Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Свящ. Евгений Гейнрихс. Патер. Из сборника "Дар и крест" памяти Н.Л. Трауберг. [воспоминания]


С отцом Станиславом Добровольскисом я познакомился в начале 1980-х годов. Я тогда нередко бывал в Литве. Останавливался всегда в гостеприимном доме Натальи Леонидовны Трауберг, тогда жившей в Вильнюсе. С отцом Станиславом ее связывало давнее приятельство, как и широкий круг общих — литовских и московских — знакомых.
К отцу Станиславу, Патеру, как его называли тогда, ездили из Москвы многие. Особой популярностью деревенька Пабярже, где он тогда служил в крохотном приходе, пользовалась в кругу духовных детей отца Александра Меня. К слову, именно к нему, к отцу Александру обращены были, согласно молве, слова сочувствия, высказанные Патером в письме и очень меня тогда умилившие: "Сколь же тяжела пасторация в Великом Бабилоне!". Слова эти, сказанные не совсем по-русски, предельно точно отражали ситуацию и о. Александра, и всего тогдашнего христианства в долго и страшно агонизирующем "совке".

В один из моих приездов в Вильнюс мы с Натальей Леонидовной и квартировавшим у нее в то время, до самого ее возвращения в Москву, отцом Андреем Касьяненко, отправились в Пабярже повидать популярного в среде литовской и московской интеллигенции священника.

Дело было, если не подводит память, на нестерпимо холодном излёте зимы 1983 года. Добиралисьмы, помнится, как-то очень сложно — с несколькими автобусными пересадками. Благо, в маленькой Литве автобусное сообщения было поставлено, в сравнении с тем, что мне приходилось видеть в других местах моей необъятной родины, на редкость хорошо.

Отец Станислав (Станисловас по-литовски) служил тогда, как я уже упомянул, в крохотном деревенском приходике, в маленькой деревянной церкви. Правда, место это было широко известно тем, что в шестидесятых годах XIX века настоятельствовавший там священник принял активное участи в последнем польском восстании, за что был казнен. Так что, место хоть и глухое, но - "с традициями".

Всё было там непередаваемо красиво. И неброская, какая-то очень тихая, литовская природа, и старый храм, осененный вековыми липами, и дом священника — "клябония", — наполовину заселенный какой-то многодетной литовской семьей; в другой, ближайшей к храму половине, жил Патер.

Да, в самый первый приезд мы вместе служили в его храме. Мороз стоял лютый, отец Станислав пришел в альбе, надетой прямо на толстое зимнее пальто и был похож на тюк с бельем в прачечной. На органе он играл в перчатках с обрезанными пальцами, пел, изо рта клубами шел пар. А на алтаре стоял маленький круглый рефлектор и немного согревал наши руки. От мороза сводило пальцы...

Присутствовала Наталья Леонидовна. Было очень трогательно.

Отец Станислав был капуцином. Постриг и священство принял перед самой войной. После "установления в Литве советской власти", как и многие его коллеги, оказался в лагере. Где-то, если память не изменяет, в окрестностях Воркуты. Потом вернулся и продолжил служение. Ордена были запрещены и существовали нелегально, поэтому Патер служил как обычный епархиальный священник. Правда, кажется, черной сутаной сходство ограничивалось.

Надо сказать, что сутана была у Патера в заплатах и штопке. Приходилось мне видать разные сутаны, но такой — ветхой и вместе с тем необыкновенно опрятной — больше нигде и никогда я не встречал.

В доме царила удивительная "евангельская" красота - красота со вкусом обустроенной, сноровисто приспособленной к повседневному удобству бедности. Узенькая кровать, скорее топчан — доски на двух развернутых друг к другу ящиках. Постель безукоризненно заправлена солдатским шерстяным одеялом. Под кроватью, в одном из ящиков - блистающие начищенной ваксой "солдатские" ботинки. Простая крестьянская, служившая не одному поколению прихожан мебель, выброшенная затем, с появлением "городской" домашней обстановки, на свалку, откуда и попала в пабяржскую клябонию.

Дом был настоящим этнографическим музеем. Но этого мало — рядом с ним стоял маленький флигель, где была размещена огромная коллекция старинной церковной утвари. И в этот музей — в советские, напомню, годы — приезжали на экскурсии. Не исключая и школьников!

Для москвичей и ленинградцев эта атмосфера была, поистине, глотком свежего воздуха.

Я говорил пока лишь о внешней красоте жизни отца Станислава, и это было важно — "по одёжке встречают". Но он и сам как бы светился отсветом какой-то "неотмирной" красоты.

Всегда приветливый, как-то по-литовски уютно, протяжно произносящий в русских словах гласные, он лучился добротой.

Вспоминаются и его "старошляхетские" манеры. Выходя комнаты, он извлекал из шкафчика сверкающий чистотой сложенный носовой платок — обметанный по краям кусок простынного полотна — и, встряхнув его, клал в карман ветхой, латаной-перелатаной сутаны.

На книжной полке простой столярной работы стояло собрание сочинений Карла Барта на немецком языке, в белых суперобложках — Патер использовал его труды (например, "Церковную догматику") для ежедневных уставных молитвенных размышлений. "Белый слон!" — радуясь, говорил Патер, указывая на полку, очевидно подразумевая внушительное число белых томов любимого швейцарского (протестантского к тому же!) богослова.

То, что он говорил, подкупало удивительной проникновенной простотой. Слова из тех, что радуют своей моментальной "узнаваемостью". Словно ты знал их всегда, с самого рождения. Это для меня признак настоящей евангельской проповеди. От Натальи Леонидовны мне приходилось слышать историю о том, как Патер сокрушался, выслушав рассказ своих московских друзей о их сыне, увлекшимся не то буддизмом, не то кришнаизмом: "Ай, грех какой, грех какой! Чужие боги! Проклятая Будда, проклятая Кришна!".

Каково же было мое удивление, когда в один из своих приездов в Пабярже, я застал там молодого кришнаита, гостившего у Патера уже несколько дней. Утром я видел его убирающим опавшие листья вокруг церкви. За обедом и ужином он вместе с нами вставал и молча слушал, как мы молились. О нем Патер говорил с большой теплотой и сочувствием: "Верующий человек. Ищет Бога!". И, после небольшой паузы, улыбаясь и светясь своими блекло-василькового цвета глазами: "Господь тоже его ищет!".

И никакой "лобовой" пропаганды! Тогда, в пору "идеократии", это очень подкупало.
Если попытаться кратко определить, что влекло в те годы в Пабярже верующих интеллигентов, людей разной судьбы и разного возраста, то, кажется, самым удачным будет сказать: подлинность!

Искренняя милость к людям — при неброской, но все-таки весьма заметной строгости к самому себе (Патер, действительно, щедро раздавал все свои излишки бедным), добрая мудрость человека, уверовавшего в Евангелие и отдавшего ему всю свою жизнь - живущего по правде Христовой. И, еще раз замечу, удивительная красота окружающего отца Станислава мира, как бы уже несущего на себе отблеск красоты Неба.

Этот маленький храм под липами, и этот старинный дом, и этот тихо улыбающийся старик в заплатанной сутане, прощально машущий тебе, уходящему, вослед... Ощущение родины, дома, семьи в чужой — не всегда гостеприимной — стране, далеко от места, которое ты считаешь своим домом, своей родиной, своей семьей...

Счастлив тот, кому довелось хотя бы раз в жизни встретить кого-то из них — граждан Неба. 

Источник: "Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг", Издательство Ивана Лимбаха, Санкт-Петербург, 2010


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования