Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Иеромонах Григорий. Юноше, обдумывающему житье, или О перспективах духовного образования [церковная практика]


Высшее духовное образование... я б в епископы пошел, пусть меня научат... Нет. Как говорят в церкви — спаси Господи, не надо. Не надо таких епископов и прочих маститых протоиереев, которые вырастают из предприимчивых юношей, обдумывающих житье. Не надо таких студентов, которые думают о карьере, и отнюдь не научной, и для которых вся книжная ученость — лишний повод к надуванию щек.

Все соглашаются с этими последними двумя "не надо", но из века в век высшее духовное образование в православных странах дается в специальных учебных заведениях — духовных академиях или богословских факультетах, — диплом которых считается сертификатом для занятия высших церковных должностей. Все, вроде бы, помнят, что для занятия этих самых должностей нужны совсем другие "сертификаты", совсем не из земных университетов и академий, но... "Практическая жизнь", как говорят, диктует свои законы.

Но хотя бы для науки, может быть, из этих учебных заведений выходит прок? Ведь разве не из таких заведений вышли блестящие русские ученые дореволюционной поры? — Да, бесспорно: для науки толк есть. Но еще вопрос — "благодаря" или "вопреки" тому, что эти ученые подвизались в духовных академиях. Если мы будем судить о хороших ученых дореволюционной поры только по их работам, то мы никогда не сможем определить, откуда они — из духовных академий или из светских университетов. В работах университетского профессора Б. А. Тураева постоянно чувствуется, что их пишет человек, насквозь проникнутый церковной жизнью. Действительно, Тураев имел даже сан чтеца и настоял, чтобы его хоронили в стихаре — что и было исполнено в 1920 г. Однако в духовных академиях — нет, не преподавал. А вот в Московской духовной академии предреволюционной поры... Да, там была пора расцвета церковной науки. Но вот что известно о той поре из воспоминаний А. Ф. Лосева: когда строгого и аскетичного ректора академии епископа Феодора Поздеевского спросили, почему же он назначил редактором официального журнала академии П. А. Флоренского — известного своими, мягко говоря, необычными воззрениями, — епископ Феодор ответил: "Он хотя бы во что-то верит". Понятно, что это высказывание содержит какое-то преувеличение (то есть преуменьшение), но понятно и то, что обстановку оно все-таки характеризует. Впрочем, обстановка эта известна и из других источников: она ничем принципиально не отличалась от обстановки университета, но только называлась "духовной". А лучше бы она так не называлась. Тогда бы и претензий не было бы — "на нет и суда нет". Прекрасно, когда существует рассадник науки. Но нехорошо, когда путают вывески: не надо в рассадник науки привлекать тех, кто хочет научиться духовной жизни. А то может получиться, что научатся науке, а думать будут, что научились духовной жизни.

Надо сказать, что как раз перед революцией столкновение людей, обучившихся духовной жизни в Московской духовной академии, но зато облеченных административными полномочиями, с носителями живого опыта подвижничества, пребывавшими в бесправном сане простых монахов, привело к погрому русского монашества на Афоне.

"Практическая жизнь", при которой в епископы попадают из академий, а не из монастырей, привела к отчуждению церковной власти от опыта духовной жизни. И для науки она ничего не дала: ученые, которых удалось подготовить таким образом, ничем не отличаются от тех, которых подготовили в университетах (и это видно на примере современной Греции, где научная жизнь богословских факультетов университетов вполне интегрирована во всю остальную научную жизнь). Но, главное, многие хорошие ученые пропали, превратившись в плохих — или не очень плохих, но далеко и не самых лучших — церковных администраторов. Они делали работу, которую другие могли выполнить лучше них, но зато не могли уже заниматься наукой. Это еще один бич "духовного" образования: даже когда удается подготовить настоящего специалиста, всё идет насмарку. И это не потому, что данный специалист — девочка, которая вышла замуж и целиком посвятила себя семье. Это было бы еще хоть как-то понятно. А это просто потому, что у церковной администрации — свои приоритеты, в которые не попадает развитие науки, хотя бы и "церковной".

Нельзя сказать, что для людей, задумывавшихся о судьбах духовного образования, я тут говорю что-то новое. Все эти пороки системы семинарий и академий давно известны. Но есть ли выход? Есть ли альтернатива?

Есть.

Никто не спорит, что для профессиональных церковных работников (скажем так) всех уровней необходима специальная профессиональная подготовка. Если речь идет о рядовом духовенстве, то система такой подготовки должна быть достаточно массовой. Но для этого как раз и существуют семинарии. Высоты церковной науки не требуются тому, кто посвятил себя спасению своей души и своим прихожанам. Поэтому речь у нас лишь о том, нужна ли церкви собственная система высшего образования.

В советское время такая постановка вопроса была бы совершенно праздной. В "светской" — точнее же сказать, в советской — науке существовал запрет почти на все темы, которые относятся к компетенции науки церковной: патрология, историческая литургика, история Церкви и т. д. Поэтому церковным структурам ничего не оставалось, кроме как пытаться возродить хоть в какой-то мере опыт дореволюционных духовных академий — благо, еще оставались в живых некоторые профессора с дореволюционным стажем.

Но в советских условиях было немыслимо создать школу — даже при наличии учителей, которые, впрочем, оставались в живых лишь в течение нескольких послевоенных десятилетий. Главным фактором, мешающим развитию церковной науки, было, как ни странно, отнюдь не внешнее давление со стороны советской власти и даже не ограничение связей с заграницей. Надо сказать, что даже светские ученые могли при советской власти устанавливать неплохие связи с зарубежными коллегами, а в церковной среде таких возможностей существовало еще больше. Даже комплектование библиотек — эта основная трудность, которую приходилось всю жизнь преодолевать советскому ученому, — в Московской и Ленинградской духовных академиях было поставлено весьма и весьма неплохо, причем, не благодаря сознательной политике комплектования (которую там было проводить некому; какая там могла быть "политика", когда даже с правильной каталогизацией получаемых изданий всегда возникали огромные трудности!), а всего лишь благодаря интенсивности зарубежных контактов.

Нет, главную трудность советской системы духовных академий составили обычные пороки закрытых организаций — те же самые, которые так хорошо знакомы очень многим по системе отраслевой науки ВПК. Академии варились в собственном соку, сами себе определяли научный уровень собственной деятельности, были заведомо "самыми лучшими" в СССР — со всеми вытекающими отсюда последствиями. В "большой", то есть международной, науке русских ученых из церковной среды просто не стало. А выпускники духовных академий, которые до революции писали диктанты на древнегреческом языке, теперь на этом языке едва могут прочитать по складам Символ веры.

Даже теперь, по прошествии 12 лет после упразднения советского репрессивного аппарата в отношении религиозных организаций, положение не изменилось. Для получения хоть сколько-нибудь реального образования учащихся духовных академий отправляют на Запад и в Грецию. Это, конечно же, позволяет отдельным людям получить подготовку для серьезных научных занятий — но это не меняет системы. Если такие студенты возвращаются в Россию, то им приходится либо встать в общий строй, перестав выделяться своими "эксклюзивными" познаниями, либо "система" (так сами учащиеся называют свою систему семинарий и академий) их выталкивает. То, что удалось создать за годы советской власти, — это расширенное воспроизводство церковной бюрократии, которое теперь уже, в отличие от дореволюционных времен, не обязано утруждать себя регулярной податью сил и средств на развитие собственно науки. Благодарение Богу, развитие науки идет своим чередом; создание именно в России международного журнала "Христианский Восток", посвященного разным аспектам патрологии, литургики и агиографии, тому яркое доказательство, — но совершенно мимо всех духовных академий.

Однако, пожалуй, я слишком задержался на одном из "русских вопросов" — "Кто виноват?", — когда давно уж пора переходить к другому: "Что делать?"

— А ничего особенного, — вот, пожалуй, каким будет мой ответ.

Это не означает, что не нужно делать ничего, а означает именно то, что сказано: делать нужно, но ничего особенного. Для подготовки к научным занятиям существуют университеты и другие светские высшие учебные заведения. Наука — это и вообще дело светское. Если ей занимаются монахи, то это придает науке не больше церковности, чем, скажем, плотницкому или слесарному мастерству, которым также занимаются и монахи тоже. Наука — даже если ее предмет имеет отношение к Церкви — есть занятие светское, а люди церковные могут им заниматься на тех же самых основаниях, на которых они занимаются всеми прочими видами труда.

Конечно, наши постсоветские ВУЗы все еще мало приспособлены для изучения околоцерковных премудростей. Но они приспосабливаются. Этот процесс естественен, неизбежен, и нужно лишь стараться его направлять и, пожалуй, форсировать. Это как раз и есть то самое, что нужно делать, но в чем нет ничего особенного: обыкновенная реструктурализация системы гуманитарного образования в одной небольшой ее области.

А как же Церковь? Откуда ей брать кадры, обладающие необходимой подготовкой для занятия разных начальственных должностей? — А оттуда и брать: из выпускников светских ВУЗов. Из тех выпускников, кто пришел туда за знаниями, а не с целью сделать церковную карьеру. Кто-то из таких студентов в своей частной жизни становится церковным человеком. В таком случае его будут знать на приходе или в монастыре, а там, при необходимости, предъявят его и церковному начальству.

Чем выше церковная должность, тем меньше для нее подходят те, кто с самого начала хотел ее занять. Как известно, хороший епископ получится, скорее, из того, кто не хотел стать епископом, чем из того, кто желал этого измлада. Это в науке хорошо полюбить свою будущую профессию в как можно более нежном возрасте. Епископ — это не профессия. Равно как и всякое церковное служение — это не профессия. Это просто место, куда человек поставлен Богом. Или же, не дай Бог, место, куда он сам нахально влез. Но юноше, обдумывающему житье, думать надо именно о профессии. Помоги ему Господи!

7 апреля 2002 г.

 

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования