Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

М.О.Шахов. Философские аспекты староверия. Глава 7. [древлеправославие]


Глава седьмая.
Принципы изучения и истолкования текстов. Вера и рационализм.

Изучение приемов исследования и истолкования текстов в старообрядческой литературе, те принципы экзегетики, герменевтики, которые использовали старообрядческие полемисты представляет значительный интерес.

Проблематика исследования и толкования текстов наиболее разработана во внутристарообрядческой полемической литературе. Причиной этому является то, что в ней полемизирующие стороны оперировали одними и теми же текстами православно-христианской традиции, безусловно авторитетными для них. Это приводило к тому, что при обсуждении какого-либо конкретного вопроса спорящие стороны приводили для подтверждения своей правоты различные церковные каноны, правила, установления, выдержки из Св. Писания и творений святых отцов. За исключением рассмотренных нами случаев фальсификации исторических источников (как правило, позднейшего происхождения) оснований сомневаться в подлинности и авторитетности давно принятых Церковью и ставших общепризнанными воззрений, изречений и законов у спорящих между собой староверов не было. В то же время в огромном массиве писаний, постановлений соборов и примеров из истории Церкви оппоненты могли отыскать и отыскивали те, которые, по их мнению, подтверждали их позиции, подчас противоположные друг другу.

Коллизии подобного типа приводили к необходимости исследования внутреннего смысла и границ применимости текстов, авторитетность которых не оспаривалась, поскольку механическим комбинированием цитат, начетничеством в худшем смысле слова можно было "доказать" всё, что угодно. Сам характер, природа внутристарообрядческой полемики требовала разработки герменевтических принципов, развития методики понимания, истолкования текста и изучения взаимосвязи "текст – контекст".

Обнаружившийся в ходе полемики факт, что к одной и той же ситуации можно применить разные правила и каноны, принятые Церковью в разнообразных исторических ситуациях, потребовал выяснения вопроса, чем же руководствоваться, выбирая одно правило из нескольких. И вот староверческий мыслитель рассуждает о "смотрительных винах", о том, что всё в жизни Церкви совершалось с учетом конкретной исторической ситуации. "Оставляти вся сия правила не долженствует, но хранети со всяким опасением, действовати же по них должно не всякому во всякое время, но точию во свое время и в ключимом чине. (...) Тем же внятельно к правилам приступати подобает, не якоже в них яже глаголется, тыя во всякое время и всякому чину творити, но разсуждати время и вину (причину — М. Ш.) и различие вещей, и глаголанная аще смотрительне, аще обдержне или ключимая к высочайшим чинам, якоже той же Никон Черногорский, взем от Исака Сирина свидетельство, сице глаголет: "Аще убо, – рече, – не разсуждаем время и вину и различие вещем, но яже по смотрению глаголанная или бывшая, объятно на всяко время приемлем, главою имамы снити и горьняя долу будут" (Книги 1-ой слово 2). И паки той же: "Яко не подобает, яже по нужди бывающая или по смотрению некоему временному, всегда тая во свидетельство приводити, но егда паки таковое найдет время" (Слово 52)" [4; о. 46, лл. 235 об.-236]. Вот методологический принцип выбора необходимого из разнообразия исторического наследия Православия — максимальное сходство всей полноты ситуаций, совместимость исторического контекста, осмысление причинных связей.

Вполне можно утверждать, что необходимость согласования с историческим контекстом основывается на общехристианском принципе гармонии и всеобщей связи. Автор "Щита веры" специально считает нужным оговорить, что нечто доброе по сущности, по внутренней природе, может одновременно сделаться носителем зла по причине несвоевременного, неправильного использования. "Иосиф Волоколамский глаголай тако: "Яко доброе не в свое время приемлемо, на злое происходит, не от естества своего, но от неразсуждения приемлющих его" [4; о. 46, л. 236 об.]. Можно только догадываться, влияли ли на преп. Иосифа Волоцкого или на старообрядческую мысль XVIII века платоновские рассуждения в "Гиппии большем" о прекрасном как пригодном на своем месте, проверить это невозможно, но некоторая параллель здесь наблюдается. Добро определяется не только внутренней сущностью каждого элемента, но их гармонией, нахождением каждого на пригодном, соответствующем месте.

Чтобы показать, как сочетается почитание всей полноты наследия Православия с избирательностью его применения, старообрядческий книжник прибегает к традиционному для христианской литературы образу пчелы, собирающей воедино мед от множества разнообразных прекрасных цветов. "Приемлем пчелоподобне, не от единаго какова цвета, ниже от единаго коего любо вертограда дивный всепредивного ведения сот изводити желающе, но от различных Святаго Писания всепредивных цветников, от разных святых богословцев всепречудных садов, от многих историописания виноградов, всесладчайшую познания сладость обрысующе объемлем, во едино разумение слагающе, многоиспытательно оная во страсе Божием осмотряем. И аще елика обретаются догматическая, елика законная, елика смотрительная, если таиньственная, если чиновная, если литеральная, если аллегорическая, аще во спасение, аще ко спасению нуждопотребная суть, вся сия доброиспытательно обрысующе, един всеяснаго и добраго услаждения всепресладчайший разума всеспасительнаго соглашения сот сотворяем" [4; o.87, лл. 283-283 об.]. Согласное взаимоподтверждение звеньев, образующих гармоничное целое, служит гораздо более достоверным источником постижения истины, нежели вырванный из "окружающей среды" контекста фрагмент церковного писания или отдельный исторический казус. Только проанализировав, имеем ли мы дело со случайностью, с приспособлением к нуждам конкретной экстремальной обстановки или со всеобщим правилом, можно судить о границах применения того или иного текста.

Поскольку необходимая закономерность различными образами связана со всем единством окружающей гармонии, её отличие от случайности определяется именно по наличию множества разных обоснований её необходимости. "Согласие тамо вящше показуется, идеже от многих, а не от единаго вещь утверждаема суть, якоже и ветвь многоплетенна не скоро преторгнется. Глаголет бо и богословию тезоименитый (Григорий Богослов – М. Ш. ): "ниже, – рече, — едина ластовица весну творит, ниже черта едина землемерца, или плавателя единаго морянина"(Слово 1-е на Богоявление Господне)" [4; o.88, л. 289]. (Это высказывание как бы подготавливает критический разбор несостоятельной попытки оппонента применить одно из правил Матфея Правильника в ситуации, не соответствующей обстановке и целям, для которых оно было установлено в древности).

В значительной мере многие принципы экзегетики были известны еще в период патристики, однако в то время они применялись для истолкования текстов Священного Писания. И если используемые "Щитом веры" высказывания свв. Афанасия Александрийского, Василия Великого, Исаака Сирина, Никона Черногорского содержали лишь отдельные советы и указания, как надлежит истолковывать тексты Св. Писания, то оригинальным достижением старообрядческой мысли является объединение ранее известных методов экзегетики с принципиально новыми формами исторического и палеографического анализа и их применение для исследования самого широкого круга источников. В данном случае есть основание говорить, что принципы анализа исторического контекста и личности субъекта-автора текста указывают на зачатки герменевтики в современном значении слова, создающейся мыслителями-староверами в дополнение и развитие методов святоотеческой экзегетики.

Заслуживает внимания то, что, рассуждая об иерархичности общих и частных законов, автор "Щита веры" проводит сравнение с гражданским законодательством и тем самым демонстрирует, что некоторые принципы толкования и понимания общи для духовных и светских текстов. "Еда убо есть сей обычай, не точию в духовных, но и в гражданских судовых действиях, еже оставляти свидетельства главнейших и повсеместнейших законов и приводити от меньших? Случается же и сие, но аще в главнейших искомаго на потребность не обрящется. Сице убо, сице обычай есть и в духовных судах совершатися, за оскудение свидетельств на указание в главнейших повелениях, к меньшим притекати" [4; о.159, л. 368 об.]. Таким образом, ссылки на отдельные исторические казусы, на узкоспециальные правила уместна только в том случае, если отсутствует ясно выраженное общее правило, узаконение. Но при наличии такого общего правила надлежит руководствоваться именно им, а исключения не опровергают его, оставаясь исключениями.

Старообрядческим мыслителям был хорошо известен один из классических принципов святоотеческой экзегетики, гласящий, что краткие и темные по смыслу места Священного Писания надлежит истоковывать, прибегая к иным местам, где те же вопросы излагаются ясно и подробно. "Вселенский учитель Василий Великий глаголет: "Словеса, – рече, – Святаго Писания, яже видятся сомненна и покрыта, изъявляются и открываются и толкуются явными и ясно реченными во инех местах Святаго Писания, а не явная мрачными и неявными разумевати, но явными мрачная" (Книга о постничестве, глава 268)" [4; о.190, л. 415 об, ср. о.94, л. 296 об.]. Однако, то что у св.Василия Великого выступает в качестве правила для понимания Божественного откровения, продиктованного Св. Духом текста Библии, у старообрядческого автора получает расширительное значение общего герменевтического принципа, применимого не только к постижению тайн богооткровенного текста.

Такое расширение оказывается вполне правомерным для средневекового миросозерцания, по представлениям которого все тексты и вся культура (естественно, церковная) призвана отражать исключительно общеправославную истину и занимать свое место в общей гармонии православного макрокосма. Поэтому любой феномен церковного бытия (в той мере, в какой он не искажен субъективизмом своемудрия и отражает объективную истину) может и должен истолковываться через всю остальную православную культуру и традицию. Правильное понимание текста – то, которое наилучшим образом согласовывает его с контекстом, с общим ладом. Напротив, всякая попытка толковать текст в отрыве от контекста, изолированно, не может привести ни к чему, кроме ошибок и заблуждений. "Ничтоже тако растлительно Божественному закону или чином и уставом, аще в краткости реченная не будем сочетовати с яснореченными или пространне положенными в Священном Писании и яко неиспытания и несоглашения ради горняя долу превращаются, дольняя же горе. И от сего невнимания кратких речей и несочетания к прочему церковному учительству многая привходит роду человеческому пагуба" [4; o.94, л. 296].

Далее автор приводит классический пример ошибочного толкования слов апостола Петра: "Во всяком языце бояися Бога и делаяй правду, приятен Ему есть" (Деян. 10;35). Опираясь на эту изолированную от общего содержания Нового Завета цитату, некоторые высказывали мнение, что добродетельные язычники не нуждаются в св.крещении и принятии христианства для спасения души. Сам старообрядческий автор, именующий "Божественным писанием" не только Библию, но всю полноту православной святоотеческой книжности, применяет "принцип согласованности" для анализа частных установлений Номоканона и Матфея Правильника, которые оппонент хочет использовать в подтверждение своей точки зрения и показывает, что эти установления могут гармонировать с историческим контекстом только при том истолковании их, которое противоречит позиции оппонента-поповца. Таким образом, из святоотеческой экзегетики рождается герменевтика, толкующая любые тексты, входящие в круг православно-староверческой культуры.

Особенностью средневековой православной культуры было её стремление к анонимности автора, к сведению до минимума субъективного элемента в творчестве, ибо своемудрие могло быть только искажением воплощаемой объективной истины Православия. И если современная герменевтика придает важное значение постижению субъективных особенностей личности автора текста для его более полного понимания, то в герменевтических принципах староверия понимание, как мы уже отметили, идет через согласование текста с общим контекстом православного учения. То понимание, которое дает наиболее гармоничное согласие с общепринятой (= объективной) истиной и есть самое верное. Поскольку при этом подразумевается, что автор не мог иметь иного субъективного намерения, кроме полного согласия с Православием, такое понимание автоматически отождествляется с авторским. И лишь в случаях, когда текст диссонирует с общей гармонией, возникает необходимость оценки личности автора, субъективизм которого и является причиной нежелательного диссонанса. Писаний (текстов) существует много, но не все они божественные, поэтому неразборчивое доверие ко всем текстам хуже полного незнания Св. Писания. Все заблуждения и ереси, по Никону Черногорскому, происходят от субъективных, произвольных суждений. "По сим убо наказаниям божественных учителей научаемся не просто принимати без испытания всякое мнение, но разсуждати от него пользу церковную и лице, си есть кто глаголаше; и ум, сиречь, коль крепко и учительно и опасительно писаше. И суть писания, но божественне не суть, аще разглашаются со времены и правилы" [4; o.250-253, лл. 483 об.-484].

Староверческие полемисты-беспоповцы вынуждены были обращаться и к дополнительному толкованию самого Священного Писания, особенно его частей, связанных с эсхатологическим учением, в первую очередь Апокалипсиса. В соответствии с эсхатологическими воззрениями беспоповцев, человечество уже вступило в последний этап своей земной истории, в котором произошло воцарение антихриста и близится второе пришествие Христа. Библейские тексты и толкования святых отцов древности не давали исчерпывающе полных ответов на важнейшие вопросы о последнем времени истории, которые становились предметом споров с новообрядцами и между различными течениями старообрядчества. Откуда же могут быть взяты сведения для характеристики последнего времени, царствования антихриста?

Конечно, традиционалистское мышление не могло опираться только на наблюдения над эмпирической реальностью – источник знаний присутствует в пророческих текстах Библии, необходимо извлечь эти знания путем правильного истолкования иносказаний пророчеств и убедиться в их исполнении в окружающей действительности. В самом деле, для всей православной мысли в дораскольный период воцарение антихриста представлялось как событие будущего времени и перед беспоповскими мыслителями впервые стала задача доказать, что пророчества исполнились в настоящем времени. Требовалось обосновать понимание в переносном, аллегорическом смысле личности антихриста, срока его царствования, явления пророков Илии и Еноха и многих других предсказаний Апокалипсиса, собственным истолкованием восполнив то, что никем не было ранее высказано прямо и подробно.

Приступая к разрешению этих задач, автор "Щита веры" начинает с теоретико-методологического вступления. Вначале он излагает общий гносеологический принцип связи способности познавать высшие истины с уровнем духовной зрелости и говорит, что нам, не достигшим духовного разума апостола Иоанна Богослова, не следовало бы умствовать о великой тайне за семью печатями, приоткрытой апостолу в Апокалипсисе. Однако же, поскольку апостол Петр (1 Петр. 3;15) учит христиан всегда быть готовыми дать ответ о своем веровании (уповании) и так как Бог раскрыл нечто от тайны апостолу Иоанну Богослову, то можно сделать посильную попытку постижения, ибо тайна Божия скрыта от нерадивых, но раскрывается тем, кто горячо стремится к ней. И далее автор рассматривает виды истолкования текстов Св.Писания. "Должное возмнехом о разумах Священнаго Писания зде вкратце слышателем предложити, ими же разсуждается все Божественное Писание. Вопросиши: колико их обретается? Отвещаем:

Понеже купно общне сугуба быти глаголются:

писменныи

и духовный.

Духовный разум разделяется аще на многшия, обаче на начальнейших три:

на аллегорический

на анагогический

и на евтропологический" [4; o. 333, л. 591].

Далее автор указывает, что применительно к Церкви "аллегорический разум" говорит о воюющей Церкви на земле, "анагогический разум" – о торжествующей Церкви небесной, а "евтропологический" – о нравственной Церкви в душе каждого христианина. Подобно сему и об антихристе следует толковать не в "письменном", т. е. буквальном смысле, но духовно: аллегорически – антихрист есть все еретики, враги Православия; "анагогически" – это диавол, первый отступник от Бога; "евтропологически" – всякий осуждающий ближнего, согрешающий.

Анализируя и истолковывая тексты Апокалипсиса, автор-беспоповец стремится показать, что буквальное понимание библейских пророчеств приводит в некоторых случаях к явным бессмыслицам, которые никогда не могут осуществиться и поэтому духовное, переносное истолкование есть правомерное и единственно возможное. "Веси бо, о вопросителю, яко не вся являемая нам от Бога, тако подобает и знати: "отверзу бо, – рече, – в притчах уста моя", сего ради и не всем удобоятельна, вам бо (си есть усердно внемлющим) дано есть разумети тайны Царствия Божия, протчим же в притчах, да слышаще не слышат и видяще не разумеют" [4; о. 360, л.659 об.]. Автор вопросов, на которые дает ответы "Щит веры", стремился буквально понимать то описание чудес антихриста, что имеет переносный смысл и получает возражение: "В литеральный разум, о чудне, влещи уклоняешься (тот текст — М.Ш.) которыи не на чувственном сенсе основан есть, но зело на любопытственном тропологическом или аллегорическом разумении суть утвержен" [4; о. 360, л. 660].

При истолковании Апокалипсиса в духовном, переносном смысле староверческий мыслитель считает необходимым в соответствии с обсуждавшимися нами ранее принципами экзегетики учитывать контекст, соотносимость толкуемого текста с остальным церковным учением. Сама противоречивость буквального толкования текста контексту должна, по его мнению, подтверждать правильность этого подхода. "Приемлем мы сие святых отец свидетельство (о рождении антихриста из колена Данова – М. Ш.), но яко не существенне писано быти разумеваем, но иносказательне. Сего ради сия словеса не тако приниматися летьствуют, но требуют с прочими Священного Писания сношения и разумнейшего толкования... Аще же кто по писмени разумеет, сей имать умертвитися духовне и в ересь впасти" [4; o. 335, л. 601 об.]. Лучшая согласовываемость с общим контекстом Св. Писания и учения Церкви выступает, таким образом, в качестве критерия истины при выборе между буквальным и иносказательным пониманием текста.

В некоторых случаях для доказательства необходимости "духовного" истолкования полемист прибегает к аргументам "от здравого смысла". Если понимать буквально три с половиной года царствования антихриста, то многие из предсказанных событий просто физически не могут произойти за этот срок, например, не может всё человечество из пяти стран света прибыть в одно место для совершения личного поклонения антихристу – физическому лицу. Поэтому буквальному пониманию следует предпочесть духовное. "Святым премудрым пророком и учителям церковным обычно есть, егда о велицей вещи хотящим рещи в предбудущая, в премудрости глаголют, неким тайным знаменованием прорицающе" [4; о. 361, л. 677]. Противоречие между семилетним (3,5 + 3,5) сроком, названным в авторитетнейшем пророчестве и доводами разума, указывающими на невозможность буквального календарного понимания этих сроков разрешается оригинальным утверждением, что пророческое упоминание о "семи" связано с особым почитанием этого числа в Ветхом и Новом Завете, например, мир совершился от четырех стихий, созданных Св.Троицей (4 + 3 = 7).

По всей видимости, наряду с приемами святоотеческой экзегетики, староверческая мысль заимствовала из светской культуры XVIII века некоторые понятия и термины "риторского искусства". Не случайно в "Щите веры" упоминается сочинение Феофана Прокоповича "Риторик" [4; л. 628], а в различных местах экзегетических рассуждений можно обнаружить такие высказывания: "сие бо писа разумом синекдохическим, якоже например рещи: россиянин радуется о получении победы — сие глаголется вместо множественного, россияна" [4; o.337, л. 609] или же: "и сия вся метафорических или преносных словес суть разум, а не свойственных" [4; о. 360, л. 662, ср. о. 316, л. 573 об.].

Достойно внимания, что приемы аллегорического, духовного истолкования смысла текста и понятия "риторского искусства" начинают прилагаться староверческим книжником не только к постижению тайн пророчеств Св.Писания, но и для значительно более широкого круга источников. Рассматривая значение одного термина, употребленного Матфеем Правильником, автор "Щита веры" настаивает, что он должен трактоваться не буквально, но в особом смысле: "сей разум, по риторическим правилам, может нарещися метонимическим, полагающим овогда вещь за дело и дело за вещь" [4; o. 87, л. 287 об.].

Филологический анализ слова считается способом проникнуть в онтологическую природу явления, обозначаемого данным словом. В спорах между поповцами и беспоповцами особое значение имел вопрос о крещении: следует ли понимать под "еретическим" крещение только искаженной формы (например, обливательное вместо трехпогружательного), или также и правильное по форме, но совершенное еретичествующим крестителем. Беспоповец-автор "Щита веры" прибегает к "грамматическим" методам анализа. "Вси суть глаголи в Священном Писании на грамматических утверждаются правилех, убо ради наияснейшего ведения, судихом зде грамматическаго разума предел предложити и тем слышателей от сумнения свободити" [4; о.64, л. 258 об.]. Слово "еретическое" есть: 1) имя нарицательное, именующее "не собственную, но общую и безизвестную вещь"; 2) имя прилагательное отименное "понеже от нарицательнаго имене еретикова происходящее"; притяжательное "яко вещи коея притяжание знаменует, сиречь, еретиково крещение, и прочая, зане еретиком действовано бысть"; 3) имя производное, происходящее от имени первообразного "еретик". Поскольку это не имя собственное и не имя существительное, то само по себе, без соединения с существительным, оно не имеет самостоятельного значения. "Яко нарицателное имя се, убо общую и неизвестную вещь знаменует, и по разделению не существительное имя се, понеже без приложения прочих речений никоея вещи... само собою указати не может, но суть прилагательное, ему же аще что приложиши... тогда и разум изъясняется" [Там же, л. 260].

Если же прилагательное "еретический" берется без существительного, оно само по себе лишено онтологического значения и не может указывать ни на искажение объекта, ни на сам объект. "Без приложения же аще и речется "еретическое", то не точию существа вещи, сиречь ереси коея или погружения неисправного (при крещении — М. Ш.), но и самого действа, сиречь учения, или крещения, или священства и прочего не указуется. Того ради не мнится быти действа неисправное оное наименование (ибо общую безвестную вещь собою знаменует) и не существо в крещении неисправное (якоже ти о материальной и формательной винах вознепщевася быти), но с прочими речении различных действ церковных купно спрягаемо и разум открывающее является" [там же, л. 261 об.]. Будучи отименным, притяжательным, производным, это прилагательное показывает, что оно обозначает происходящее от еретика, принадлежащее ему, производимое им. Именно поэтому, заключает "Щит веры", еретическим может именоваться не только крещение неправославной формы, но и вполне православного вида, в том случае, если оно совершается еретиком.

Задача изучения и оценки внутреннего, сокровенного смысла текста ставится староверческими книжниками и в отношении источников совершенно иного типа. Поскольку все лжеучения и ереси (к которым причисляется и новообрядная церковь) никогда не стремились выступать в качестве явно антихристианских, но напротив, использовали элементы Св. Писания и Св. Предания для обоснования своих доктрин, необходимо было, не останавливаясь на внешних формальных признаках, истолковывать внутреннюю сущность критикуемых учений. "И тако мы, по святых отец ревнующе и духовным их святоотеческим разумом поступающе, сокровенное в них нечестие обличаем и яко явное их Божиему величеству хуление быти вменяем. Аще что любо и сокровенно обретаем, обаче которым ересям свойственно и киим еретиком согласно быти уразумехом, тое на среду представляюще изъявихом" [4; о. 21, л. 115].

Следует признать, что в отличие от детально рассмотренной нами системы методов и приемов истолкования церковных текстов, критика скрытых ересей новообрядческой церкви оказывается далеко не всегда следующей провозглашенной методике постижения внутреннего смысла. Напротив, обвинение никонианства едва ли не во всех известных в истории Церкви ересях в целом ряде случаев основывается на отдельных ошибочных, неудачных высказываниях новообрядческих богословов, на элементах второстепенного сходства (например, "манихейство" в синодальном вероучении обосновывается тем, что в российском обществе получила распространение астрология – а манихеи "поклонялись планетам и звездам"). Правда, вполне реальных проявлений серьезного влияния католичества и протестантизма на русскую религиозную мысль XVIII века не оспаривает ни один объективный исследователь, как и заметного проникновения ренессансного почитания языческой культуры, масонских учений, деизма и прямого атеизма. Кроме того, самые блестящие умы Синодальной церкви, ведшие полемику со старообрядчеством, демонстрировали куда более поразительные примеры поиска скрытых ересей — из одного двоеперстного сложения умудрялись вывести и македонианство, и "арменство", и несторианство, равно как и в традиционном восьмиконечном православном кресте обнаруживали целый список "скрытых лжеучений"...

Добавим, что обнаружение согласия новообрядческого богословствования с древними, уже осужденными церковными соборами ересями, помогали старообрядческой мысли в обосновании прав мирян воспротивиться авторитету иерархии. Доказав, что реформаторы возрождают уже отвергнутые и осужденные Церковью учения, староверы получали основание утверждать, что не они одни "своим разумом" исследуют правильность воззрений новообрядческой иерархии; вместе с собственным разумом мирян стоит авторитет святых отцов, осудивших те же заблуждения много веков назад. Но этот аргумент не является основным в решении проблемы отношений с авторитетом иерархии, которая была рассмотрена ранее.

Истолкование текстов, предусматривающее как буквальное, так и иносказательное ("духовное") их понимание, неизбежно выдвигает на первый план проблему соотношения этих двух подходов, хорошо известную уже во времена александрийской и антиохийской школ патристики. Допустимая граница буквализма в понимании обнаруживается, как уже отмечалось, при возникновении неустранимых противоречий в текстах, а также между авторитетным текстом и очевидными фактами или здравым смыслом. Но как определять допустимую границу применения иносказательных, аллегорических истолкований?

Поскольку полемическая направленность рассматриваемых нами старообрядческих сочинений требовала обоснования правомерности именно аллегорического, а не буквального понимания ряда библейских и святоотеческих текстов, задача противоположного характера: установить признаки неприменимости иного понимания текста, кроме буквального, в них не ставится. Между тем, история христианской мысли показывает, что ничем не сдерживаемая тенденция к аллегорическому толкованию Библии способна порождать секты и учения, в своей фантазии далеко уходящие от традиционного православного мировоззрения. "Аллегория не есть обязательный метод для верующей мысли. Скорее наоборот. Она рискованный произвол художественной фантазии, часто ничего общего не имеющий с действительным смыслом написанного. Она скользкий путь к незаметному стиранию определенных очертаний открытых нам догматов и претворение их в некоторые туманные абстракции" [50; c. 193].

Но все же нельзя сказать, что в изучаемых нами беспоповских трактатах отсутствует понятие границ допустимости аллегорического истолкования. Уже в приведенных нами выдержках из "Щита веры" видно, что старообрядческий книжник прибегает к самостоятельным истолкованиям Апокалипсиса только при крайней необходимости снять некоторые обнаруживающиеся в эсхатологическом учении противоречия и неясности. Тем не менее, в ряде старообрядческих сочинений, не получивших общего признания, авторы так далеко заходили в самостоятельном толковании важных мировоззренческих проблем и библейских текстов, что входили в противоречие со всей православной традицией и давали основание обвинениям в религиозном рационализме.

Философско-мировоззренческий анализ староверческого книжного творчества настолько мало разработан и не достиг значительных общепринятых результатов, что в отношении гносеологических и герменевтических представлений староверия одновременно высказываются две взаимно противоположные точки зрения. Одни утверждают, что староверие суть воинствующая антифилософичность, полное подчинение разума вере и церковной традиции. Противоположная позиция состоит в том, что староверие есть форма религиозного рационализма, в которой разум выходит из под контроля веры и начинает действовать самостоятельно, не ограничиваемый ею. Первое суждение без труда доказывается, если поставить знак тождества между философией и позитивизмом, материалистическим рационализмом; второе – если отождествлять веру с верой в истинность новообрядной церкви.

Выше уже отмечалось, что как правило, исследования староверия, базирующиеся на углубленном изучении текстов старообрядческих сочинений, посвящены специальным церковно-каноническим или историческим проблемам конкретного характера, работы же, в которых делаются попытки философского анализа, оторваны от старообрядческих источников. Одним из исключений, совмещающих в себе подробный анализ текстов с философским осмыслением гносеологической проблематики в староверии является исследование В. Купленского "Рационалистический элемент в старообрядческом русском расколе" [7]. Основываясь на изучении закономерностей работы старообрядческой мысли при обосновании своих мировоззренческих позиций и при толковании текстов Св.Писания и святоотеческого наследия, В. Купленский выдвигает тезис, что гносеологическая основа староверия как умственного движения – в нарушении равновесия между верой и разумом в пользу последнего.

Ввиду того, что это важное исследование, которое имеет прямое отношение к теме нашей работы, осталось неизданным, не введенным в научный оборот, нам представляется уместным предпринять критическое изложение некоторых важных положений труда В. Купленского. Сам автор дает такую формулировку своей задачи: "Религия человека держится не только верою, но и разумом. Равновесие веры и разума, их гармоническое соотношение — условие полноты и совершенства религиозного миросозерцания. Преобладание веры над разумом, совершенное поглощение ею последнего создает в религии то, что называется мистицизмом. В преобладании разума над верою – религиозный рационализм. Говорить о рационализме в религиозном движении – значит, отмечать в его историческом движении такие моменты, когда слабела интенсивность веры людей и расширялись права разума. То же самое и в расколе. Отсюда постановка нашего вопроса: проследить в историческом процессе формировки раскольнического религиозно-церковного миросозерцания соотношение между верою и разумом и обозначить, в чем именно здесь сказалось преобладание последнего над первою" [7; с. X-XI].

Как известно со времен ап. Павла, вера есть способ познания той объективной реальности, которая трансцендентна, т. е. по определению является недоступной для познания разумом. Поэтому те виды философии, которые включают в свои системы иррациональные способы познания объективной реальности, в том числе христианская гносеология, говорят не об антагонизме веры и разума, постулировавшемся материалистическим рационализмом, а об их взаимодополняемости. Диссонанс веры и знания возникает, когда один из способов познания устремляется на объект, несоответствующий ему, непостижимый для него и неизбежно дает его ложное отражение.

Купленский обращает внимание на те места старообрядческих полемических сочинений, в которых производится истолкование текстов Библии и учения Церкви применительно к той новой, ранее не существовавшей в истории ситуации, в которой оказались староверы с XVIII века. Мы рассмотрели в этой главе те методы, которыми руководствовались при этом авторы-старообрядцы. Купленский полагает, что раскол и разрыв с церковью (новообрядной) привели к тому, что у староверов была пошатнута вера и нарушилась её ограничительно-регулятивная функция, ставившая пределы для свободных выводов разума.

Так, в частности, "Поморские ответы", оказавшись перед фактом отсутствия иерархии, сохранившей верность Древлеправославию, находят выход не в подчинении новообрядческой иерархии, а в теоретическом обосновании возможности вынужденного существования Церкви без иерархии. Купленский расценивает это следующим образом: "в системе поморцев, как первом опыте теоретического оправдания бессвященнословной Церкви, уже чувствуется движение мысли не к созиданию и утверждению, а к разрушению и отрицанию, что намечало новый путь свободного исследования вопроса, свободного толкования слова Божия и святоотеческих писаний, ослабляло послушание авторитету вселенского сознания Церкви и выдвигало авторитет личного мнения, личного суждения, а это и есть рационалистическое отношение к Церкви, к её учению, к её установлениям" [7; c. 52-53].

Конечно, с субъективной точки зрения Купленского, ориентироваться можно просто: рациональное рассуждение, подтверждающее истину Синодальной церкви, не входит в конфликт с верой и авторитетом, и наоборот, если рациональное рассуждение защищает Церковь старообрядческую — это уже превышение разумом своих полномочий. Естественно, со староверческой точки зрения, столкновение веры и разума будет происходить совсем в ином случае, а для материалиста, например, ситуация будет видеться совершенно по-другому. Объективно-беспристрастный угол зрения вряд ли здесь возможен. Но можно ли говорить о рационализме в отдельных старообрядческих сочинениях не с точки зрения критиков, судящих с позиций собственных религиозно-философских, а в контексте всего православно-старообрядческого традиционализма?

Рассматривая развитие старообрядческой мысли в течение XVII, XVIII и XIX веков, можно обнаружить, что, хотя номинально старообрядческие книжники никогда не провозглашали свободу разума и всячески стремились подчеркнуть свою ортодоксальность и преемственность в отношении к святоотеческой традиции, первоначальная необходимость теоретического обоснования и апологии староверия в беспрецедентной ситуации требовала самостоятельного построения этого обоснования путем чисто рационально-логической аргументации.

На заре раскола предпринимались различные попытки найти критерий истины на мистически-иррациональных путях. Протопоп Аввакум неоднократно апеллировал к бывшим у него видениям. Протопоп Иоанн Неронов при начале реформы затворился на неделю в Чудовом монастыре, молясь о ниспослании откровения: следует ли подчиниться патриарху Никону или выступить против его нововводств. В конце недели он услышал голос, исходивший от образа Спаса Нерукотворного и призвавший его твердо стоять за Старую веру. К молитвенному обращению к Богу с просьбой открыть путь к истине староверы прибегали и в дальнейшем. Однако, для полемических сочинений мистические аргументы были непригодны, так как не имели никакой доказательной силы для оппонентов. Поэтому вся система доказательств в старообрядческой литературе в основном рационалистична, оперирует преимущественно фактами и логикой.

Действительно, построения и заключения, синтезированные или дедуцированные разумом старообрядческих книжников из общих положений и фактов, почерпнутых из писаний и истории, расценивались как авторитетная часть собственно святоотеческой традиции, постольку, поскольку выведены из неё путем правильных рассуждений. Автор "Меча духовного" Алексей Самойлович создает своеобразную теорию условного понимания божественных обетований. Он рассматривает библейские тексты Ветхого и Нового Завета, в которых Господь обещает людям вечное пребывание ряда установлений, например, ветхозаветного священства и богослужения, которые, однако, исчезли и делает вывод, что в наказание за человеческое нечестие действие вечных обетований может прекращаться.

Эта теория, необходимая для объяснения пресечения священства и евхаристии, не встречается ни в святоотеческой традиции, ни в предшествовавшей старообрядческой литературе. Ее не знают "Поморские ответы", но приводит "Щит веры", практически современный "Мечу духовному". В.Купленский считает, что появление таких самостоятельно разработанных теорий является следующей ступенью развития рационализма в староверии, когда произведения личного разума наделяются авторитетом, как само церковное учение, вселенский разум Церкви [7; c.65]. (Заметим, что этот вывод бесспорен только для тех, кто отрицает наличие истинной Церкви у староверов. Но если признать, что она у них существует, то новое учение, органично воспринятое староверческой Церковью – уже не личное мнение, но часть вселенского разума Церкви).

Однако, если мы вслед за В. Купленским изучим некоторые сочинения старообрядческих книжников XVIII-XIX веков, не получивших всеобщего признания в старообрядческой Церкви, то можем обнаружить, что стремление доказать рационально-логическими рассуждениями свою правоту приводило иногда авторов в непримиримое противоречие с традиционным православным мировоззрением. В сочинениях Павла Любопытного "Догмат Христовой Церкви о ключах", "Брачное врачевство", в писаниях Г. Скачкова и других изыскиваются доказательства того, что мирянин практически ничем не отличается от духовного лица, что священнодействие таинства брака может совершаться мирянами, то есть, высказываются идеи, уже прямо приближающиеся к протестантизму. В. Купленский полагает, что на этом этапе старообрядческая мысль "отрешилась от веры своих предков и пошла по указанию только разума, допускающего всякого рода доказательства, лишь бы они удовлетворяли требованиям логики" [7; с. 362].

Неправомерно, однако, распространять эту оценку, справедливую в отношении отдельных старообрядческих писателей на всю старообрядческую мысль – эти рационалистические суждения не получили широкого распространения, а значительной частью староверия были отвергнуты вовсе. Кроме того, даже авторы таких далеко идущих умозаключений не выступают в качестве сознательных борцов за приоритет рационально-логических выводов перед авторитетом традиции. Побудительным мотивом к умствованию для них является не свободный, ничем не ограниченный поиск истины посредством одного разума, а стремление оправдать (путем логических построений и аллегорических толкований библейских и других текстов) право на существование заранее заданных практических выводов, как например, практики совершения браков без священника, возникшей у части беспоповцев в конце XVIII века.

Итак, система аргументации в старообрядческой полемической литературе строится в основном на рационально-логических доказательствах. Но утверждение о том, что разум, рационализм вторгается здесь в область веры, подчиняет себе авторитет традиции имеет субъективную природу и производно от того, как решается исследователем "основной вопрос философии" и вопрос об истинной Церкви. Это тем более очевидно, что нерелигиозными философами неоднократно высказывался тезис о принципиальной антифилософичности традиционного Православия, диаметрально противоположный выводам Купленского о разуме, вышедшем у старообрядцев из-под диктата веры.

Особенностью, унаследованной староверием от традиционного Православия, является представление об ограниченности возможностей познания и о нецелесообразности познания, не связанного со спасением души. Эсхатологическое учение о неизбежном конце земного мира приводило к мысли о бесполезности и суетности попыток радикального усовершенствования жизни и деятельности общества. Развитие наук и промышленности, бесполезное для "жизни будущего века", отодвигается на второй план перед задачей "строения души". Это, конечно, не означает что основная масса народа жила идеальными помыслами и устремлениями, не заботясь о земных благах, но роль будущей жизни, Царствия Небесного в общественном сознании средневековой Руси была неизмеримо большей, нежели в нынешнем нерелигиозном обществе. (Что староверие доказало делом – масса людей добровольно подвергала себя лишениям и гонениям во имя сохранения правоверия; во имя того, что они считали необходимым, чтобы спасти душу).

Хотелось бы обратить внимание на логическую взаимосвязь, взаимообусловленность православного учения о бытии, о познании и иерархии ценностей. Представления о существовании Бога, трансцендентного по отношению к Своему творению, к материальному миру, обосновывали существование иного вида познания, обращенного к Богу; высшего, чем способы познания тварного мира. Эти же онтологические взгляды определяли первенствующее положение загробной судьбы в иерархии ценностей по отношению к земной судьбе. Православное общество обращает свои духовные силы, свои познавательные способности прежде всего на то, что занимает важнейшее место в ценностной иерархии; на то, приобщение к чему решающим образом влияет на условия его бытия в вечности. Приоритеты в традиционной иерархии ценностей направляли познание в те области духовной жизни, которые были связаны с познанием и исполнением воли Божией и спасением души. Поскольку познание материального мира и достижение земных результатов с его помощью стояли в иерархии ценностей неизмеримо ниже, то и деятельность эта имела меньшую значимость и меньшее развитие.

Исповедуя отличный от современного научного рационализма и позитивизма взгляд на значение и желательную направленность познания, староверы были движимы вовсе не воинствующим невежеством, а внутренней логикой учения, согласно которому познание должно прежде всего служить спасению души, помогая пребывать в истинной вере и уклоняться от ересей. Не служащее этой высшей цели познание является бесполезным, праздным любопытством (радикальный, но вполне обоснованный вывод из православных представлений о бытии и месте в нем человека). Поэтому ответ А. Денисова на провокационный вопрос Неофита о загробной судьбе новообрядцев*) есть не просто дипломатическая уклончивость, но отражение принципиального подхода:

*) По православному учению, еретики, каковыми для староверов были и никониане, попадают в ад. Такой ответ был бы использован для обвинения в "оскорблении царского величества", так как царствующий император, как никонианин, должен будет разделить их общую посмертную судьбу.

"Излишняго и неповеленнаго в Святем Писании испытания, неполезнаго и вышемернаго стязания опасатися должны есмы, по писанному: "вышше себе не ищи и крепша себе не испытай" (Сирах, глава 3). А еже стязовати об отшедших света сего и еже судити я, в муку или в Царствие отошли суть: не повеленное в Святем Писании дело сие и вышемерное и непостижимое стязание есть" [3; о. 75, л. 310 об., ср. 1; c. 253]. Достаточно быть убежденным в истинности и спасительности своего исповедания, догадки же о судьбах иноверцев ненужны и бессмысленны – судьбу человека определяет его праведность, а не многознание.

"Воздержанность" в познании связана не только с этим – она отражает принцип связи истинного знания с духовным совершенством личности. Наша греховность ставит предел нашей познавательной способности, которая не может быть выше, чем у святых и праведных мужей. Как можем мы, грешные, говорили старообрядческие мыслители, однозначно и уверенно решать вопрос о том, остались ли где-либо не земле истинные, не отпавшие в ересь православные священники и епископы (основной вопрос спора поповцев и беспоповцев), если даже великий ветхозаветный пророк Илия ошибался, подумав однажды, что он один остался не уклонившимся к идолослужению, но был уверен Господом, что есть еще не поклонившиеся Ваалу. Так рассуждал А. Денисов [3; о. 98, л. 345 ср. 4; о. 15, лл. 42-42 об.], воздерживаясь от того, чтобы придавать своим выводам всеобщий и категорический характер и ограничивая их российским обществом, доступным непосредственному и достоверному изучению. Познание не должно было изучать и оценивать всё существующее, доказывать неправильность всего, кроме православной истины; его задачей было лишь сохранять чистоту уже имеющейся и доказанной истины.

Исследуя православно-старообрядческие представления о познании, его закономерностях, принципах истолкования богооткровенных и прочих текстов, следует иметь в виду, сколь отличались объект и цель познания от объекта и целей современного научного познания. Учет различия исходных посылок, мировоззренческих первоаксиом позволяет осознать причины и закономерности различий гносеологического плана и в то же время видеть, что при нестыкуемости с современными нерелигиозными философскими концепциями, православно-старообрядческие гносеологические и герменевтические принципы органично вписываются в общую систему православного мировоззрения.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования