Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.М. Бонгард-Левин. "Мой друг! Мой брат! Мой звук в пустыне!" Константин Бальмонт и Иван Шмелев. [религия и культура]


В 1985 г. издательство "Художественная литература" обратилось ко мне с просьбой подготовить новое издание переводов индийской классики — "Драмы Калидасы" и Ашвагхоши "Жизнь Будды", выполненных русским поэтом символистом Константином Дмитриевичем Бальмонтом (1867-1942) и изданных издательством Сабашниковых в Москве в 1915 г. и 1916 г. Я с готовностью принял это предложение и сразу же отправился в рукописный фонд Российской Государственной библиотеки (ранее — библиотека имени В. И. Ленина), чтобы ознакомиться с фондом издательства Сабашниковых и архивными материалами Бальмонта.

Вскоре судьба свела меня с дочерью поэта Ниной Константиновной Бруни-Бальмонт (1900-1989), которая не только показала мне многие интереснейшие письма отца, но и посоветовала познакомиться во Франции с людьми, которые лично знали поэта и могли поделиться о нем своими впечатлениями.

Через два года в Париже я встретился с дочерью генерала Антона Ивановича Деникина — видной писательницей Мариной Антоновной Грей и с дочерью русского писателя Бориса Константиновича Зайцева Наталией Борисовной Зайцевой-Соллогуб. Позднее в предместье Парижа в Нуази-ле-Гранд, где последние годы провел Бальмонт и его жена Елена Константиновна Цветковская, я несколько раз беседовал с Марией Николаевной Якимовой, которая была дружна с поэтом и оказалась свидетельницей его трудной жизни в период немецкой оккупации (Якимова и ныне живет в Нуази-ле-Гранд).

В 1992 г. Марина Антоновна Грей познакомила меня с внучатым племянником русского писателя Ивана Сергеевича Шмелева (1873-1950) — почетным профессором сравнительной лингвистики Безансонского университета Ивом Жантийомом. По моей просьбе Ив познакомил меня с богатейшим архивом И. С. Шмелева и сделал мне копии писем Бальмонта к Шмелеву (1926-1934 гг.), любезно предоставив мне право их публикации.

Некоторые из писем и стихотворений поэта были уже частично опубликованы матерью профессора Жантийома — племянницей писателя, Юлией Александровной Кутыриной (1891-1979), которая была первой, кто приступил к разбору архива Ивана Сергеевича. Я ознакомился также в Бахметьевском архиве в Нью-Йорке с письмами Бальмонта и Шмелева в фондах Зайцева, Деникина и "Русские писатели и журналисты в Париже". Так я вошел в интереснейший и для меня новый мир — "мир Бальмонта и Шмелева". Собранные материалы позволяют более полно представить историю дружеских отношений этих выдающихся представителей русской культуры.

Друг о друге Бальмонт и Шмелев знали еще в России до их эмиграции — поэт, который по образному выражению Валерия Брюсова "безраздельно царил над русской поэзией", был очень популярен в читательских кругах, — рассказы, повести Шмелева и особенно его роман "Человек из ресторана" принесли его автору заслуженный успех.

Но подлинного Шмелева поэт открыл для себя лишь в эмиграции. В статье "Шмелев, которого никто не знает", опубликованной в 1930 г. к 35-летию литературной деятельности писателя, Бальмонт писал: "Когда в 1920-м году я вырвался из сатанинского ужаса обезумевшей Москвы и поселился в Пасси, где жил за 20 лет до этого мой давнишний хороший знакомый, а иногда и приятель, а иногда даже и друг, Иван Алексеевич Бунин пришел ко мне с добрым словом (спасибо ему, зоркому, за него и через 10 лет!) и, между прочим, принес мне "Неупиваемую Чашу" Шмелева. Я смутно знал лишь имя Шмелева, знал, что он талантлив — и только. Я раскрыл эту повесть. "Что-то Тургеневское", — сказал я. "Прочтите", — сказал Бунин каким-то загадочным голосом. Да, я прочел эту повесть. Я прочел ее в разное время и три, и четыре раза... Этот огонь не погасишь никакой преградой. Этот свет прорывается неудержимо. Эту лампаду видишь издалека — и сквозь, заметь, нижнюю метель, и сквозь вьюгу, виялицу, буран, закрывающий на время и звезды".

Впервые поэт и писатель встретились в ноябре 1926 г. и сразу же подружились. В течение многих лет они проводили несколько месяцев рядом друг с другом в Капбретоне — небольшом курортном городке около Бордо. Капбретон стал одним из центров русской эмиграции во Франции не только потому, что там летом и осенью жили Шмелев и Бальмонт, генерал Деникин, профессор русской литературы Николай Павлович Кульман; туда приезжали философы Н. А. Бердяев и И. А. Ильин, религиозный деятель проф. А. В. Карташев, христианский философ С. Н. Булгаков, писатель, один из редакторов "Последних новостей" Марк Вишняк.

Бальмонт посвятил Ивану Сергеевичу много стихотворений, написал о нем несколько очерков, писатель также посылал поэту все свои сочинения, иногда стихи, посвятил ему свою "Княгиню", они выступали совместно в авторских вечерах, помогали друг другу в публикации произведений, всегда занимали единую гражданскую позицию. Об этом наиболее ярко говорят письма Бальмонта Шмелеву. Вот некоторые строки из них.

16 декабря 1927 г.:

"Милый, родной Иван Сергеевич, оба Ваши большие письма получил, и за каждое Ваше ласковое слово мы все кланяемся Вам в пояс. Счастье для нас знать, что Вы есть на свете и что Вы — такой. Уже давно мы задыхались от ползучей человечины, вроде совсем непобедоносных газетных Георгиев, Бобчинских-Добчинских, а Вы для нас — как Свет Тихий".

За скупыми словами о "газетных Георгиях" скрывается реальная история, принесшая блестящему мастеру русского языка Шмелеву немало трудных и неприятных дней. 15 декабря 1927 г. "Современные Записки" опубликовали рецензию писатели Георгия Иванова (1894-1958) на "Любовную историю" Шмелева, в которой он писал: "В "Истории любовной" нет ничего, кроме бесконечного, "вертлявого" языка, стремящегося стенографически записывать "жизнь", и, как всякая механическая запись, — мертвого во всей своей "живости".

Бальмонт остро переживал случившееся, старался ободрить своего друга, написал "Открытое письмо" в газету "Последние Новости" с просьбой дать объективную оценку творчества Шмелева — "человека кристальной души, писателя, уже работавшего десятки лет, и художника блестящего дарования". В своем письме писателю (от 27 декабря 1927 г.) поэт писал:

"Мой дорогой друг Иван Сергеевич.
Мы были взволнованы радостно Вашим взволнованным братским письмом. Но не стоит, правда, ни летом Вам, ни зимою мне волноваться так, из-за другого. Да, мы не выйдем никогда из этих волнений, если будем так близко принимать к сердцу проявления низкой звериности и — хуже — дрянной животности, в той человеческой трясине, которая нас окружает. Их, этих гадов, мы не переделаем, а себя надсадим. Ну, правда, все-таки образумить их несколько и заставить посдержаться мы сумеем, и Вы, и я, не завися друг от друга и ни в чем не сговариваясь. Для нас наше свет-лое и божеское в нашем человеческом, достаточное ручательство, что наши глаза не лгали друг другу, когда наши глаза и голоса менялись приветами и радостью жизни в свете и правде".

Каждая творческая удача Шмелева вызывала радостную поддержку Бальмонта. В письме от 4 марта 1928 г. он писал:

"Знаете ли Вы (мы часто не знаем того), что "Наша Масленица" — один из самых наилучших Ваших рассказов? Когда я читал его вслух, мы и плясали, и смеялись, и восклицали, и плакали — да, и плакали (даже Елена Константиновна [жена Бальмонта. — Г. Б.-Л.}, у которой глаза вовсе не на мокром месте). Это — чудесно. Это — родное... Хочу что-то сказать о Вашем языке. Я хмелею, читая "Масленицу". Она еще лучше "Рождества".

Когда в газете "Россия и славянство" (7 июня 1930 г.) Шмелев напечатал рассказ "Троицын день", поэт послал писателю несколько стихотворных строк:

Троицын День. И. С. Шмелеву:

Меня всегда гнала гроза,
Предвестье песен, ярь телесная, —
Тебя, неведомо-чудесная,
Всегда вела любовь небесная
И только синие глаза.

После появления серии рассказов Шмелева "Богомолье" Бальмонт писал писателю: "Сейчас я читал Елене, с волнением, Ваше "Богомолье" и не скрою, что раза два голос пресекся и слезы, которых не стыдно, — и все же немножко было стыдно, — брызнули из глаз... "Молодец!" Душа отдохнула...

Да, лучшее у Вас — все, каждая подробность, переселяющая в картину и делающая взрослого ребенком, а исконное Русской души Вы вздымаете над сатанинским маревом, и марево тает, а в исконное веришь".

Когда Бальмонт узнал, что Шмелев пишет "Няню из Москвы", он послал писателю свое шуточное стихотворение:

Если б только Ваша Няня
Вам пропела "Баю-бай!"
И явила бы в тумане,
В чаре сонных обаяний,
Полный милых, очертаний,
Недосказанных сказаний,
Наш родной далекий край!
Если б только в Вашей пытке
Вы нашли златые слитки,
Где не вечное "Прощай!"
А свиданье в преизбытке,
Зов: "Скорее приезжай!".

Чуть позднее он пишет Шмелеву: "Со своей творческой неукротимостью, Вы, Иван Сергеевич, пожалуй, сегодня же к вечеру, уже вольетесь в журчащий голос "Няни из Москвы? Няня, словечко-то какое! Если бы вместо певучей истовости этого священного слова возникла нянька, вся чара, поблекши, рассыпалась бы".

3 октября 1933 г. Шмелеву исполнилось 60 лет, и поэт к этому дню послал ему письмо.

"Милый друг, любимец наш, Иван Сергеевич.

Да, Вы наш любимец, и в сердце моем, и в сердце Елены, и в сердцах нескольких наших близких, Вы занимаете совсем особое, совсем свое место, только Ваше и ничье больше...

И знаете ли что? Не сумлевайтесь, друг, о Вас кто-то хороший помнит. Узнал я об этом случайно. Прилетели птицы в сад и прощебетали, что в чужих краях есть у Вас любящие Вас. И будут Вас в день Ваш чествовать".

К юбилею Бальмонт написал статью о своем друге, высоко оценив его творческий вклад:

"Устой, уставность исконной русской жизни, крепкий земной дух и устремление русской души к праведному, к Божьему, — вот неизменное очарование и светлое достоинство писаний Шмелева... От всего сердца желаю И. С. Шмелеву долгой жизни и в свой час счастливого возвращения в грядущую Освобожденную Россию".

Когда эта статья была опубликована в газете "Последние новости", Бальмонт послал Шмелеву письмо, в котором писал:

"Мой милый Иван Сергеевич, мне было так хорошо в это утро, как в юности, когда печатали мои первые стихи. Вот и круговращение времен! Вам 60, мне
 66, а мы точно начинающие писатели. Но надо ли огорчаться и ужасаться на это? Не лучше ли радоваться? Ведь все это в точности означает не более не менее, как то, что в лязге и чаде мировой бессмыслицы люди, с которыми мы поневоле соприкасаемся, заскорузли и окоченели, а мы все те же апрельские, утренние, открытые Божьему чуду, когда оно приходит, и, тоскуя, зовем его, когда оно медлит".

В стихотворении "Песня дня и ночи", посвященном Шмелеву, Бальмонт обращается к своему верному другу:

Давай еще любить друг друга,
Люблю тебя, мой милый брат,
Найти на изумруде луга
Я каждый день нежданно рад.

В архиве Шмелева Ю. А. Кутырина обнаружила незавершенный очерк писателя, написанный в апреле 1936 г. и посвященный 50-летию творчества Бальмонта. Там есть строки, показывающие их душевную и творческую близость: "Мы познали, что мы едины, все мы как ни разнозвучны искания и расхождения наши. Мы — в одном, одним мы связаны: слушением, которого не постигаем, слышим только... — родным и вечным. Над ними, в нас — повелевающий закон: "твори!".

Будучи сам прекрасным мастером русского стиха, Бальмонт особенно ценил великолепный русский язык Шмелева. Поздравляя писателя с юбилеем, он писал о "славном служении Русскому Слову, России и тому глубинному Русскому языку, желаннее которого нет для меня на земле ни одного языка. Особливая русскость Шмелева, сказывающаяся во всех его произведениях, создала ему большую славу не только в России. Он переведен на все европейские языки. Его хорошо знают также и в Америке, и даже в Японии". Среди писем Бальмонта к Шмелеву сохранился небольшой стишок, написанный на кусочке бересты (как писал Бальмонт, "береста из Оптиной Пустыни"): Ив. Шмелеву.

Ты Русский — именем и кровью,
Ты Русский — смехом и тоской,
Хозяин словом и присловью,
Но мы здесь — песней за рекой
К далеким зыблем звук тугой,
Но слышит Кто-то нас Другой.
В свой час Он кликнет к нам с любовью
"Пора. Пришел возврат домой,
В наш верный край, в дом Отчий мой".

Одной из самых частых тем обсуждений, острых дискуссий между двумя писателями была тема России, ее прошлого, настоящего и будущего.

Для Шмелева тема России была не только главной, но и единственной, для Бальмонта (и он сам в этом признавался) существовали и другие страны, другие привязанности, другие культуры. Вот почему Шмелев, быть может, острее, чем кто-либо другой из русских писателей зарубежья, так близко к сердцу принимал все, что было связано с Россией. По словам Бальмонта, лишь Шмелев, один из зарубежных русских писателей, "воистину горит неугасимым огнем жертвенности и воссоздания — в образах — истинной Руси".

В очерке "Шмелев, какого никто не знает" Бальмонт вспоминал: "Шмелева даже огорчало, что он, Бальмонт, знает много языков и переводил многих зарубежных писателей и поэтов. Он хотел бы, чтобы я любил только одну Россию и писал только о России. Он даже убеждал меня целое лето, чтобы я написал "Евгения Онегина наших дней"... Мне было не однажды даровано высокое счастье, хоть и плещущее болью, — продолжает Бальмонт, — слышать, как самый Русский из современных Русских писателей говорит, как он может говорить — о России".

В очерке, написанном к 60-летию Шмелева, поэт писал:

"Сладостное в нашей горькой изгнаннической жизни утешение, что, кроме двух-трех, все мы, русские зарубежные писатели, оказались на должной высоте, когда настала для нас длительная, тяжкая страда исторического испытания. Мы помним, что мы — волны великой нашей, океаном разлившейся и океански возмущенной России. Всей жизнью, всей мыслью, всем творчеством нашим, всем воспоминанием, всей надеждой мы в России, с Россией, где бы мы ни были. Среди зарубежных русских писателей, И. С. Шмелев — самый русский. Ни на минуту, в своем душевном горении, он не перестает думать о России, мучиться ее несчастием, устремляться всей душой в художественное воссоздание России, в жизни его им увиденной, и в предощущение, в провидение России грядущей".

В очерке "Горящее сердце", посвященном Шмелеву, поэт писал: "Он молитвенно любит Россию и ее судьбы. С ним помнишь, что Россия вновь будет Россией".

"Мой друг! Мой Брат! Мой звук в Пустыне", — обращался Бальмонт к Шмелеву, едино переживая и тяготы эмигрантской жизни, и все, что происходило на их прежней Родине. Узнав в 1929 г. о разрушении в Москве часовни Иверской Божьей Матери, поэт тут же направил письмо Шмелеву. "Есть многое, что Вы и я, мы чувствуем тождественно. Все эти дни, после прочтения чудовищной вести о Иверской Божьей Матери, я в пронзенности, но и в презрении к тем единокровным, что так просто сносят все, что с ними делают. Ваши восклицания — мои восклицания. Ваш гнев — мой гнев. Но этого мало..."

К счастью, несколько лет назад часовня Иверской Божьей Матери была восстановлена.

Ненавидя тоталитарный режим, оба они — и писатель и поэт, однако, преданно любили Россию. В стихотворении Бальмонта "Моя Россия", написанном через несколько месяцев после "чудовищной вести", есть строки, которые могли бы стать эпиграфом к эмигрантской жизни и Бальмонта, и Шмелева.

"Моя Россия — песня в край из края,
Разломы льда пред вскрытием реки,
Люблю тебя, о, Мать моя родная,
Люблю тебя всем пламенем тоски".

И не случайно, что когда началась Вторая мировая война и Россия оказалась в опасности, писатель и поэт остро переживали за судьбу Родины. Тяжелобольной Бальмонт жил в почти невыносимых условиях, в крохотной комнатке в Нуази-ле-Гранд, не имея денег на лекарство, отопление, теплую одежду, но ждал вестей с фронта, писем от своих родных из Москвы и, как рассказывала мне М. Н. Якимова, верил, что Россия никогда не будет покорена немцами. Ведь еще в начале 1934 г., когда Гитлер пришел к власти и нацизм набирал силу, Бальмонт поддержал позицию генерала Деникина, заявившего: "Я признаю злейшими врагами России державы, помышляющие об ее разделе. Считаю всякое иноземное нашествие с захватными целями — бедствием. И отпор врагу со стороны русского народа, Красной Армии и эмиграции — их повелительным долгом".

В октябре 1939 г., вскоре после начала Второй мировой войны, Шмелев отправил Деникину письмо: "Грозное время... застает нас вне Родины. Но для нас, в затерянной чужбине, это — как бы проснувшееся продолжение событий 1914-1918 г. Те же союзники и те же враги. Многие из нас не приняли ни Брест-Литовска, ни немецкой опоры, ни рабства — поныне и до конца. Русская эмиграция может гордо, достойно и прямо — смотреть в глаза целому миру. Ныне, как и с 14 года, — свободный русский человек стоит на той же позиции, на Правде. Будем верить, что истинная Россия себя найдет... Пора бы уже научиться различать — не с Россией свастика, а с ее насильниками".

23 декабря 1942 г. Бальмонт, измученный тяжелой болезнью и истощенный невыносимыми материальными трудностями, скончался. Свои последние минуты он мысленно провел вместе со своими стихами и со своим другом. Ю. А. Кутырина записала воспоминания Елены Константиновны о том, как умирал Солнечный поэт. "В маленькой квартире, окруженный книгами, лежит умирающий поэт... Он что-то шепчет, напевает... Отрывки из своих стихотворений,... замолкает, мучительно вспоминая... В этот поздний вечер, вернее, в ночь перед 23 декабря 1942 года поэт попросил прочесть из книги И. С. Шмелева "Богомолье", как бы последнее паломничество поэта в Россию".

Шмелев прожил еще 8 лет, наполненных не только творческими удачами, но и тяжелыми жизненными испытаниями, душевными разочарованиями и горестями. Об одном из таких самых тягостных событий в жизни Шмелева — следующий очерк.

Публикуется по изданию: Г.М.Бонгард-Левин "Из "Русской Мысли", "Алетейя", Санкт-Петербург, 2002

На фото - Бальмонт и Шмелев. Капбретон


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования