Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

М.Д.Приселков. Нестор летописец (начало). [история Церкви]


I

Постановка темы.

До нас дошли два произведения конца ХI века, — оба обширные по своим размерам и во многом весьма драгоценные по содержанию: ,,Чтение о житии и о погублении блаженную страстотерпцю Бориса и Глеба" и ,,Житие отца нашего Феодосиа, игумена Печерскаго монастыря", — принадлежащие перу монаха Киевопечерского монастыря Нестора.

Никто никогда не сомневался в авторстве Нестора в отношении этих двух произведений, и, хотя во всяком другом случае мы бы уже располагали даже не одною попыткою, на основании двух произведений, дать характеристику литературной деятельности и историко-литературную оценку их автора, — однако, никто в данном случае серьезно не попытался сделать этого в отношении Нестора вплоть до последнего времени.

Объяснение этому, на первый взгляд странному обстоятельству нужно искать в том, что упорная литературная традиция, идущая от первой четверти ХIII века, называет обычно Нестора — летописцем, т.-е. забывая два первых его житийных произведения, приписывает ему литературную славу по третьему произведению — летописи. Однако, такой летописи с прямо засвидетельствованным именем Нестора, как ее автора, до нас не дошло, хотя между 1113 —1116 г.г. в Киеве и появился летописный свод, который теперь коротко называют ,,Повестью временных лет", и в заглавии которого упоминался, как автор ,,черноризец федосьева монастыря Печерского". Сопоставление традиционного прозвища Нестора летописцем с наличием близкой к его времени летописной работы, имевшей большой успех и заслужившей общее признание в истории нашего летописания, — что, между прочим, выражалось, и в том, что ,,Повестью" стали начинать всякие попытки позднейшего летописания, — все это и привело к утверждению за Нестором авторства этой ,,Повести", что, может быть, еще и в древности отразилось в приписке в заглавии ,,Повести" имени Нестора, как автора (напр., в хлебниковском списке). Утверждение это в новейшее время, при самом поверхностном ознакомлении с нашими летописями, было осложнено уверенностью, что ,,Повесть временных лет" представляет собою начальный момент нашего летописания и есть цельный литературный памятник, вышедший из-под пера одного автора, что приводило к признанию за Нестором славы первого нашего летописца.

Однако, скоро обнаружилась невозможность такой постановки дела, потому что автобиографические данные, сообщаемые Нестором в ,,Житии Феодосия, сопоставленные с теми местами ,,Повести временных лет", где автор говорит о себе в первом лице, не могли быть возведены к одному лицу, как бы хитро и тонко такое согласование не предпринималось. Вот почему в науке возгорелась своеобразная и во многом даже страстная полемика по вопросу о том, был ли Нестор наш первый летописец? Нам теперь уже ясно, что полемика эта не могла привести к удовлетворительному результату, так как обе стороны упирались в безысходную стену — в упорную мысль, что ,,Повесть временных лет" — первенец нашего летописания и цельное произведение.

Бесплодность этой полемики имела и ту невыгодную сторону, что отвлекала ученое внимание от разбора и совокупной оценки бесспорного литературного наследства Нестора, и мы имеем многое, написанное по поводу Нестора, но не о нем самом.

Разработка истории нашего летописания, достигшая замечательных и в целом прочных результатов, в особенности в трудах А. А. Шахматова, разъяснила нам теперь многое в ,,несторовом вопросе, запутанное самою постановкою темы, и, сверх того, дает теперь возможность гораздо внимательнее и глубже, чем прежде, вглядеться в умственную и литературную жизнь рубежа ХI — ХII веков с ее тревогами, думами и надеждами. На этом общем фоне, сопоставляя то, что можно с уверенностью отнести в истории нашего раннего летописания участию в нем Нестора, с двумя его житийными трудами, мы можем довольно отчетливо и ярко представить себе литературный облик Нестора, оценить его талант и в его оригинальном творчестве, и в мастерстве выражения тех течений русской общественной мысли конца ХI —начала ХII вв., которые сложились и окрепли в национальное сознание в стенах Печерского монастыря и позже легли, как основа, в историю нашей умственной жизни и нашей литературы до самой середины ХУ в.

II

Нестор до вступления в Печерский монастырь.

Единственная бесспорная биографическая черта Нестора сохранилась до нас в составленном им ,,Житии Феодосия", где Нестор, заканчивая этот свой труд, счел нужным напомнить еще раз читателю о том, что весь материал ,,Жития" он почерпнул из живой еще монастырской традиции (,,испытовая, слышахь отъ древнихъ неве отецъ, бывшихъ в то время"), так как сам вступил в монастырь уже после смерти игумена Феодосия, хотя и при первом его заместителе — игумене Стефане (1074 -1078 гг.), — который не только принял Нестора в стадо феодосьево и постриг, но и сподобил ,,мнишеской одежды", и даже возвел в диаконский сан.

Если мы к этому добавим, что в самом начале ,,Жития Феодосия", можно сказать, в самых первых его строках, Нестор в молитвенном обращении благодарит бога за осуществление этого своего второго житийного труда, называя при этом своим первым житийным трудом — труд о Борисе и Глебе, то мы сполна приведем все, что нам известно о жизни и литературной деятельности Нестора, не только из его сочинений, но и из литературных данных, относящихся в широком смысле к его эпохе (ХI—ХI1 вв.).

Но как ни скудны эти сведения о жизни и литературных трудах Нестора, они все же могут нам дать, сопоставленные с рядом наблюдений над внутренней историей Печерского монастыря, над церковно-политическими событиями той поры и над литературными памятниками того времени, довольно надежные точки опоры для попытки не только представить себе жизнь и деятельность Нестора, но и оценить его в общественном и литературном отношениях его времени.

Конечно, мы не знаем жизни Нестора до вступления его в Киево-Печерский монастырь, т.-е. не можем ответить, откуда он родом, из какого слоя общества он вышел, что его привело в обитель; но кое-что здесь все же предположить возможно, В самом деле, в ,,Житии Феодосия" Нестор, подчеркивая для читателя, что преемники и ученики Феодосия ,,доныне" ведут жизнь обители по уставу студийского монастыря, введенному в Печерском монастыре самим учителем, — так описывает главную черту этого устава в отношении приема новых братьев: конечно, принимаются все приходяiцие, не взирая на их убогость или богатство, но не все постригаются сразу; вновь пришедшим игумен повелевает сначала в своем мирском платье, пока тот не выучивал весь ,,устрой" монастырский; только тогда разрешалось одеть монастырское платье и начиналось испытание пришедшего во всех ,,службах" монастыря; удовлетворив этому испытанию, пришлец получал пострижение и облачение в ,,манатью"; однако, этим еще не заканчивалось вступление, потому что последнею ступенью его считалось ,,приятие" святой схимы, на которое новый брат ,,сподоблялся" игуменом только тогда, когда не оставалось сомнения в том, что он — чернец, искусный житьем чистым.

Если мы к этому припомним, что Нестор так описывает свое прохождение вступительной лестницы в монастырь при игумене Стефане:

1) был принят; 2) пострижен и 3) сподоблен мнишеской одежды, — то мы, сопоставляя искус Нестора со ступенями обычного искуса, описанного выше, должны будем признать, что под мнишеской одеждой, закончившей искус Нестора, он разумеет ,,святую скиму", т.-е. последнюю ступень вхождения в монастырь нового брата. В этом нас подкрепляет и то наблюдение, что при описании действия устава Нестор о простой монашеской одежде не употребляет выражения ,,сподобиться", относя его именно к принятию схимы; да и по порядку устава та одежда предваряла пострижение, а не последовала ему.

Иною речью Нестор сообщает вам про себя, что для него вступление в число братьев монастыря, т.-е. прохождение всех ступеней испытания вплоть до принятия схимы, почему-то ограничилось рамками краткого промежутка времени, и он еще при том же игумене, всего четыре года пробывшем на игуменском кресле, успел получить даже сан диакона. Сам Нестор счел нужным и уместным. пояснить читателю, почему это так случилось, и он скоро оказался в диаконском сане: конечно, не из-за своих достоинств, нет; он—грубый и невежественный человек, от юности своей наполненный множеством грехов; игумен поступил так ,,Божиею волею и по любови". Что же хотел сказать этим Нестор? Заметим прежде всего, что Нестор писал все это для своих монастырских собратьев, живо помнивших время игуменства Стефана, от которого прошло едва ли полных десять лет, и хотя говорит о действиях игумена, братиею из монастыря изгнанного, но им, Нестором, высоко-чтимого и смело, в укор изгнавшим, восхваляемого особенно за соблюдение традиций Феодосия и твердого сохранения им введенного устава. Значит, любовь к себе этого игумена Нестор не считает личным пристрастием, что принижало бы образ этого ученика и преемника Феодосия, а всем понятною и беспорною чертою характера, отвечавшею действительному положению дела. В ,,Житии Феодосия" Нестор не раз упоминает о Стефане и сообщает нам, что выдвинуло его из среды монастырской братии. Феодосий обычно поучал братию ,,духовными словами", обращаясь к старейшему брату обители Никону за поучением братии ,,из книг". Когда Никон, по особым условиям тогдашней политической жизни, бывал вынуждаем удаляться из монастыря и скрываться в далекой Тмуторокани, Феодосий поручал поучение братии ,,из книг" будущему своему преемнику— Стефану, как самому ученому из братии. Зная это, мы можем смело догадываться, о какой любви к себе игумена говорит Нестор. Это была любовь и уважение игумена к учености Нестора, за какую в свое время Феодосий выдвинул Стефана.

Прибавим к этому, что, вспоминая о своей греховности от юности (этою греховностью пренебрег игумен Стефан, возвышая Нестора), конечно, Нестор хочет дать нам знать, что его юность к этому времени была уже в прошлом.

Все изложенное, действительно, делает понятным быстрое прохождение Нестором всех испытаний вступления в число братьев Печерской обители: в его лице игумен Стефан встретил не метущуюся юность и не наличие одной сердечной простоты или не взвешенного порыва; в монастырь вступал не молодой и образованный человек, понять мотивы ухода из мира которого можно было легко и на решение которого можно было смело положиться; к тому же вступающему, как всякому образованному человеку той поры, конечно, уже были известны и весь строй монастыря и все монастырские ,,службы", наконец, в его лице игумен и братия приветствовали и ,,любили" принесенное им образование и литературный талант.

Если то обстоятельство, что Нестор вступил в монастырь уже образованным и немолодым человеком, с одной стороны, вызывает в нас обостренное сожаление о том, что мы ничего не знаем о жизни его до монастыря и только можем гадать, из какой среды он вышел, где получил образование, чем занимался в миру и что повело его к решению удалиться из мира, то, с другой стороны, мы в праве заключить, что Нестор, удаляясь из мира, сознательно и взвешенно остановился в выборе места своих монашеских подвигов из всего обилия и разнообразия монастырей, тогда существовавших в Киеве, именно на Печерском, чтобы в нем вложить свой труд в общий труд феодосьева стада, уже достаточно славного и опредленно себя заявившего пред лицом политической и церковной власти, как и пред широким лицом тогдашней русской общественности.

Петербург, Издательство "Брокгауз-Ефрон", 1923 г.

(продолжение следует)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования