с галицким венцом Коломан и Соломин, не угасли, конечно, и по утрате ими этого венца и дождались Яцека. Почти трехлетнее пребывание Коломана и Соломин в русском плену в Торчеке (Киевской области) в 1219—1221 гг. могло еще распалить в набожной Соломин католическую ревность об обращении Руси, которая притом была родственна ей по матери Гремиславе, дочери одного из русских князей [89]. Хотя по возвращении из этого плена Коломан и Соломин уже не княжили в Галиции, но могли по временам живать в ней при младшем брате Коломана Андрее. В этом довольно жалком положении Коломану и Соломин оставалось отличаться и утешать себя услугами римской пропаганде, которых притом мтло поддерживать заступничество за них Рима, требовавшего возвращения им венца галицкого, по преимуществу ради наложенного на них при короновании в 1214 г. обязательства римской пропаганды на Руси. Помыслы о ней могли занимать их и в Кракове, где они, как полагает И. Малышевский, живали теперь еще чаще, чем в Галиции, и где участником этих замыслов мог быть и Лешек, столь признательный и покорный своему духовенству и Риму и также не оставлявший пока надежд на возвращение зятю и дочери галицкого венца. В эту же пору, т. е. между 1221 и 1227—1228 гг., мог сойтись, рассуждает И. Малышевский, со всеми ними в затеях пропаганды и Яцек, уже успевший приобрести громкую известность в Кракове и Польше и горевший ревностью пропаганды. Особенное значение ему при Лешеке, Коломане и Соломин мог придать столько покровительствовавший ему дядя Иван Одровонж, бывший еще в сане каноника канцлером при Лешеке, бывавший и в Галиче при Коломане и Соломин в 1218 г., а теперь еще более влиятельный как епископ краковский и вообще как член сильной тогда фамилии Одровонжей.

Но если таким образом возможно допустить, что Яцек, поддерживаемый Лешеком, Ко-ломаном и Соломией, мог замышлять пропаганду еще при жизни Лешека до 1228 г., то понятно также, почему до этого года он не мог открыть самой миссии в Галицкой Руси. Только в этом году скончался Мстислав Удалый, который, отдав в 1221 г. зятю своему Андрею венгерскому Галич, выговорил, однако, как полагает H. M. Карамзин, неприкосновенность Православной Церкви. Но с 1228 г., когда по смерти Мстислава Андрей еще более укрепился в Галиче, занял даже Понизье, для пропаганды и Яцековой миссии настала пора более привольная. И хотя не было уже Лешека, а смерть Мстислава не возвратила Коломану и Соломин галицкого венца, но сам Андрей с галицким венцом перенимал от них обязательство римской пропаганды и, следовательно, должен был поддерживать Яцека, если последний явился теперь в Галиции с своими доминиканцами.

Таким образом, можно с большею вероятностью предполагать, учитывая изложенные политические обстоятельства, что Яцек с своею миссией мог явиться на территории Галицкой Руси не ранее 1228 г. как самого благоприятного момента для распространения здесь латинства.

Каковы же были успехи римско-католической пропаганды Яцековой миссии в Галиции? Если доверяться вполне доминиканским сказаниям и существующим у них преданиям о миссии Яцека Одровонжа, то можно, конечно, представить успехи пропаганды весьма значительными. Например, Бзовий и Ходыкевич прямо утверждают, что Яцек, прибыв в Галиц-кую Русь, "просветил" ее монашеством. Между тем дело обстоит совершенно иначе. Сказания доминиканцев, находясь во взаимных и хронологических противоречиях, доказывают лишь то, что в данном случае мы имеем дело с материалом весьма подозрительным, решительно не позволяющим основывать на нем прочные выводы. Судя по описаниям подвигов и успехов пропаганды, как они излагаются в орденских источниках, невольно спрашиваешь, замечает Малышевский, каким образом доселе весь мир не покорен папству. Это, кажется, должно бы быть, если бы не оказывалось, что огромная часть рассказов о подвигах и успехах римско-католической пропаганды — не более как легенды, даже намеренно сложенные и пущенные в ход вымыслы [90]. Так, ничем не подкрепляются, например, сказания орденских источников о костелах и монастырях, .основанных здесь Яцеком, кроме позднего доминиканского предания. Мы, наоборот, из древних источников знаем, что в Люблине, например, как упоминалось выше, почти до конца XIII ст., по единогласному утверждению польских летописцев, латинских костелов вовсе не было. Ученый и трудолюбивый исследователь истории Галицкой Руси Д. Зубрицкий собрал из местных памятников и привел в систему точную хронологию основанных в Галиции латинских церквей, по которой древнейшие из них не восходят далее конца XIV в. Список этот подлинный и официальный находится в архиве главной Львовской капитулы. Из него выясняется, что древнейший латинский костел основан был в Глинянах в 1397 г. и, следовательно, в царствование Ягела; другие же — гораздо позже, как, например, в Куликове — в 1399 г., в Бугаче — в 1401 г. и т. д. А где не было костелов, там, справедливо замечает Д. Зубрицкий, не могло быть и епископства. Следовательно, заключает он, если в столь обширной Львовской архиепиСкопии до 1397 г., в котором основан первый приходский костел в Глинянах, не было ни последователей латинской веры, ни костелов, то как же могли они быть почти двумя веками ранее? Что же касается монастырей, то самый древнейший — францисканский монастырь Святого Креста; доминиканцы же явились гораздо позже [91]. Если же могли быть здесь латинские костелы, например, при Андрее, когда открылась Яцекова миссия, то они отняты были теперь, полагает И. Малышевский, у православных, как и в 1214 г. при Коломане и Соломин. Конечно, от ревности Яцека или вообще доминиканцев можно ожидать замысла об основании своего костела с монастырем, но он мог быть только одним из таких костелов, которые и впоследствии основывались на Руси доминиканцами, францисканцами, иезуитами как стоянки или опоры для видов будущей пропаганды. Прихожанами его могли быть разве пришлые в Галицию римо-католики из венгров и поляков, не прозелиты из русских. И замечательно, что тогда как таких прозелитов, приобретенных будто бы Яцеком в Киеве, биографы его называют даже по именам и родам, в Галиции не сумели они подыскать ни одного даже имени или рода, так что заставляют Яцека утверждать в повиновении Римской Церкви только Коломана и Соломию, остальную же Русь вообще только просвещать [92].

Помимо своих утверждений об основании Яцеком костелов и монастырей, доминиканцы говорят еще о латинской епископской кафедре в Галиции как новом доказательстве успехов его миссии и о епископах, поставленных по рекомендации или старанию его и Соломин. Так, Бзовий называет Бернарда из Кремы, рекомендованного будто бы в Львовские епископы Яцеком еще в 1208 г. и замученного здесь язычниками. Окольский называет еще другого Бернарда в 1217 г., также мученика. Но эти, не заслуживающие опровержения доминиканские сказания о епископах, по замечанию И. Малышевского, показывают только, как странны бывали промахи историков Яцека и русской миссии [93].
Затем называют еще Герарда (около 1232 г.), назначенного Григорием IX в русские бискупы будто бы по просьбе русских, старанию Соломин и по умножении Яцеком латынян на Руси, но его назначают большей частью для Киева, а не для Галича, поэтому мы не станем останавливаться на этом сказании. Большего интереса для мысли о латинской кафедре в Галиции заслуживает булла Григория IX, писанная в 1232 г. к архиепископу гнезненскому и епископу краковскому и плоцкому, с вопросом: полезно ли будет перенесение кафедры из Галича в Львов? Хотя могут быть сомнения касательно подлинности этой буллы [94], но и допустив ее, мы все же найдем в булле Григория лишь проект латинской кафедры в Галиции для епископа еще будущего, для которого притом Галич не считался местом безопасным, между прочим, от схизматиков, несмотря на то, что здесь властвовал латинский государь Андрей. Таким образом, не только вероятно, но совершенно несомненно, замечает И. П. Филевич, что до 1232 г. на Руси никакого католического епископа не было. Посылая 15 марта 1233 г. два письма "братьям проповеднического ордена на Руси", Григорий IX в одном из них дает им до прибытия папского легата особенные преимущества насчет разрушения от некоторых важных грехов.

Следовательно, еще в 1233 г. папа лишь собирался отправить туда своего легата, а в булле 12 мая 1234 г. видим опять жалобы папы на немногочисленность деятелей католической пропаганды, вынуждающую его снова предоставить доминиканцам особенные полномочия [95].

Можно теперь, кажется, на основании всего сказанного с полным ручательством сказать, что латинская пропаганда Яцека в Галиции была безуспешна; более того, она была противна и крайне обременительна для здешних православных, о чем так красноречиво свидетельствуют буллы папы Григория IX, ярко определяющие характер отношений галицких и соседних русских к латинству и латинской пропаганде. Для иллюстрации приведем здесь наиболее характерные.
В булле от 1231 г. папа Григорий IX поставляет на вид некоторым высшим духовным чиновникам в Польше, в том числе провинциальному приору доминиканского ордена, что, "по слухам, польские владельцы изобрели новый род угнетения бедных, а именно: они поручают им стеречь бобров и соколов, и если эти последние, увлекаемые естественным инстинктом свободы, оставят прибытные места своих гнезд или потеряется какое-либо из детенышей их, то владельцы облагают бедных поселян пеней в 70 марок, а это для последних служит источником вечной погибели. Ибо, не стерпя такого беззаконного и неслыханного рабства, бедняги эти переходят к зловерию русских и пруссов, убегая от сожительства с верными, т. е. римо-католиками". В заключение папа поручает указанным духовным лицам унимать жестоких владельцев угрозою отлучения. В булле от 1232 г. к архиепископу гнезненскому и провинциальному приору польских доминиканцев папа поручает им угрозой церковного суда отклонять польских князей во время междоусобных войн своих от призыва к союзу русских и других врагов католической веры, которые среди войны совершают многие бесчиния и, как люди, не знающие пути Господня, даже разоряют католические церкви [96].

В этих буллах Григория IX для нас прежде всего очень важен самый факт их адресации к главным представителям доминиканского ордена; он служит прямым показателем того, что дело пропаганды латинства в Галицкой и соседней Руси было вверено Римом преимущественно доминиканцам, почему именно им и поручается справляться со всякими обстоятельствами, имеющими то или иное отношение к их прямому делу. Вместе с тем эти буллы Григория IX являются новым подтверждением действительного существования организованной доминиканской миссии для Руси в ту именно пору, к какой приурочивается миссия Яцека его биографами.

Но, главным образом, церковно-историческая ценность этих булл заключается в том, что они раскрывают нам и красноречиво доказывают, насколько, действительно, преувеличены или просто вымышлены сказания доминиканцев о громких успехах своей пропаганды. Миссия эта, по буллам папы Григория IX, сопровождалась очевидными и резкими обнаружениями полного нерасположения русских к латинству и латинской пропаганде и твердости их в своем Православии. Наконец, характерно и замечательно в этих буллах то, что папа нигде, при всей склонности католиков к преувеличениям, не мог похвалиться успехами пропаганды; наоборот, с большой горечью он сознается и констатирует факт массового отлива людей, особенно из низших слоев, которые бросали тогда польское латинство ради русского Православия. Говорить же о том, что галичане "просвещены" и обращены были из язычества в христианство Яцеком, как уверяют некоторые римо-католические писатели, было бы в высшей степени нелепо, зная то, что христианство в форме греко-восточного исповедания насаждено здесь еще свв. братьями Кириллом и Мефодием и окончательно утверждено Владимиром Святым и его преемниками.

2. Действительные попытки пап подчинить своей власти
православных Галицкой и соседней Руси и борьба с ними
в рассматриваемый период

Покушения Рима совратить Русь в католицизм начинаются еще до принятия ею христианства, когда послам папы к Владимиру Великому с предложением крестить Русь по латинскому обряду этот князь ответил: "Идете опять, яко отци наши сего не приям суть" (Лавр. лет.). Несмотря на обращение Руси в христианство, означенные покушения продолжаются через всю нашу древнюю историю, преимущественно же во всех затруднительных обстоятельствах. Граф Д. А. Толстой в своем капитальном сочинении "О римском католицизме в России" насчитывает в период времени с XI по XVI в. до 25 разных папских посольств и посланий к русским князьям и народу с целью совращения их в латинскую веру; но все они остались без успеха, подобно настоятельному призыву папы Иннокентия IV к великому князю Александру Невскому в 1248 г., на который последовал ответ: "Мы знаем истинное учение Церкви, а вашего не приемлем и знать не хотим" [97].

Рядом с этими усилиями Рима не было недостатка в различных публичных приказах пап о крестовом походе против русских схизматиков [98], о низложении православных епископов с их кафедр, предложенном, например, папою Григорием XI в 1372 г. краковскому епископу в следующих словах: "Апостольским распоряжением поручаем и приказуем твоему братолюбию всех и каждого из епископов Русской земли: в гг. Галиче, Перемышле, Холме и Владимире, которые окажутся схизматиками, совершенно отдалять властью апостольскою от их церквей и епископий" [99]. Во всех затруднительных обстоятельствах России, при всех ее бедствиях папы обещали русским склонить к помощи другие государства, но под условием, чтобы Россия обратилась в католицизм. В 1075 г. знаменитый папа Григорий VII, воспользовавшись просьбой сына великого князя Изяслава, просил польского короля восстановить Изяслава на престоле с тем, разумеется, чтобы он, почувствовав все могущество папы, обратился к Риму. Папа Александр III послал на Русь (в 1164—1166 гг.) епископа как бы для того только, чтобы узнать весьма известное Риму различие м"жду вероисповеданиями греческим и католическим. Но митрополит Иоанн, обличив в самых скромных выражениях несостоятельность римского учения, уклончиво советовал папе обратиться для лучшего разрешения этого вопроса к патриарху Константинопольскому, главе Православной Церкви на Руси. "И подобает твоему священству, — писал он Александру, — патриарху Константинограда, и твоему брату по духу, послати и всякое тщание показати, да разрушатся соблазны и в едино нам единении были и возглаголание духовно" [100]. В 1169 г. снова были послы от папы; но самые сильные попытки римского двора в распространении латинства на Руси относятся к первой половине XIII в
С конца XII в. римские папы стали обращать особенное внимание на южные и северные славянские народы для церковного соединения их с римским престолом.  Так, известный всему христианскому миру папа Иннокентий III в 1199 г. вступил в сношения с болгарами. Вслед за болгарами сербский князь Волкан в 1198 г. обращался к папе Иннокентию III с просьбой прислать римского легата для церковного устройства в своей державе. Наконец, дошла очередь и до Южной и Юго-Западной Руси. Поводом к тому было завоевание Цареграда крестоносцами в 1204 г. Хотя греки не подчинились римскому престолу, но все-таки у них была теперь заведена латинская иерархия вместо прежнего греческого патриархата, которому повиновалась вся Русская Церковь. В 1201 г. в Ливонии основан был орден меченосцев с целью мечом и огнем распространять папство, между прочим, и среди русских, а в 20-х гг. того же столетия татары начали опустошать Россию.

Казалось, политические обстоятельства и успехи католицизма в иных странах должны были содействовать успеху пропаганды; католицизм торжествовал, а Русское государство, по-видимому, погибало и Православие должно покорно склониться перед папством. Так думал Иннокентий III. "Мы радуемся, — писал он Балдуину, — о Господе, Который ниспровергает гордых и оказывает Свою милость смиренным, что Он соизволил совершиться через тебя чуду для славы твоего имени, для чести и преуспения апостолического престола, для пользы христианства. Принимаем тебя, твои земли и твоих подданных под особенное покровительство св. Петра и приказываем защищать твою империю всем прелатам, князьям и всему христианству. Всему крестовому ополчению повелеваем охранять и поддерживать Константинопольскую империю, обещая за это отпущение грехов. С того времени, как царство греков отпало от послушания апостолическому престолу, оно падало все глубже, пока, наконец, справедливым судом Божиим не было приведено от гордыни к смирению, от неповиновения к послушанию, от схизмы к католицизму. По сему увещеваем тебя держать Греческую Церковь и Константинопольскую империю в подчинении апостолическому престолу, так как Бог подчинил их ему Своими велениями. Таким образом и сам ты вернее удержишь в своих руках государство" [101].

В самый год завоевания этой православной столицы на Востоке явился к Галицкому князю Роману Мстиславичу легат папы Иннокентия III с предложением перейти в латинство и с обещанием за то расширить его области и дать ему королевское достоинство. После безуспешных уверений князя в превосходстве предлагаемой ему латинской веры легат пробовал затронуть честолюбие его, сказав, что если он подчинится папе, то папа сделает его королем и мечом Петра покорит ему многие земли. Кенигсбергская летопись под 1205 г. сообщает: "„Таже и папа, слышав, яко Роман угре и ляхи победи и всю Русь под себе приведе, ела к нему свой посол, намовляти в латинскую веру свою, обещавая ему грады и королем в Руси учинити. Роман же препирашеся от письма, а они не срамляяся належаху ему ласковыми словесы. Единою же мольящу послу тому к Романови, како папа мочный и может его богата, сильна и честна мечем Петровым устрои-ти, изъяв мечь свой, рече послу: "Такий ли то мечь Петров у папы. Иж имать такий, то может городы давати, а аз, доколе имам и при бедре, не хочу куповати ино кровию, якоже отцы и деды наши размножили землю Русскую" [102].

Действительно, смелый Роман, отвергнув предлагаемое покровительство папы, скоро показал свою независимость и перед поляками. Вслед же за тем Роман Мстиславич, как самодержец всей Руси, решил предупредить замыслы папы и поляков, воспрепятствовать проникновению на Русь католичества, изгнать поляков из русских пределов и оградить Русь от наплыва папских миссионеров. Он собрал много войска со всей Руси, Литвы и Подлясья и пошел войной на поляков, угрожая не только изгнать ляхов из русских пределов, но и в самой Польше истребить имя латинян и их обряд. Он достиг бы этого, если бы не был коварно убит поляками, внезапно напавшими на него во время начатых переговоров под Завихостом в 1205 г.

С устранением греческого патриархата в Цареграде папа Иннокентий III Viterbii Nonis Octobris anno X, т. е. 1207 года, издал свое послание ко всему духовенству и мирянам на Руси, в котором настоятельно убеждает Русь возвратиться на путь истинный, ибо Церковь есть едина, власть над нею вручена апостолу Петру, которого он, папа, есть преемник: Греческая империя и почти вся Греческая Церковь покорилась уже апостольскому седалищу и смиренно приемлет его повеления; не безрассудно ли будет, если часть (т. е. Русь) не будет согласоваться с целым. Дальше папа говорит: "Посылаю кардинала Виталиса, чтобы он дочь привел к матери и член ко главе...". Об этом посольстве или намерении только папы Иннокентия III прислать в Россию посольство свидетельствует сохранившееся доселе в Ватиканском архиве послание. Оно напечатано в Historia Russiae monumenta Тургенева (т. l, c. S) [102-а]". В 1227 г. папа Гонорий III писал ко всем русским епископам, приглашая их принять унию [103].

С этих именно времен, как мы уже имели случай говорить выше, римские первосвященники для достижения желаемой ими цели стали отправлять на Русь не только своих легатов, но также большое число миссионеров из монахов доминиканского и францисканского орденов. При малолетних сыновьях Романа Данииле и Васильке Галич снова сделался жертвой венгров, которые посадили в нем своего королевича Коломана. Явились латинские священники и монахи и выгнали из города православное духовенство, из православных церквей сделали костелы, а народ стали принуждать к латинству. В 1220 г. Мстислав Удалый снова избавил Галич от венгров, но сам испортил свое благое дело, выдав свою дочь замуж за брата Коломана и отдав Галицию за нее в приданое. После его смерти (1228) здесь опять началось усиленное распространение латинства. Венгерские королевичи, сидевшие в Галиче, проводили с собою римских епископов, папы прямо обращались к русским князьям, предлагая им соединение Церквей и, наконец, в 1234 г. на самых границах Руси в г. Опатове возникло католическое епископство под названием русского.

По свидетельству Богухвала, Генрих Бородатый, князь силезский, решился испросить в 1234 г. у папы разрешение на учреждение русского епископства в Опатове, близ Люблина. Папа согласился на это желание, и Готгард, аббат Опатовского цистерского монастыря, наименован был епископом. Впоследствии оно присоединилось к епископии Любушской. Круг деятельности этого епископства, его область послужили предметом спора между двумя известными учеными Зубрицким и Мацеевским.

После смерти Мстислава Удалого, как мы сказали, в Галиции опять началось усиленное распространение латинства. Гонение на греко-славянское исповедание облегчилось в начале 1240-х гг., после того, как Галицким престолом завладел опять русский князь, сын Романа — славный Даниил Романович.

В правление этого знаменитого князя для римско-католицизма представляются весьма удобные обстоятельства, почему и наблюдаются серьезные попытки пап к подчинению Галицкой Православной Церкви апостольскому престолу. Как известно, начиная с первой половины XIII ст., т. е. с захвата Константинополя крестоносцами, стало усиливаться влияние латинского Запада на Галицкую Русь, смежную с уграми и поляками. Политическое могущество римских пап и церковное влияние их на дела Европы, особенно же раздавание ими королевских венцов, обратило на них внимание Галицкого князя Даниила Романовича, находящегося уже в фамильной связи с королевскими дворами Угор, Польши и даже потом с ракузскими герцогами.

Исторические события, которые переживала тогда Русь, теснимая татарами, вынудили Даниила обратиться за помощью к папе, отважиться на крайне решительный шаг. Он первый из русских князей послал своего святителя Петра на Лугдунский собор (1245 г.), где, склоняясь признать главенство римского папы, испрашивал помощи против врага всего христианства. Об этом тайном посольстве пишет одна современная английская летопись. Говоря о русском архиепископе Петре, она, однако, нисколько не упоминает о том, кем он был прислан и для чего явился на Лугдунском соборе. Надо полагать, что русский святитель Петр нарочито скрывал причину своего посольства, чтобы не обратить внимания татар на князя Даниила, вступающего в договор с главою Римской Церкви против варварских покорителей всей Руси.

На Лугдунском соборе святитель Петр, по свидетельству Буртонского летописца, подал подробное известие о татарах, о происхождении их, вере, обычаях и отвечал также на предложенные ему вопросы. Таким образом, Западная Европа получила первое подробное известие о татарах от Галицкого святителя Петра, вследствие чего папа Иннокентий IV отправил из Лугдуна францисканца Иоанна Плано-Карпино с пятью монахами того же чина через Польшу и Русь к татарскому хану в Каракорум, в Монголии, где было местопребывание Чингис-хана и его преемников.

Кроме своего посольства к татарскому хану, Плано-Карпино имел еще письма и поручения от папы Иннокентия IV к нашим князьям и к высшему русскому духовенству, касающиеся примирения Южно-Русской Церкви с Римским престолом. Даниил, в свою очередь, когда возвращались папские послы от татар, также послал папе от себя письма со своими послами. Таким образом, начиная с 1246 г. завязалась усиленная переписка между римскою столицею и Галицким князем Даниилом. У Петрушевича приводятся важнейшие послания римских пап к галицкому князю Даниилу, которого они еще прежде коронации титулуют королем Руси.

Из переписки видно, что князь Даниил, подобно тому, как и византийские императоры, сознавая необходимость помощи Запада, готов был признать верховную власть Римского первосвященника, но никогда не был в состоянии, без соизволения русского духовенства и вельмож, пожертвовать греко-славянским обрядом в интересе политики, о чем даже ничего не упоминается в папских посланиях [104].

Эта переписка и переговоры между князем Даниилом и Римским престолом продолжались до 1249 г., когда, по сообщению Рейнальда [105], епископ Альберт, присланный папою Иннокентием IV для управления русским духовенством, был принужден оставить Русь, ибо князь Даниил, ожидая совершенно напрасно помощи Запада, стал, кажется, опасаясь татарской мести, прекращать свои сношения с Римом. О таком разладе между южно-русскими князьями и Римским престолом около 1248 г. красноречиво свидетельствует тот весьма важный факт, что князь Даниил с братом своим Васильком отправили епископа Кирилла для утверждения в митрополичьей власти в Грецию, а не в Рим, т. е. через Угры в Никею, где жил тогда Цареградский патриарх Ма-нуил II, и там же поставлен в митрополиты; в 1250 г. он уже находился в Киеве.

Разлад между князем Даниилом и Римским престолом продолжался недолго; их сближению много содействовали соседние королевские дворы Угор и Польши, особенно же на сей раз угорский король Бела IV. Помимо всего этого, к осени 1252 г. литовский князь Миндовг, крестившись, был помазан, по приказу папы Иннокентия, Холмским епископом в литовские короли. И князь Даниил, кажется, частью уже для угождения своему честолюбию, частью еще больше, как полагает Петрушевич, для охранения русских областей от нападений своих крещеных и некрещеных соседей, склонился принять присланный ему королевский венец Римским первосвятителем по примеру галицкого короля Коломана и, таким образом, первый из всех русских князей вступил в разряд европейских государей, подчиняясь на краткое время влиянию Запада. В следующем, 1253 г., на северо-западной границе Галицкой Руси, в г. Дорогичине, папский легат Опизо короновал князя Даниила в достоинство Галицкого князя.

Вышеизложенные рассуждения об отношениях князей Галицкой Руси к Римскому престолу и коронации князя Даниила были основаны на западных письменных источниках, в которых мы не могли не заметить тенденциозного освещения этих отношений, возвеличивающих римских пап. В них более наблюдаются, безусловно, выгодные для пап свидетельства о заботах Даниила снискать помощи и единения у Римского престола. Совершенно иное повествуется в современных галицких и волынских летописях. Волынский летописец подробно описывает, что сам папа усиленно заботился о привлечении Даниила к унии и опровергает мнение тех, которые утверждают, будто, наоборот, князь Даниил искал у папы такой унии. Под 1255 г. в Ипатьевской летописи принятие Даниилом Галицким королевской короны описывается так: "Опиза (папский легат) прииде венец нося, обещаваяся, яко помощь имети ти от папы. Оному же (Даниилу) одинаково (по-прежнему) не хотящу и убеди его мати его, и Болеслав (король польский) и Семовит Мазо-вецкий, и бояре Лядские, рекуще: дабы приял бы венец, а мы есьмы на помощь против поганым. Он же венец от Бога прия от церкви святых Апостол и от папы Иннокентия и от всих епископов своих. Иннокентий бо кляняше тех, которые хулят веру грецкую правоверную и хотящу ему собор творити о правой вере в единение Церкви", т. е. для соединения Церквей [106].

Из этого свидетельства видно, что папа не только не порицал греческую веру, но и проклинал тех, которые дерзали хулить эту веру, и желал собрать Собор для соединения Церквей не на основании притязаний Рима, а на тех положениях и условиях, какие укажет Собор. Но, как показали последствия, такого Собора, где бы присутствовали греки, римляне и русские, в это время не было.

Татары — главные виновники обращения князя Даниила к Римскому престолу — сразу же взволновались, когда услышали о том, что недавно посетивший орду князь Даниил, короновавшись, вступил в союз с Западом, для чего стали собирать свои войска, чтобы отомстить своему вероломному даннику. Будучи лишен обещанной помощи Рима и западных государей, Даниил усмотрел теперь всю опасность, которую он предвидел, когда первым папским послам, не решаясь еще принять поднесенной ему королевской короны, говорил: "Рать татарская не пристает зле живущи с ними; то како могу прияти венец, без помощи твоей" (т. е. Римского папы). Нет ничего удивительного в том, что король Даниил под напором татарских полчищ и, без сомнения, возникшей домашней реакции русского духовенства и бояр был принужден возможно скорее порвать всякие сношения с папою, во избежание грозящих вспыхнуть внутренних и внешних бедствий. Король Даниил, как полагает Петрушевич, прекратил свои сношения с кончиною папы Иннокентия IV, последовавшей 7 декабря 1254 г., ибо наследник его, папа Александр IV, своим посланием Datum Neapoli II Nonas Martii/anno/primo (1255) позволяет уже литовскому королю Миндовгу воевать regnum Russiae ipsiusgue in habitatores in infidelitates devio constituios и завоеванные части Руси присоединить к своей державе [107].

Факт коронации князя Даниила в г. Дорогичине папским легатом толкуется обыкновенно нашими историками как чисто дипломатический шаг со стороны Даниила с целью побудить Римского папу организовать крестовый поход против татар; и так как обещанный крестовый поход не был организован, то всякие сношения Даниила с Римским папой по политическим и церковным вопросам вскоре совершенно прекратились и никаких следов от этого мероприятия Даниила не осталось.

Несмотря на всякие попытки Римских пап насадить католичество в Галицкой Руси, Православие оставалось, однако, господствующим на юго-западе и стояло твердо до самого пресечения рода галицких князей. Последним верховным государем Галицко-Русской земли, хотя уже сильно урезанной в своих размерах и границах, был Мазовецкий князь Болеслав Тройденович, праправнук Даниила Романовича.

После Болеслава Тройденовича, отправленного местными боярами за его преданность католицизму, Галицко-Русское государство подверглось последовательному нашествию поляков под предводительством польского короля Казимира III Великого, и Галиция была присоединена к Польше, в то время как остальные части Галицко-Русского государства (Волынь) отошли под власть Литвы (1340).

Теперь, когда Галицкая Русь перешла в руки иноплеменников, Православие подвергалось страшной опасности: употребляли насилие для искоренения его и замены римским католицизмом, но, видно, еще сильна была вера в народе. На насилие он отвечал насилием, и Болеслав Мазовецкий был отравлен главным образом за то, что посягнул на православную веру. Казимир, пришедший после него, был принят на условиях уважения к господствующей религии, но на стороне Казимира была сила, притом он прекрасно понимал, что при различии веры никогда не произойдет слияния русских с поляками, а, следовательно, власть его в Галиче не будет прочной. Исследователи церковной старины единогласно утверждают, что фанатический Казимир беспощадно переделывал русские церкви в костелы.
После смерти Казимира Галиция вместе с Польшей перешла во власть венгерского короля Людовика, который отличался необыкновенной преданностью католицизму и употреблял все силы для его распространения. Известно предложение, которое он сделал грекам, в то время просившим помощи против турок: Людовик находил возможным помочь им только под условием подчинения их Римскому престолу; последний не остался неблагодарным, и Людовик был награжден титулом Signifer Ecclisiae [108]. Ясно, конечно, каковы могли быть отношения этого короля к православным Галицкой Руси. Действительно, Людовик Венгерский, приступая к утверждению здесь латинства, для большего успеха передал Галицию в ленное владение польскому Мазовецко-му князю Владиславу Опольскому, такому же ревностному католику. Владислав в свою очередь обратился к францисканцам, всячески им покровительствовал, подарил им свой дом во Львове, позволил русскую церковь Честного Креста переделать в латинский костел и, заботясь о быстром совращении русских, вместе с Людовиком испросил разрешение папы на учреждение латинской архиепископии в Галиче и трех епископий в Перемышле, Владимире и Холме. Буллой Григория XI "Debitum pastoralis oííiccib 13 февраля 1375 г. была установлена организация Католической Церкви в Галиции. Таким образом, с 1376 г. латинство уже имело в Галиции свою архиепископию и 3 епископий, а потом уже братья доминиканцы с благословения папы завели (с 1381 г.) в ней инквизицию.

Итак, буллой папы Григория XI от 1375 г. сообщена была Католической Церкви в Галиции известная организация, при существовании которой католическая пропаганда должна бы пойти успешнее. Однако надо сказать, что все меры, какие только предпринимали папы и польские короли к окатоличению Галицкой Руси, разбивались о непоколебимую приверженность к Православию русских галичан, ревниво охранявших вместе с Православием свою национальную самобытность.

Судя по той страстно-напряженной деятельности, какую обнаруживали Казимир и Людовик с Владиславом Опольским, Римская курия и ее бесчисленные агенты, можно бы подумать, что Православие исчезнет в Галицкой Руси бесследно, что зальют его до самого края те волны, которые со всех сторон на него нахлынули. Но оказалось далеко не так. Коренные русские поселенцы Галиции в массе своей (за исключением небольшой части) до сих пор остались чуждыми католицизма. Как скала, рассекающая все набегающие на нее волны и с шумом отбрасывающая их, Православие удивительно выдерживало, да и теперь еще выдерживает все могучие напоры католического мира в этой исконно русской стране.


[68]Зубрицкий Д. История Галицко-Русского княжества, т. III, с. 17, прим. 10.
[69]Чистович И. Цит. соч., ч. 1, с. 9—10.
[70]Проф. Е. Голубинский. Цит. соч. т. I, 2-я пол., с. 700.
[71]Малышевский И. И. Доминиканец Яцек Одровонж-мнимый апостол земли Русской. -ТКДА, 1867, т. 2, с. 25—26.
[72]Письмо Бруно издано с переводом и примечаниями Гильфердингом в "Русской беседе", 1856, кн. 1.
[73]Проф. Е. Голубинский. Цит. соч., т. I, с. 187—189; Малышевский И. Цит. ст., с. 35—36; Vitae S. Romuald!, сарр XXVI et XXVII, (у Миня Patr L., t. 144, p. 976 sqq).
[74]Тождество Бруно и Бонифация, решительно признаваемое Гильфердингом, доказывается особенно тем, что: 1)  оба  представляются  родственниками  императора  Оттона  III;  2)  они объединялись еще писателем XI в. (Адемаром), у которого Бруно усвояются черты жизни, приписываемые  Петром  Дамиани  Бонифацию; 3) а  также  глубокими  почитателями  Войтеха-Адальберта, вдохновляющимися его миссионерскими и аскетическими подвигами. Позднейшие и современные латинские писатели то разделяют их, чтобы побольше иметь апостолов латинства на Руси, то отождествляют, чтобы искуснее доказать латинское апостольство на Руси по крайней мере одного лица (См.: Малышевский И. Цит. ст., с. 36).
[75]Малышевский И. Цит. ст., с. 49—50.
[76]Там же, с. 59—60.
[77]Подобные женитьбы бывали тогда нередко; малолетних жениха и невесту только пока обручали.
[78]Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. III, гл. V, с. 101.
[79]Там же, с. 101, 102.
[80]Малышевский И. Цит. ст., с. 63.
[81]Naruszewiez, Nistor. narodu polsk. T. IV, c. 129.
[82]Карамзин H. M. Цит. соч., гл. VI, с. 109.
[83]Ипат. летопись, с. 162.
[84]Карамзин Н. М. Цит. соч., гл VI, с. 111, 112; Малышевский И. Цит. ст., с. 64, 65.
[85]Naruszewiez. Цит. соч., т. IV, с. 140—141; Карамзин Н. М. Цит. соч., гл. VI, с. 112; Малышевский И. Цит. ст., с. 65. Нарушевич допускает возвращение Коломана из плена в Галич, но затем скорое изгнание его отсюда недовольными галичанами и Даниилом в 1222 г. (См. его ст., прим. 251).
[86]Naruszewiez. Цит. ст. Т. IV, с. 220.
[87]Так показывает Ипат. летопись за 1227 г. — у Длугоша.
[88]Малышевский И. Цит. ст., с. 67.
[89]По одним данным — Александра Всеволодовича Бельзского, по другим — Ярослава Всеволодовича.
[90]Малышевский И. Цит. ст., с. 33.
[91]Зубрицкий Д. Критико-историческая повесть временных лет Червонной, или Галицкой, Руси. М., 1845, с. 59, прим. 35.
[92]Малышевский И. Цит. ст., с. 72.
[93]Там же, с. 73.
[94]Сомнения эти возбуждает упоминание в булле о татарах, о Лемберге, основанном, по мнению некоторых, позже, о Владиславе Опольском, так как около 1232 г. известен в Польше Владислав Одонич, а Опольский — позже (См.: Малышевский И. Цит. ст., с. 73).
[95]Филевич И. П. Борьба Польши и Литвы — Руси за Галицко-Владимирское наследие.
1890, с. 125, 126; срав.: Малышевский И. Цит. ст.
[96]См. эти буллы в Mist. Russiae monumenta. (Малышевский И. Цит. ст., с. 76).
[97]Толстой Д. А. Римский католицизм в России. СПб., 1876, т. I, с. 3—7.
[98]Папа Александр IV дал в 1258 г. (не ранее, во всяком случае, 1257 г.) указ Оломунецко-му и другим епископам стараться заставить князя Галицко-Владимирского Даниила силою оружия подчиниться Риму (Turgen, I, N XCV). Упомянутое призвание brachiis secularis против короля Даниила не осуществилось, ибо оно требовало бы снова крестового похода, а кончилось на воззваниях подобного рода к соседним западным государям к завоеванию Юго-Западной Руси, отказавшейся от церковного соединения с Римом. С такой целью писал папа Урбан IV 4 июня 1264 года, т. е. за два года перед кончиной князя Даниила, предлагая Богемским государям идти войной против схизматиков русских и литовских (Theiner. I, N 149). Венедикт XIII двумя посланиями к польским епископам в 1340 и 1352 г. открывал крестовый поход против русских и щедро рассылал индульгенции всем, кто изъявлял желание служить в этом походе, возлагавшемся на короля польского Казимира. (Петрушевич. Исторические известия о церкви св. Пантелеймона близ города Галича, с. 67, 68).
[99]Naruszewiez. Цит. соч., т. VIII, с. 270; см. также статью об учреждении латинской епископии в русских областях в: Холмский месяцеслов 1872 г., с. 59.
[100]Памятники российский словесности, с. 209—211. Цит. по: Толстой Д. А. Римский католицизм в России, с. 4—5.
[101]Pichler A.  Geschichte der kirchlichen  Trennung zwischen dem Orient und  Occident. München, 1864, I, c. 309 (Цит. по: Филевич, Борьба Польши и Литвы — Руси за Галицко-Владимирское наследие, с. 122).
[102]Кенигсбергская летопись (Библ. Российск. истор., ч. 1. СПб., 1767, с. 300; см.: Проф. Е. Голубинский. Цит. соч., т. I, с. 491, прим. 1.
[102-а]Проф. Е. Голубинский. Цит. соч. т. I, с. 490.
[103]Там же, с. 491.
[104]Петрушевич. Исторические известия о церкви св. Пантелеймона близ г. Галича, с. 57—59.
[105]Annal. Eccl. под 1249 г., № 15 (См.: Петрушевич. Цит. соч.).
[106]Ипат. летопись под 1871 г., с. 548—549.
[107]Петрушевич. Исторические известия о церкви св. Пантелеймона близ г. Галича, с. 66— 67.
[108]Смирнов. Цит. соч., с. 145, 146.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования