Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Жан Кальвин. Наставление в христианской вере (Institutiones Religionis Christianae). Окончание. [протестантизм]


Глава IV. О созерцании будущей жизни

1. Несмотря на гнетущие напасти, надо постоянно устремлять взор к нашей кончинe, чтобы научиться презирать земную жизнь и посредством этого пробудиться к размышлению о будущей жизни.

Господь знает, сколь велика естественная склонность любить этот мир слепо, по животному, и поэтому, ослабляя её, пробуждая нас от лени, Он применяет лучшее средство, чтобы наше сердце не слишком отягощалось этой безрассудной любовью.

Каждому из нас на протяжении всего жизненного пути хочется надеяться на небесное бессмертие и достичь его; ведь человеку стыдно не возвышаться над диким зверем, чьё положение было бы ничуть не хуже нашего, если бы нас не возвышала надежда на вечную жизнь после смерти.

Однако, если испытать намерения, замыслы, решения и дела каждого человека, то окажется, что они посвящены исключительно земным интересам. Подобная ограниченность объясняется тем, что наш ум как бы затмевается пустым блеском богатства, почестей, власти, которые не позволяют устремить взоры вдаль.

Точно так же наше сердце, отягощённое стяжательством, честолюбием и иными дурными страстями, настолько привязано к земному, что мешает нам взглянуть ввысь.

В результате нашу душу как бы стреноживают плотские утехи, и она ищет счастья на земле. Но Господь, желая исцелить нас от этого зла, наставляет своих служителей о суетности земной жизни, постоянно предостерегая их всяческими несчастьями. И чтобы они не ждали от земной жизни мира и покоя, Он допускает, что их часто тревожат и терзают войны, мятежи, разбой и прочие беззакония.

Чтобы они не слишком домогались преходящих богатств и были довольны тем, чем владеют, Он насылает на них то нищету, то неурожай, то пожар, то что-либо иное; или же Он удерживает их в среднем достатке.

Чтобы они не получали чрезмерной радости от брака, Он награждает их грубыми и злыми жёнами, которые им досаждают, либо дарит дурных детей, чтобы их унизить, либо насылает горе, отнимая жён и детей.

Если же в подобном случае Он щадит своих служителей, то, чтобы они не возносились и не слишком возомнили о себе, Он предостерегает их болезнями и опасностями, открывая глаза на временность и хрупкость всех благ, обречённых гибели.

Поэтому мы тогда хорошо усваиваем учение о кресте, когда постигаем, что земная жизнь, хотя и ценна сама по себе, состоит из тревог, огорчений, всевозможных напастей и отнюдь не является счастливой; что все её блага, которые мы так ценим, — преходящи, суетны и связаны со страданиями; таким образом мы приходим к выводу, что здесь нам нечего искать и нечего ожидать, кроме непрерывных сражений25; что, когда возникает мысль о венце, следует устремить взор к небу.

Ибо не подлежит сомнению, что серьёзное стремление к созерцанию будущей жизни никогда бы не овладело душой, если бы она не прониклась презрением к жизни земной.

2. Между этими двумя крайностями нет середины: мы либо не придаём ценности земному, либо привязаны к нему неумеренной любовью.

Поэтому, если мы хоть сколько-нибудь заботимся о бессмертии, приходится прилагать усилия к его обретению и разрывать дурные узы. Из-за того, что земная жизнь постоянно притягивает многими радостями и привлекает чрезвычайно заманчивой, красивой и милой видимостью, нужно то и дело от неё отстраняться, чтобы эти ложные красоты не прельщали и не привораживали нас.

Подумайте, прошу вас, что было бы, если бы мы наслаждались постоянным блаженством здесь и не смогли бы в должной мере осознать своё убожество, как это происходит, когда нас мучают несчастья?

Не только учёные люди знают, что жизнь человека подобна дыму, облаку, но о том же говорит и народная мудрость. И так как люди видели, что знать это весьма полезно, то объявили о том во многих превосходных речениях; и однако на свете нет ничего, к чему мы относились бы с большим небрежением и о чём меньше бы вспоминали.

Ибо мы занимаемся своими делами так, будто устанавливаем бессмертие на земле.

Я знаю, что, когда хоронят умершего или когда мы идём по кладбищу среди могил, где лик смерти у нас прямо перед глазами, тогда мы превосходно философствуем о быстротечности жизни. Но это случается нечасто, а порой такие события и вовсе нас не волнуют.

Когда же всё-таки волнуют, это настроение длится недолго, оно исчезает, как только мы делаем следующий шаг, так что в памяти ничего не остаётся; короче говоря, оно рассеивается подобно возгласам толпы после спектакля. Ибо, позабыв не только о смерти, но и о своей собственной смертной участи, словно мы никогда о ней не слыхали, мы вновь впадаем в безрассудную беспечность и льстим себя напрасной надеждой на земное бессмертие.

Если нам напомнят старую поговорку, что человек — это насекомое-однодневка, мы охотно соглашаемся, но столь бездумно, что в душе постоянно сохраняется мысль, будто нам жить здесь вечно. Кто же в таком случае станет возражать, что для нас чрезвычайно важны напоминания; но речь не об этом: нам ещё нужно убедиться, насколько это возможно, на опыте, сколь горек человеческий удел в мирской жизни; ведь если мы будем в этом убеждены, то едва ли допустим такое восхищение ею, от которого мы погружаемся чуть ли не в полное забытьё и нам кажется, будто она принесла нам совершенное блаженство?

Ведь если необходимо, чтобы Господь наставлял нас подобным образом, то наша обязанность — внимать его предостережениям, которыми Он пробуждает нас от беспечности, дабы, выказывая презрение к миру, всею душою жаждать созерцания будущей жизни26.

3. Однако верующие должны приучать себя к презрению к земной жизни вовсе не до такой степени, чтобы от этого зародилась ненависть к ней, то есть неблагодарность к Богу.

Ведь эта жизнь, хотя и наполнена бесчисленными горестями, справедливо причислена к Божьим благодеяниям, которые не могут быть презираемы.

Очевидно, что если мы не находим никакой Божьей милости в земной жизни, то виновны в тяжкой неблагодарности. Для верующих земная жизнь должна быть исключительным свидетельством благорасположения Господа, ибо её предназначение в том, чтобы приблизить их к спасению.

Ведь Господь, прежде чем дать нам высшее откровение о наследии бессмертной славы, желает показать нам Отца в более простом: а именно, в благодеяниях, которые мы ежедневно принимаем из его руки.

Поскольку земная жизнь служит нам для постижения доброты Бога, то как разочароваться в ней, словно она вовсе лишена добра? Поэтому нам следует проникнуться к ней чувством уважения как к дару божественной щедрости, который невозможно отвергнуть.

Ведь если бы не хватало свидетельств Евангелия, — в которых, впрочем, отнюдь нет недостатка, — то сама природа учит, что надо возносить благодарственные молитвы Богу как за то, что Он сотворил нас и поместил в этот мир, так и за то, что Он хранит нас здесь и наделяет всем необходимым для существования.

Более того, ещё важнее принять во внимание, что здесь Он готовит нас для славы Царства своего. Ведь некогда Он повелел, чтобы люди, которые должны получить венец на небесах, прежде сражались на земле, дабы познать торжество лишь после того, как преодолены тяготы войны и одержана победа.

Столь же важно другое: здесь мы начинаем вкушать сладость щедрых благодеяний Бога ради того, чтобы наши надежды и помыслы вызывали стремление к полноте откровения (pleine revelation).

Когда мы поймём, что земная жизнь — это дар божественного милосердия, во имя которого мы как бы принимаем обязательства по отношению к Богу, а также долг благодарности, — только тогда будут уместны рассуждения от её несчастьях с целью избавиться от того излишнего пристрастия к этой жизни, к которому, как мы показали, влечёт нас природа.

4. Итак, всё, что мы отнимаем от неправедной любви к земной жизни, следует присовокупить к желанию жизни небесной.

Я вполне согласен, что люди, считавшие высшим благом вовсе не родиться, либо поскорее умереть27, хорошо рассудили соответственно их человеческому разумению.

Ведь поскольку они были язычниками, лишёнными божественного просвещения и истинной религии, то что же могли они увидеть в земной жизни, помимо лишений и страха?

Так же оправдан плач скифов при рождении ребёнка; а когда у них умирал кто-нибудь из родственников, они веселились и устраивали торжество28; но ничуть от этого не преуспели.

Так как им недоставало истинного учения о вере, они не видели, как нечто несчастливое и нежеланное обращается во спасение для верующих. Поэтому результатом их размышлений было отчаяние.

Пусть же верующие, оценивая эту обречённую на смерть жизнь, всегда преследуют такую цель: именно потому, что в ней, как они отлично видят, царит страдание, они должны отстраняться от неё и усерднее предаваться созерцанию будущей вечной жизни.

Когда они станут сравнивать эти две жизни, то смогут не только не заботиться о первой, но и презирать её и не придавать ей никакого значения, видя перспективу жизни иной.

Ведь если небо — наше отечество, то разве земля — что-то иное, нежели временное пристанище на чужбине?

Более того, поскольку земля несёт проклятие греха, то разве она — не место изгнания?

Если расставание с этим миром означает вступление в жизнь, то разве этот мир — не усыпальница? И разве пребывание в нём означает не погружение в смерть?

Если избавление от этого тела означает свободу, то разве оно — что-то иное, нежели темница? Если наше высшее блаженство состоит в лицезрении Бога, то разве отсутствие его не означает страдания?

Ибо, пока мы не покинули этот мир, мы отстранены от Господа (2 Кор 5:6).

Итак, если земную жизнь сравнить с небесной, то не останется сомнений в том, что она заслуживает презрения и представляет собой жизнь во прахе, подобном навозу.

Разумеется, не надо испытывать к ней ненависти, несмотря на то, что она держит нас в рабстве греху; собственно говоря, эта ненависть должна относиться не к самой жизни.

Как бы то ни было, если случится, что от огромной усталости и скорби мы захотим увидеть конец земной жизни, надо быть готовыми продолжать её в угоду Богу, дабы наша тоска не вылилась в ропот и нетерпение. Ведь жить — это как стоять на посту, куда поставил нас Господь и где мы должны оставаться до тех пор, пока Он не отзовёт обратно.

Св. Павел весьма сетует на свою участь из-за того, что он, как узник, заключён в темницу своего тела на более долгий срок, чем ему хотелось, и томится пламенным желанием освободиться (Рим 7:24). Однако, повинуясь Божьей воле, он заявляет, что его влечёт и то и другое (Флп 1:23), потому что он сознавал свой долг прославить Божье имя как жизнью, так и смертью.

Поэтому, если нам надлежит жить и умереть ради Господа, то предоставим его благой воле и свою жизнь, и свою смерть; но таким, однако, образом, чтобы всегда желать смерти, постоянно размышлять о ней, презирая эту смертную жизнь перед лицом будущего бессмертия и желая оставить её, как только это будет угодно Господу, — из-за того, что она удерживает нас в рабстве греху.

5. Однако случается, подобно уродству, что многие люди, именующие себя христианами, вместо того, чтобы желать смерти, испытывают перед нею такой страх, что едва услышат об этом — дрожат, словно речь идёт о величайшем горе.

Нет ничего удивительного в том, что наш природный разум волнуется и пугается, когда мы слышим, что душа должна отделиться от тела; но ни в коем случае нельзя мириться с тем, чтобы христианская душа была лишена света до такой степени, что не могла бы преодолеть и подавить любой страх превосходящим его утешением.

Ведь если мы ясно представим себе, что сосуд нашего тела немощен, порочен, испорчен, дряхл и обречён тлению, что он ни на что не годен и почти разбит вдребезги для того, чтобы затем возродиться во славе — совершенной, могущественной, нетленной и небесной, — то разве вера не заставит нас пламенно стремиться к тому, чего природа избегает и страшится?

Если мы представим, что смерть вызволит нас из изгнания, чтобы поселить на нашей родине, то есть в небесной отчизне, то разве это не даст нам величайшего утешения29?

Впрочем, кто-нибудь здесь возразит, что всё стремится к постоянству бытия.

Я согласен. И по -этой именно причине уверяю, что нам следует стремиться к будущему бессмертию, при котором наша участь будет неизменной, чего вовсе не бывает на земле.

Св. Павел замечательно учит верующих идти навстречу смерти с радостью не потому, что они хотели бы совлечься, но потому, что они желают облечься в лучшее (2 Кор 5:2).

Если разумно, что дикие животные и даже неодушевлённая тварь, включая деревья и камни, наделённые смутным чутьём своей временности и тленности, ожидают Судного дня, чтобы освободиться от рабства тлению (Рим 8:19), — то мы, в отличие от них просвещённые вначале природой и сверх того озарённые Божьим Духом в том, что касается нашего бытия, разве не возносим взор поверх земного праха?

Но в мои намерения не входит более подробное опровержение столь пагубного извращения. Я ведь уже говорил вначале, что не хотел бы здесь рассуждать о каждом предмете в форме поучения.

Я бы дал совет подобным людям, выказывающим робость духа, прочитать книгу св. Киприана30, названную им "О смертности", коль скоро они не заслуживают, чтобы их отослали к философам, у которых они обнаружили бы презрение к смерти, способное их устыдить.

Итак, надо придерживаться того правила, что никто не преуспеет в учении Христа, если не ожидает дня смерти и грядущего воскрешения с радостью и весельем.

Ибо св. Павел по этому признаку отличает верующих (Тит 2:12-13).

И Писание постоянно напоминает нам об этом, когда хочет вселить в нас радость: "Восклонитесь, говорит Господь, и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше" (Лк 21:28).

Почему же, спрошу я вас, то, что Христос считал радостным, вызывает у нас лишь печаль и растерянность?

И если это так, то почему мы величаем себя его учениками?

Будем же рассуждать здраво и, хотя слепое и неразумное влечение нашей плоти мешает тому, не допустим сомнения, желая пришествия Господа как счастливейшего события и желая не просто, а до вздохов и стенаний.

Ибо к нам грядёт Искупитель, дабы ввести нас в наследие своей славы, вызволив из пучины бедствий и нужды.

6. Поистине дело обстоит так, что всем верующим, пока они живут на земле, надлежит быть обречёнными на заклание как овцы, дабы уподобиться своему главе Иисусу Христу (Рим 8:36)31.

Они были бы безнадёжно несчастны, если бы не возносили своих помыслов к небесам, чтобы превзойти всё мирское и проникнуть взором за пределы земного (1 Кор 15:19).

Но если однажды они вознесли свои помыслы над земным, а потом увидели, что нечестивцы процветают в богатстве и почестях, вкушают покой, обладают всем, чего хотят, живут в усладах и роскоши, то даже в том случае, когда верующие терпят от нечестивцев жестокости и поношения, когда они подвергаются лихоимству и всякого рода обидам, — то даже и тогда они легко найдут в себе силы для противостояния всем несчастьям.

Ведь они всегда будут представлять себе тот последний день, когда, как им известно, Господь должен собрать верующих для утешения в своём Царстве, осушить их слезы, увенчать их славой, одеть в одежды радости, насытить неописуемой сладостью своих яств, возвысить до своего величия, наконец сделать их участниками своего блаженства (Ис 25:8; Откр 7:17).

И, напротив, Господь должен беспощадно посрамить нечестивцев, которые были возвеличены на земле, обратить их наслаждения в жестокие муки, их смех и радость — в плач и скрежет зубовный, лишить их покоя жестокими угрызениями совести и наконец погрузить их в вечный огонь и поставить услужать верующим, к которым они были несправедливы.

Ибо правосудие, как свидетельствует св. Павел, означает воздаяние отрадой оскорблённым и неправедно гонимым и скорбью — оскорбляющим, утесняющим праведников в тот самый день, когда явится с неба Господь Иисус (2 Фее 1:6).

Таково наше единственное утешение; лишись мы его, то либо пали бы духом, либо стали бы обманываться и обольщаться напрасными и легковесными утешениями, которые привели бы к погибели.

Ведь даже пророк признаётся, что он едва не пошатнулся и стопы его едва не поскользнулись, когда он позавидовал нечестивым, видя их земное благоденствие; и он не мог прийти в себя, пока не успокоился созерцанием Божьего святилища, то есть пока не представил, каков будет конец праведных и нечестивых (Пс 72:2).

В заключение я повторяю, что Крест Христов в том случае окончательно побеждает в сердцах верующих дьявола, плоть, грех, смерть и сокрушает нечестивцев, если верующие устремляют взоры к созерцанию силы воскресения Христа.

Глава V. Как пользоваться земной жизнью и ее благами

1. На том же опыте Писание учит нас, как правильно пользоваться земными благами; этим уроком недопустимо пренебрегать, когда речь идёт о благоустроении нашей жизни.

Ибо если жить мы должны, то надо пользоваться необходимыми для жизни средствами.

Более того, мы не можем воздержаться от того, что, кажется, больше служит удовольствию, чем необходимости.

Нужно, очевидно, придерживаться определённой меры, чтобы пользоваться подобными вещами с чистой и спокойной совестью как ради необходимости, так и ради наслаждения. Эту меру нам указывает Бог, когда учит, что для его служителей земная жизнь означает как бы странствие, совершая которое они направляются к Царству Небесному.

Если нам надо лишь миновать землю, то несомненно, что мы должны так использовать её блага, чтобы они ускоряли наше продвижение, а не замедляли его.

Поэтому св. Павел настоятельно призывает нас, чтобы пользующиеся этим миром были как не пользующиеся и чтобы люди покупали имения и поместья так, будто продают их (1 Кор 7:31).

Однако, поскольку это непросто и здесь опасно впасть р ту или другую крайность, то мы дадим краткое изложение учения, на которое можно было бы с уверенностью опереться.

В связи с этим некоторые праведные и святые люди, видя, что невоздержанность, словно конь без узды, постоянно выводит людей из разумных пределов, если не укротить её суровостью, и с другой стороны желая исправить столь большое зло, разрешили человеку пользоваться материальными благами лишь в той мере, в какой этого требует необходимость32.

Они поступили так потому, что не видели никакого иного средства. Их требование было вызвано добрыми побуждениями, но при этом они зашли слишком далеко в своей суровости. Ведь они выдвигали очень опасное требование: этим они стеснили человеческую совесть жёстче, нежели её стесняло слово Божье. Ибо они требуют, чтобы мы удовлетворяли свои нужды, воздерживаясь от всего, без чего можно обойтись.

Так что если с ними согласиться, то едва ли будет позволительно человеку что-либо добавить к хлебу и воде.

Встречались и более нетерпимые люди, как, например, рассказывают про жителя Фив по имени Кратет33, который выбросил всё своё имущество в море, полагая, что если оно не погибнет, то погибнет он сам.

Ныне, наоборот, встречается очень много людей, которые, стремясь отыскать предлог для оправдания любого излишества при пользовании окружающими их вещами и любого попустительства плоти, чрезмерно склонной к вольностям, считают общепринятым положение, с которым я не согласен:

якобы не надо ограничивать свободу никакой мерой, но лучше, чтобы совесть каждого человека решала, чем позволительно ему пользоваться.

Я вполне признаю, что мы не должны и не можем ограничивать совесть человека в этом отношении формулами и установлениями: но поскольку Писание устанавливает общие правила законного пользования, то почему не свериться с ними и не определить ограничения по ним?

2. В качестве отправного положения следует принять, что пользование Божьими дарами отнюдь не является заблуждением, если оно соответствует цели, ради которой Бог их сотворил и предоставил нам, ибо Он сотворил их нам во благо, а не во вред.

Поэтому правильный путь изберёт только тот, кто будет прилежно стремиться к этой цели.

Действительно, если мы задумаемся, для какой цели Бог создал пищу, то обнаружим, что Он намеревался не только удовлетворить нашу потребность, но и дать нам насладиться и развлечься.

В отношении одежды Он также позаботился, помимо необходимости, о том, что было бы достойным и приличным.

Что касается трав, деревьев и плодов, то, помимо разнообразной пользы их для наших нужд, Он хотел доставить нам радость от любования их красотой и удовольствие от их аромата. Иначе пророк не упоминал бы в числе Божьих благодеяний, что вино веселит сердце человека, а елей украшает блеском его лицо (Пс 103:15). Писание не напоминало бы то тут то там о благодарности Богу за щедрость, с которой Он сотворил все эти блага для человека.

И сами добрые свойства разных вещей в природе показывают нам, как надо наслаждаться, ради какой цели и до какой степени.

Подумаем, разве наш Господь наделил красотой цветы не для того, чтобы она предстала взгляду, чтобы позволительно было испытывать радость при её созерцании?

Подумаем, разве Он одарил их столь приятным ароматом не затем, чтобы человек наслаждался, вдыхая его?

Далее, разве не Он расцветил их красками, одна милее другой?

Не Он ли придал особое очарование золоту, серебру, слоновой кости и мрамору, дабы сделать их ценнее и благороднее прочих металлов и камней?

Наконец, не Он ли одарил нас многим из того, что мы должны ценить, хотя это и не необходимо для нас34?

3. Итак, оставим бесчеловечную философию, которая, разрешая человеку пользоваться тем, что сотворено Богом, только по необходимости, не только безосновательно отнимает у нас дозволенный плод божественных благодеяний, но и сама по себе возможна лишь при условии, что, полностью лишив человека чувств, уподобит его деревяшке.

Но, с другой стороны, не следует, утратив бдительность, идти навстречу позывам плоти, которая, если дать ей волю, выходит из границ, не зная меры.

Некоторые, как я говорил, под прикрытием свободы уступают плоти во всём35. Между тем её следует изначально ограничивать таким требованием: все блага, которые у нас есть, предоставлены нам, чтобы благодарить через них Творца и возвеличивать его доброту в молитвах36.

Но как ты будешь молиться, если из-за чревоугодия так обременяешь себя вином и едой, что становишься от этого невменяемым, непригодным к служению Богу и исполнению того, что составляет твоё призвание?

Как выразить благодарность Богу, если плоть, возбуждённая низменными страстями, марает своими нечистотами разум до помрачения и не даёт ему отличить добро от зла?

Как мы возблагодарим Бога за то, что Он оделил нас одеждой, если она — роскошь, побуждающая гордиться и презирать других? Или если это щегольство, которое служит орудием разврата?

Каким образом, спрашиваю я, узрим мы нашего Бога, если глаза нам затмило зрелище великолепия наших одежд?

Ибо очень многие люди до такой степени подчинили все свои чувства наслаждениям, что похоронили в них свой разум. Они настолько услаждают себя золотом, мрамором и картинами, что от этого сами становятся подобны камням и словно превращаются в ископаемых и начинают походить на идолов. Кухонный аромат настолько завораживает иных людей, что у них притупляется чувствительность к духовному.

То же самое можно сказать относительно всех прочих пристрастий.

Итак, очевидно, что этим уже несколько ограничивается своевольное злоупотребление Божьими дарами и утверждается правило св. Павла: не превращать попечения о плоти в похоти (Рим 13:14), каковые, если им потворствовать, безудержно исторгают кипение скверны.

4. Однако нет к тому более надёжного и короткого пути, нежели тот, когда человек идёт к отрешению от земной жизни и созерцанию небесного бессмертия.

Первое требование заключается в том, чтобы люди, пользующиеся благами этого мира, любили его так же мало, как не пользующиеся; женатые — как неженатые; покупающие — как ничего не имеющие, согласно предписанию св. Павла (1 Кор 7:29-30).

Второе требование — научиться переносить бедность терпеливо и безропотно, а изобилием пользоваться умеренно.

Тот, кто требует, чтобы пользующиеся благами этого мира были как не пользующиеся, не только ставит преграду всякой невоздержанности в еде и питье, всевозможным утехам, чрезмерному честолюбию, спеси, тягостной неудовлетворённости жилищем, одеждой и образом жизни, — тот также исправляет всякую заботу и привязанность, отвлекающую от мыслей о небесной жизни и мешающую украшать душу истинными ценностями.

Об этом в старину верно сказал Катон37:

там, где чересчур заботятся о щегольстве, весьма пренебрегают добродетелью; ту же мысль выражает старая поговорка: люди, слишком озабоченные услаждением и украшением своего тела, совсем не заботятся о душе.

Итак, хотя свободу верующих по отношению к окружающим их вещам не следует стеснять скрупулёзными формальными предписаниями, эта свобода подчиняется сформулированному выше закону: они должны разрешать себе наименьшее из возможного для них.

Пусть верующие постоянно отказываются от любого излишества и суетного выставления напоказ своего изобилия, не говоря уже о том, что они должны соблюдать умеренность; и пусть они бдительно оберегают себя от того, чтобы превращать в помеху то, что должно им помогать.

5. Ещё одно требование состоит в том, чтобы бедные учились терпеливо обходиться без недостающего, из страха истомиться непосильными хлопотами.

Люди, способные на такую воздержанность, немало преуспели в учении Господа. С другой стороны, тот, кто в этом совсем не преуспел, едва ли сможет снискать похвалу как ученик Христа в чём-либо другом.

Ведь помимо того, что вожделению к земному сопутствует множество пороков, человек, ропщущий в нужде, почти всегда обнаруживает противоположный порок в довольстве.

Под этим я подразумеваю, что устыдившийся убогой одежды будет похваляться в роскошной; тот, кто, не довольствуясь скудной пищей, терзается от желания более сытной, отнюдь не сможет соблюдать умеренность, оказавшись за обильным столом; тот, кто не может вынести унижений и лишений и впадает из-за них в подавленное и удручённое состояние, не удержится от высокомерия и заносчивости, если добьётся почестей.

Поэтому все, кто хочет не лукавя служить Богу, должны по примеру апостола уметь жить в изобилии и скудости (Флп 4:12); то есть в достатке держаться умеренности, а в бедности хранить истинное терпение.

В Писании содержится также третье требование, выдвигаемое с целью ограничить пользование земным, которого мы кратко коснулись в рассуждении о заповеди любви к ближнему. Оно напоминает, что все блага дарованы нам от щедрот Бога в пользование, так что они как бы находятся у нас на хранении, о котором однажды надо будет дать отчёт.

Поэтому надо распоряжаться ими так, чтобы постоянно помнить об условии, согласно которому мы должны отчитаться во всём, чем Господь поручил нам распоряжаться.

Далее, мы должны размышлять о том, Кто требует у нас отчёта, то есть о Боге, который в той же мере требует от нас воздержания, скромности, умеренности и трезвости, в какой Он проклял любую необузданность, высокомерие, тщеславие и суетность;

Он не одобряет ни одну трату, если она не вызвана любовью к ближнему; Бог собственными устами осудил всевозможные наслаждения, из-за которых душа человека теряет целомудрие и чистоту, либо затмевается его разум.

6. Мы должны также усердно следить, как того требует от каждого из нас Бог, за исполнением своего призвания в каждом поступке на протяжении всей жизни.

Ведь Он знает, до какой степени человеческий разум горит нетерпением, с каким легкомыслием он разбрасывается в разные стороны и с какой самонадеянностью и алчностью стремится к постижению разнообразных явлений умом.

Посему, опасаясь, как бы мы безрассудством и дерзостью не нарушили всего порядка вещей. Бог установил различия между сословиями и их образом жизни, указал каждому своё дело.

И дабы никто не преступил случайно их границ, Он назвал каждый из способов жить "призванием".

Любой человек должен, таким образом, почитать своё место и положение словно назначение на пост Богом, чтобы не скакать и не изменять опрометчиво то в ту то в другую сторону направления своего жизненного пути.

Такое различие весьма необходимо потому, что все наши деяния оцениваются перед Богом в соответствии с призванием — и часто иначе, чем по суждению людского или философского разума. Не только простой народ, но и философы считают, что самым благородным и выдающимся поступком, который только можно совершить, является освобождение своей страны от тирании. Но, напротив, человек, который совершит насилие над тираном, явно осуждается Божьим гласом.

Не хочу перечислять все примеры, которые можно здесь привести. Достаточно понять, что Божье призвание должно быть для нас принципом и основанием для достижения блага во всём; и что человек, который не руководствуется призванием, никогда не отыщет верного пути к надлежащему исполнению своих обязанностей.

Он, разумеется, может порой совершить внешне похвальный поступок, но всё же не будет допущен к Божьему престолу, хотя и снискал уважение людей.

Далее, если мы не примем наше призвание как непреложное правило, то не достигнем ни правильного поведения, ни гармонии между различными сторонами жизни.

Поэтому человек, который будет направлять свою жизнь к цели своего призвания, очень хорошо распорядится жизнью, так как не осмелится покушаться на большее, нежели то, что даёт его призвание, и не уступит своей собственной дерзости, хорошо зная, что ему не позволено преступать границ призвания.

Человек, которого мало ценят, будет несмотря на это спокойно довольствоваться своей участью" опасаясь покинуть ряд, в который поместил его Бог. Это также принесёт большое облегчение в любых заботах, трудах, тяготах и невзгодах — человек будет убеждён, что Бог ведёт его и при этом помогает ему.

Чиновники будут выполнять свою работу охотнее, отец семейства заставит себя исполнять свой долг решительнее; короче говоря, каждый человек терпеливее вынесет Свою участь и преодолеет трудности, заботы, печали и тоску, как бы велики они ни были, когда все будут твердо убеждены, что каждый несёт лишь то бремя, которое возложил на его плечи Бог.

Отсюда к нам придёт высшее утешение:

ибо не будет на земле дела столь презренного и нечистого, которое не засияло бы пред Богом и не стало бы чрезвычайно драгоценным, лишь бы им мы послужили нашему призванию.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 О возрождении верой и покаянием говорится в главе III третьей книги.

2 Понятие о гармонии (фр. melodie, лат. symmetria), т. е. о благозвучии и соразмерности, является ключевым в этике Кальвина, сохраняя в его языке образность музыкального термина. Речь идёт об установлении Богом меры, порядка и красоты — гармонии — как об основном законе, на котором основываются отношения Бога к человеку, христианина к Богу, а также должны основываться отношения верующих между собой.

3 Т. е. в сочинениях церковных писателей. Строго говоря, титул "доктора" ("Учителя Церкви") давался в Средние века римским папой некоторым богословам за особые заслуги перед Католической церковью и святость жизни. К сер. XVI в. официально признанных "докторов" было немного: Амвросий Медиоланский (ок. 339-397), Иероним (ок. 342-420), Аврелий Августин (354-430), но в сочинениях реформатора слово "доктор" употребляется по отношению ко всем известным христианским писателям.

4 Гомилии — особый жанр ораторского искусства и сочинения; речь, обращённая к народу, преимущественно на темы Евангелия. Эти речи, получившие распространение в первые века христианства, отличались простотой и доверительностью, хотя произносившие их ораторы могли быть изысканными стилистами. В восточной христианской Церкви своими гомилиями особенно славился Иоанн Златоуст (341-407), в латинском мире — Августин. Отцы западной христианской Церкви в большей степени насыщали свои речи риторикой и научным аппаратом, нежели создатели первых гомилий.

5 Имеются в виду прежде всего мыслители Древней Греции и Древнего Рима. Поскольку античные философы-язычники творили в эпоху, предшествовавшую Евангелию, проблему ценности их наследия Кальвин рассматривал двояко. С одной стороны, он вводил в вероучительные тексты анализ тех направлений античной философии, которые давали ему основания для возвышения христианской мысли. В сочинениях реформатора очень много ссылок на классические системы (Демокрит, Платон, Аристотель), эллинистическую философию (эпикурейцы, стоики, скептики), философию эклектизма (Цицерон, Плутарх). С другой стороны, высоко ценя научные методы ряда античных школ, Кальвин, как правило, вступал с ними в полемику, поскольку они не знали христианской истины. Даже у Платона реформатор не находил должной религиозности, а философию относил к разряду профанных, мирских, светских дисциплин, над которыми должна первенствовать теология.

6 Фр. vocation, лат. vocatio. Толкование этого слова в Св. Писании сыграло особую роль в учениях реформаторов XVI в. о человеке. В Вульгате (латинском переводе Библии, считавшемся у католиков единственным источником Слова Божия) оно означало призывание Богом верующих к спасению. Лютер при переводе Библии использовал немецкое слово Beruf, смысл которого уже тогда включал призыв к выполнению профессиональной работы, к достижению определённого положения в обществе. Вокруг толкования этого слова в Библии велись не столько филологические, сколько идейные споры, в ходе которых складывалась протестантская концепция призвания, придавшая священный смысл деятельности христиан в миру. Кальвин внес существенный вклад в разработку этой концепции (ср. гл. V, 6).

7 В терминах, употреблявшихся в ренессансной литературе XVI в., при определении отношения личности к религии различались степени возрастания веры. Поэтому слова "безбожник", "нечестивец", "неверующий", "профан" не были синонимами. Они подразумевали определённую точку между полюсами неверия и веры.

8 Здесь опровергается мысль о том, что Библия подлежит филологическому изучению наравне с другими древними текстами. Для подобного изучения много сделал Эразм Роттердамский, а реформаторы использовали его результаты, чтобы показать, насколько не соответствует божественному Слову католическое учение. Однако последовательное применение методов Эразма оказалось для протестантской церкви неприемлемым, и Кальвин выдвигал требование ограничить филологическую критику Писания, подчёркивая его богодухновенность.

9 Здесь имеется в виду конкретное явление — учение т. н. "спиритуалов", или "духовных либертинов". Они предложили католикам и протестантам сосредоточиться на сущности христианской веры, не придавая большого значения обрядам, т. е. деятельности определённой Церкви. В условиях Реформации и гражданских войн все стороны конфликта объявили спиритуалов еретиками (см. тж. прим. 35).

10 Мысль о том, что христианская жизнь — это движение вперёд, требующее ежедневных усилий, Кальвин развивал в письмах. Здесь даны конкретные советы, как совершенствовать себя "в святости жизни", "в добродетели", "в любом благом деле", даже если Бог к этому не принуждает. "Увеличивайте дары своего духа", "вы должны достичь большего в каждой добродетели", "вы должны наращивать каждый духовный дар", "приумножайте себе милости, которыми Бог оделил вас". Можно сопоставить эти советы и требования с формулой кальвинистской исповеди:

"Пусть день ото дня растут в нас милости Твоего Святого Духа..." Требуя от верующих непрерывного духовного прогресса, Кальвин исходил из важнейшего правила духовного развития: чтобы не отстать и не пасть, надо двигаться вперёд.

11 Здесь Синодальный перевод ("целомудренно, праведно и благочестиво") изменен в соответствии с версией Кальвина, которую допускают греческий оригинал и латинский перевод этого места. Три слова: "воздержание", "справедливость" и "благочестие" — являются ключевыми для последующего рассуждения Кальвина.

12 Т. е. с Десятисловием (Декалогом), которое, согласно Библии, Моисей по повелению Бога вытесал на двух каменных скрижалях (таблицах). На первой таблице, как полагал Кальвин, помещались четыре заповеди о почитании Бога, на второй — остальные, которые он считал заповедями человеческой любви.

13 Здесь в значении "судьба" автор употребляет слово "fortune", поскольку речь идет о превратностях человеческой жизни; в других частях книга он пользуется разными словами со сходным значением.

Различные грани судьбы олицетворяли в греческой мифологии богини Адрастея, Ананке и её дочери мойры, Немезида, Тихе, у римлян — Фортуна. Считалось, что рок — Фатум — неотвратим не только для людей, но и для богов. По выражению Сенеки, судьба ведёт послушного и силой влечёт непокорного.

Понятие о судьбе формировалось языческим миросозерцанием, согласно которому каждым жизненным шагом человека управляют боги; волю богов, прихоть слепого рока познать невозможно, но их можно угадать. Поэтому с культом судьбы связаны гадание, магия, астрология. Христианская теология исходит из свободы человека и из возможности познания божественной истины (Ин 8:32), что не согласуется с понятием судьбы.

Однако средневековые христианские писатели употребляли латинские обозначения судьбы как синонимы провидения и предопределения, а иногда считали Фатум подчинённым провидению началом.

В ренессансной культуре в связи с всеобщим увлечением античностью чрезвычайно оживился интерес к понятию судьбы, в особенности к астрологии и магии, которыми занимались и поверхностные любители, и вполне серьёзные учёные.

Все эти увлечения Кальвин последовательно критиковал, но против него, в свою очередь, было выдвинуто философское обвинение: под видом предопределения он якобы предоставил место в христианской теологии понятию о жестоком роке. Чтобы защитить учение о предопределении от многочисленных оппонентов, реформатор уделил в "Наставлении" серьёзное внимание демонстрации принципиальных отличий веры в божественное предопределение людей от языческой веры в судьбу.

14 Ср.: Канонические Евангелия. Пер. с греч. В. Н. Кузнецовой. Под ред. С. В. Лёзова и С. В. Тищенко. М., 1992. В Синодальном переводе — "благоволение".

15 Говоря о страдании исключительно во имя Христа и вместе с Ним, Кальвин считал, что само по себе страдание ценностью не обладает; оно должно уподобить христианина Христу и укрепить общение с Ним.

Вместе с тем он призывал подражать не каждому жизненному шагу Христа, а его нравственному подвигу. Кальвин, как и Лютер, был особенно осторожен, когда касался темы подражания Христу, для разработки которой очень много сделали католические писатели. Реформаторам приходилось доказывать правильность своей версии уподобления верующего Сыну Божьему, тщательно предупреждая возможность истолковать её в пользу католического учения.

Католическое представление о "сокровищнице добрых дел", которые аккумулируются у Церкви разными путями, в т. ч. соблюдением обетов бедности, безбрачия, прощения обид — по примеру Христа, протестанты оспаривали. Они ставили веру в зависимость от божественной милости (в Синодальном переводе и в православной богословской литературе здесь часто употребляется слово "благодать"), а не от запаса добрых дел Церкви.

Реформаторы обращали внимание христиан на уникальность Христа. Воспроизвести все черты единственного Сына Божия человеку не дано. Даже человеческой природе Христа христианин не может и не должен подражать, так как изменились условия жизни.

Вместе с тем Кальвин постоянно привлекал внимание читателей к тому, что Иисус является образцом для подражания — в доверии Богу, безупречном послушании, смирении, прощении грехов, молитве, верности Писанию в борьбе со злом и т. д.

Для Кальвина истинное подражание Христу заключалось в том, чтобы сопереживать его смерти, погребению и воскресению. Мистики французской школы впоследствии испытали влияние идей Кальвина относительно большей значимости "состояний" Христа, нежели его отдельных поступков, настаивая. как и Кальвин, на подражании внутреннем.

16 Ср.: Люций Анней Сенека. О счастливой жизни (XV, 5; XVI, 5). Пер. С. Ц. Янушевского. СЛ, 1913.

17 Ср.: Марк Туллий Цицерон. О преодолении боли. 13, 31; О страсти. 17, 37. В кн.: Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. Сост. М. Гаспаров и др. М., 1976.

18 Стоики — последователи философской школы Стои (от названия зала а Афинах) IV в. до н. э. — II в. Поздние стоики — Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий — стремились найти утешение для человека в житейской мудрости. Одна из характерных для этой школы проблем — воспитание доблести, невозмутимости, мужественного спокойствия. Раннее христианство "приняло некоторые положения религиозных взглядов стоиков.

Неостоицизм — одно из направлений гуманистической мысли, распространившееся в XVI в., главным образом среди литераторов, историков, моралистов почти всех стран Европы. Его последователи издавали труды античных философов, а также христианских писателей, занимавшихся согласованием стоицизма с христианством. Основателем системы неостоицизма считается нидерландский филолог и историк Юст Липский (1547-1606).

Влияние стоической этики на моральную доктрину Реформации было очень значительным, хотя реформаторы придерживались совершенно иных, нежели стоики, взглядов на бытие в целом.

19 Перевод по тексту Кальвина. Синодальный перевод: "Вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет".

20 Ср.: "Многие люди усматривают какую-то неведомую мне высшую доблесть в том, чтобы не пугаться угроз, не тревожиться в связи с опасностью, словно у них непоколебимости больше, чем у скалы Мальпесс (на острове Фарос). Но позвольте мне вас спросить, разве это заслуга для камней или деревянных колод, когда они не испытывают никакой боли? Ни в коем случае. У людей, лишённых чувств, не может быть и добродетели". (Joannis Calvini opera quae supersunt omnia. Ed. G. Baum, E. Cunitz, E. Reuss. Vol. I — LIX. Brunsvigae, 1863-1900; vol. XXX, p. 670. Далее — О. С.).

"Если бы мы вели себя словно деревянные колоды или камни, то никакой добродетели мы бы не проявили". (О. С. XXXII, 93)

Это высказывания Кальвина из 101-й беседы по книгам Царств и проповедей по книге Иова, где реформатор повторяет рассуждения о человечности страдания, полемизируя с приверженцами стоицизма.

21 Св. Пётр был поставлен Иисусом Христом во главе Церкви (Мф 16:18) и вместе с двенадцатью апостолами свидетельствовал о вознесении Христа перед синедрионом в Иерусалиме. Сначала он находился в Антиохии, затем прибыл в Рим, где его схватили во время жестоких гонений на христиан при императоре Нероне. В принятом Католической церковью "Списке римских понтификов" сообщается, что, будучи арестован, он пожелал, чтобы его распяли вниз головой; по преданию, это произошло 29 июня 67 г.

22 Ср.: Люций Анней Сенека. О провидении. СП, 1913.

23 Об уверенности Кальвина в том, что все его предсмертные страдания были действительно угодны Богу, рассказал биограф и преемник Кальвина Теодор де Без (1519-1605): "В болезни с самого начала и вплоть до кончины он пребывал, беспрерывно молясь;

наперекор постоянной боли из его уст слышны были слова псалма 38: "Я стал нем, о Господи, потому что Ты соделал это..." (Пс 39 (38): 10) Однажды, разговаривая со мною, он застонал и сказал: "Господи, Ты уничтожаешь меня, но с меня довольно и того, что Ты это делаешь собственной дланью". (О. С. XXI, 44)

24 Об этой духовной радости христианина Кальвин говорил часто. "Если мы припомним всё, что нам известно о Христе, то ведь как бы ни была велика его печаль, любую горечь Он смягчал и преодолевал благодаря духовной радости" (Комм. 1 Фее, V, 16). "Вот бесценный плод веры, который восхваляет св. Павел, когда совесть каждого верующего умиротворена и довольна, вкушая покой и духовную радость" (Комм. Пс 32). "При всех трудностях необходимо преодолевать печаль духовной радостью" (О. С. XXIX, 286). "Пусть вознесут они свои сердца к Богу, Творцу всех благ, благодаря духовному веселью" (Комм. Пс. 22).

25 Кальвинистскую набожность считают воинствующей. И Кальвину, действительно, представлялось, что жизнь христианина — это беспрерывная борьба, поскольку его одолевают постоянные искушения. В его переписке очень часто встречается понятие жизненного сражения:

"Сатана не устаёт постоянно учинять новые сражения" (О. С. XIII, 65). "Мы не можем служить Богу, не сражаясь" (О. С. XIX, 347). "Ваш удел — сражаться со многими искушениями... Вам нужно выстоять, не уставая сражаться не только шпагой против видимых врагов, но и против всего, что отвлекает или мешает вам на правильном пути... Нам надлежит выстоять в неисчислимых внутренних битвах..." (О. С. XX, 11)

26 В послании к верующим Франции и главе французских гугенотов адмиралу Колиньи Кальвин писал: "Чтобы любовь к этому миру не укоренилась в нас, мы себя умерщвляем" (О. С. XVII, 685).

"... Нам подобает размышлять об этой небесной жизни столь благостно и столь сосредоточенно, дабы сей мир не был нам дорог, либо, по крайней мере, дабы нам пройти ,по нему странниками" (О. С. XVII, 460).

"Если посреди моря людей, которых волнует лишь мирская суета, вы не видите ни дна, ни берегов, то тем крепче вам нужно стать на якорь в небесах" (О. С. XVIII, 732).

"Если мы устремимся к небесной жизни и действительно вкусим от того, что она нам сулит, то это будет не мостик, чтобы перешагнуть, а палуба корабля, чтобы пересечь море, каким бы огромным и глубоким оно ни было" (О. С. XV, 413).

27 Ср.: Геродот. История в девяти книгах. Пер. А. Стратановского. Под ред. С. Утченко. Л., 1972. Кн. 1, 32; Цицерон. О презрении к смерти. В кн.: Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. Сост. М. Гаспаров и др. М„ 1975, с. 246.

28 Скифы — собирательное название племён, обитавших в древности в Причерноморье и соседних местностях; известно, что они поддерживали экономические и культурные связи с греческими, а позднее и с римскими городами. Обычаи скифов в XVI в. знали только по рассказам античных писателей, в особенности Геродота (ок. 484 — 425 до н. э.).

Ни Геродот, ни Цицерон, ни другие античные писатели т. н. "скифской философией" не занимались, и это понятие появилось лишь в ренессансной литературе. Утверждение, что скифы, якобы, не ценили жизни и не ведали страха смерти, давало некоторое объяснение их удивительной храбрости и пышным погребальным ритуалам. Впоследствии понятием "скифской философии" широко оперировали энциклопедисты.

29 Ср.: "Если страх смерти подавляет нас и преобладает над радостью и утешительной надеждой, то это — признак неверия" (Комм. 2 Кор V, 8). Обращаясь к отцу, потерявшему сына, Кальвин писал: "Всё произошло, как на море, когда во время сильного волнения и опасной бури кого-то сразу забросит в надёжную гавань и он минует долгое странствие в открытом море... Когда по прошествии недолгих лет мы оставим эту жизнь и вступим в лучшую, то это не означает, что мы что-то утратим... Когда он ушёл от нас, а вернее, из этой жизни, то есть всего лишь из бренной и преходящей тени, тогда он сподобился подлинного бессмертия". (О. С. XI, 191)

30 Фасций Цецилий Киприан (ок. 201-256) — раннехристианский богослов и философ. Его сочинения — 66 послании и 12 трактатов, в которых содержится апология христианства, — многократно издавались и использовались протестантами для обоснования своего вероучения. В "Книге о смертности" Киприан пишет о бедствиях христиан, подвергавшихся преследованиям, и о картине Небесного Царства, где гонимых ожидают родители, друзья и где нет страха смерти. Ср.: Творения святого священномученика Киприана, епископа Карфагенского. Киев, 1891, т. 2, с. 250-267.

31 Ср.: "Самое главное в том, что Бог пожелал сделать нас подобными образу своего Сына, поскольку тело должно обязательно соответствовать голове" (О. С. XVII, 685). "Итак, если Господь Иисус — образец, которому мы должны соответствовать, то научитесь совершенному созерцанию Его" (О. С. XVI, 113).

32 Некоторые раннехристианские писатели, в том числе Августин, полагали, например, что единственное назначение брака — продолжение человеческого рода, и когда эта задача выполнена, супругов должны связывать лишь духовные узы.

33 См.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Пер. М. Гаспарова. Под ред. А. Ф. Лосева. М., 1978. Кн. 85.

Философ-киник Кратет из Фив (IV в. до н. э.), происходивший из богатой семьи и получивший прекрасное образование, вёл жизнь нищего бродяги. Существует предание, что его наставник Диоген убедил его отдать все земли под пастбища, а все деньги выбросить в море. По другой версии, богатства Кратета должны были быть розданы согражданам, если его дети станут философами.

Эти и другие сказания о Кратете связаны с жизненным идеалом киников, которые учили довольствоваться малым. Утверждалось, что умение довольствоваться малым даёт человеку независимость, при этом отрицалась ценность семьи, государства, имущества, науки и искусства.

34 Ср.: "В Псалме 103 говорится, что Бог дал людям не только хлеб и воду ради их жизненных нужд, но для удовольствия и радости прибавил им и вино. Если мы убеждаемся, что Бог изобильно одаривает нас сверх того, чего требует явная необходимость, то это хорошо! Воспользуемся же его добротой и согласимся с тем, что нам разрешается употреблять это с чистой совестью, творя молитву" (О. С. XXVIII, 36). Ср. также высказывание из письма герцогу Лонгвилю: "Я не столь строг, чтобы осуждать пиры князей и празднества во время их свадеб" (О. С. XVII, 532).

35 Это намёк на влиятельное в период Реформации общественное и религиозное движение, требовавшее свободы вероисповедания и критиковавшее Церковь, государство и семью как институты, ущемляющие свободу человека. Опровержению взглядов приверженцев этого движения Кальвин посвятил специальное сочинение — памфлет "Против фантастической и неистовой секты либертинов, которые называют себя духовными", 1545; так он ввёл во французский язык новое слово "либертины" (от "liberte" — свобода).

36 Ср.: "Лишь сотворив молитву, люди получают веское и законное право воспользоваться чем-либо" (Комм. Пс 30, I).

37 Марк Порций Катон Старший (234-149 до н. э.) — римский политический деятель и писатель. С его именем ошибочно связали корпус изречений на темы морали, составленный ок. 300 г., т. н. "Катоновские дистихи". Этот сборник в Средние века и в эпоху Возрождения служил основным источником образа Катона как моралиста.

(с) Перевод с французского, введение, примечания доктора исторических наук Н. В. Ревуненковой

Начало здесь


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования