Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
14 января 12:13Распечатать

Священник Владимир Зелинский. БЕСЕДА С ОЛИВЬЕ КЛЕМАНОМ. К первой годовщине смерти выдающегося французского православного богослова (+ 15 января 2009 г.). Часть первая


Mon cher Maître,

никогда не знал, как мне следует обращаться к Вам. Друзья, даже и помоложе меня, легко называли Вас Оливье. Но на Руси, привыкшей к формулам почтительности, Вашему имени как-то неловко было быть просто именем, и оно, казалось, хотело уцепиться за отчество, вытесненное на Западе. Совершенно немыслимо и даже как-то предательски по отношению к нашей 20-летней дружбе было именовать Вас с официальным холодком: Monsieur Clément. Поэтому и пришлось остановиться на этом чуть неуклюжем Maître, что значит Учитель, но также и Адвокат, Знаток, Мастер, словом, мэтр, что по-русски звучит со старинной, отчасти даже картинной важностью. Однако все эти смыслы поселились, не тесня друг друга, в моем обращении, чуть нелепом, но, в общем, точном; Вы были для меня именно учителем, адвокатом веры, моей и Вашей, прекрасным знатоком ее, мастером, если смело выразиться, ее исповедания. В последние годы я не раз предлагал Вам составить книгу бесед, Вы были согласны, но всякий раз не находилось нужного времени. Мои наезды в Париж становились все более редкими, потом Ваша болезнь и медленно-медленно приближающаяся кончина.

За эти годы вышли две книги о Вас, их авторы – молодые журналисты, пишущие о религии; одна в Канаде - Франка Дамура, которая называется "Провожатый", другая во Франции– книга бесед с Вами Жана-Клода Нойе : "Мемуары надежды". Мое намерение так и не осуществилось, но оно осталось во мне как некий долг перед Вами и перед самим собой, а долг не исполненный обладает особой тяжестью, которая склонна возрастать. Поэтому позвольте сейчас, когда Вас уже нет на земле, попробовать поговорить с Вами, поговорить так, словно Вы еще живы и Ваш голос звучит, как он звучит во мне сегодня, несколько месяцев спустя после того, как Вас отпели в храме Сергиевского подворья.

Как почти во всякой беседе, в ней нет заранее установленного плана. Здесь мелькнут отрывки из Ваших книг, обрывки наших разговоров, как состоявшихся, так и тех, которые могли бы быть…

Я: Вы всегда говорили, что Ваша встреча с Восточной Церковью произошла благодаря русским религиозным мыслителям и богословам. Многие из них говорили: мы не в изгнании, мы в послании. Среди тех, кто услышал это послание, можно ли назвать среди первых замечательного православного богослова Оливье Клемана?

Он: Не будем преувеличивать значения моей личности, как и моих трудов. Прежде всего, главным плодом посланничества русских изгнаников было создание православных общин на Западе, которые, оставаясь русскими по традиции, сумели перешагнуть этнические границы и "пробить окно" в Европу. Точнее, открыть Европу для Восточной Церкви. Это была подлинная встреча, поворот, обращение друг ко другу. И плодом ее, безусловно промыслительным, стало рождение европейского православия, русского по всем его корневищам, всем чувствилищам, но сумевшего неразрывно соединиться со складом западной души, с иной исторической памятью, которая, обогащая нас, может в то же время и связывать.

Я: Но разве Вы не впитали эту память? Ведь Ваше обращение произошло под "русским" влиянием.

Он: Это лишь отчасти верно. Конечно, огромным событием в моей жизни была встреча с Владимиром Лосским. Прочитав несколько раз его книгу "Мистическое богословие Восточной Церкви", я решил затем прочитать и всех Отцов, на которых он ссылается. Это стало много большим, чем школа богословия. Это был иной мир, столь непохожий на мое представление о христианстве.

Я: "Иное солнце", как называется Ваша духовная автобиография.

Он: Не то, которое заходит на Западе, но солнце, которое поднимается с Востока. Хотя это одно и то же солнце. До этого я запоем читал Достоевского и Бердяева, еще неверующим я приобрел икону, но не знал, что когда-нибудь буду связан с православной Церковью. Стать христианином означало для меня сделаться католиком или протестантом. Впоследствии, узнав о православных русских в Париже, я стал наблюдать за ними с какой-то почтительной завистью: с одной стороны, у них была полнота молитвенной и сакраментальной жизни, неповрежденное догматическое наследие, с другой - в их среде мне было буквально трудно дышать. Дело было не в банальном конфликте догматизма и вольномыслия, но в атмосфере всеобщей нетерпимости, подозрительности, какой-то глухой, напряженной агрессивности, которая выплескивалась по отношению к тому миру, в котором мы жили. Я не знал языка, но ощущал, что их православие было отмечено травмой, которую они пережили. Я сочувствовал им, однако моя история была иной. За ней не стояло ни обид, ни плача о погибшей России, который легко перерождался в идеологию, ни жгучей ненависти к ее новым хозяевам, ни ностальгии об исчезнувшей монархии. Не могло быть, говорил мне внутренний голос, чтобы "иное солнце" всегда было окутано этим душным, тяжелым непроницаемым облаком. Владимир Лосский стал моим первым провожатым к подлинному православию. Он привел меня к Отцам.

Я: Мы читаем Лосского русскими глазами в переводе светлой памяти Веры Александровны Рещиковой, которую я хорошо знал. А каким он предстал глазам француза?

Он: Француза Средиземноморья, не забывайте, а это не совсем то, что парижанин или бретонец. Звездное небо над головой, почти всегда чистое, вместе с цветущими каштанами, виноградниками, солнцем, бегущим по волнам – все это было моей первой религией и моей родиной. В отрочестве я заболел мировой скорбью. Вы знаете, красота творения - не только язык Божий, но и вызов, чем-то тревожащий нас, и вызов требует ответа. И когда ответить нечем этой загадке, нас может охватить отчаяние. На пороге юности я даже думал о самоубийстве оттого, что красота мира, как мне казалось, была только покрывалом, за которым зияла пустота, сквозило ледяное ничто. Но вместе с тем она окликала меня, просвечивала через лица, в особенности, лица детей. Потом, уже взрослым, став христианином, я унес все это с собою в православие, точнее сказать, в Церковь. Добротолюбие - книга и добротолюбие – филокалия, как премудрость творения, для меня неотделимы друг от друга. Но мы начали говорить о Лосском...

Я: Не был ли он одним из тех, кто помог Вам примирить эти видения?

Он: Одна из его книг называется "Боговидение". Это слово было синонимом веры, которую я обрел. До того, как стать убеждением, боговидение было для меня интуицией, порывом, новым зрением... Помню, как однажды, когда мы с Лосским гуляли по берегам Невы, откуда он был родом, он рассказал мне о своем детстве. На уроках закона Божия он поставил в тупик своего преподавателя вопросом: может ли Бог создать такой тяжелый камень, который Он Сам не сможет поднять? Сегодня я знаю ответ: этот камень - человек. Лосский был борцом за бескомпромиссное православие, которое могло показаться даже жестким, был одним из создателей Братства св. Фотия (название говорит само за себя) и, вместе с тем, почитателем св. Францизска Ассизского, автором большой книги о Майстере Экхарте, которую мне удалось опубликовать лишь через много лет после его кончины. В метро он читал Библию или Шекспира... Помню, как в 1956 году в самолете, на котором мы улетали в Россию, он сказал мне с улыбкой: "Вы знаете, церковная среда там бывает несколько давящей. И потому я захватил с собою вот это", – и показал мне томик Аполлинера Alcools...

Я: …что можно перевести как "возлияния"... Это напоминает мне недавно опубликованные "Дневники" о. Александра Шмемана, где он пишет, что в свободное от богословия, ректорства, преподавания время он буквально убегал в чтение дневников французских писателей, часто далеких, уж не говорю от православия, но и от всякой веры вообще. Эти дневники были для него той жизнью, в которой по-своему "звучал" Христос, хотя Его имя и не произносилось. О. Александр, которого Вы должны были знать, был одним их тех, кто нес в себе эту боль разделения между христианством профессионалов (коим он был сам, и высокого класса), тех, кого итальянцы называют addetti ai lavori, имеющих допуск, если перевести на советский язык, и христианством, которое пронизывает собой всякую жизнь... Лосский, как Вы знаете, был главным обличителем о. Сергия Булгакова и его софиологии, которую я лично воспринимаю как попытку переложить стихийное удивление перед Премудростию, разлитой в мире, на язык специалистов с допуском на кафедру догматики, но те, как и можно было ожидать, его не приняли. При этом оба они отвергали Бердяева, о котором Вы написали большую книгу, пронизанную сочувствием к его мысли; однако все трое были Вашими учителями в богословии или, скажем, в науке жизни...

Он: Я никогда не вмешивался в этот "спор славян между собою". В нынешние же времена особенно. Возраст помогает по-иному взглянуть на многие вещи. Мне выпало встретить великого старца Патриарха Афинагора. Он помог мне освободиться от страха перед другим, чужим, непохожим, инаковым. Он говорил, что отказался мыслить о себе и своей вере вопреки кому-то, верить против. Постоянно носитьвнутри себя врага, притаившегося в засаде: чужестранца, еретика, еврея. Во всякого, кого ты встречаешь, независимо от исповедания, можно вглядыватьься с любовью, любовью, ревнующей об истине, но и не ищущей только своего, учащей видеть брата твоего в свете его воскресения, независимо от его мнений. Эту способность я почувствовал потом и в Иоанне Павле II.

Я: "Перегородки неба не достигают"? Я не сторонник этого изречения и не берусь говорить о небе, но уверен, что вероисповедальные границы меньше всего должны напоминать колючую проволоку под током, разделяющую людей. Ничто из того, что нами говорится, пишется, укладывается в формулы, не может исчерпать глубину человека, исчерпать его загадку и полноту.

Он: При всех трудностях, возникающих у западного человека, выбирающего православие, у меня было и одно преимущество - быть свободным от внутриправославных браней. Я мог заимствовать у каждого то, что открывало для меня Христа, было отмечено Его присутствием. Я понимал, что для многих русских их Бог оставался там, в России. Он не захотел пересечь границу, отделяющую ее от остального мира. Россия же, оставшаяся в их памяти, по мере удаления от нее во времени все более приближалась к порогу Царства Небесного. И здесь, в изгнании, они чувствовали себя привратниками, ревностно, порой яростно охраняющими этот порог против реальных, но чаще мнимых врагов, которые угрожающе кишели повсюду. Во Франции давно, может быть, со времен Жанны д’Арк, исчезло это мистическое восприятие родины как страны, граничащей с Богом, по выражению Рильке. В Средние века пределы той страны доходили чуть ли не до самого Гроба Господня. Для меня эта граница пролегала через видимые вещи, сама форма которых, как я вижу сегодня, была открытостью к трансцендентному. Бог приходил ко мне неузнанным в моей тоске и смятении, но прежде всего в удивлении перед тем, что было сотворено вокруг меня. Я любил землю всей любовью, на которую был способен, беспамятной, почти экстатической любовью. Помню, как я растягивался на берегу моря, и земля несла меня на своем крыле. За морем, за его безмерностью, за светом, заливавшим все вокруг, за прудами, начинавшимися за нашим пляжем, за дюнами, за тростниками (тогда я еще не знал фразы Паскаля о человеке как мыслящем тростнике), за темной лазурью, скрывавшейся за соснами, за виноградниками, покрытыми, как у Пастернака, "жаркою охрою", за листьями миндаля, за хмелем нарциссов, казавшихся цветущей слоновой костью, мне чудился первый день земли, обнаженная плоть света, вспыхнувшего в первый день творения, света тайны, которую тогда, не зная о ней, я носил в себе.

Я: Но эта земля была Вашей Францией.

Он: Эта земля была моей вселенной. Францией была родня из моей деревни, в которой жили мои предки, бывшие, насколько я знаю, виноградарями. Францией была их честность, их трудолюбие, их суровость, их веселость, их крестьянская молчаливость, их чувство социальной правды, которое толкнуло их к социализму. Это был социализм конца XIX века на французский манер, в нем не было и следов утопии, распаленной мечтательности или кровожадной возбужденности, было лишь требование справедливости. Справедливость была их богом. Я родился в семье, которая до меня уже два поколения назад утратила веру, где имя Божие произносилось лишь в домашних спорах. Там даже не крестили детей, это было наследие республики, и у нас это не было редкостью, как в Италии. Францию люди моего поколения по-настоящему ощутили тогда, когда они ее потеряли.

Я: Вы имеете в виду поражение в войне и немецкую оккупацию?

Он: Поражение стало для нас шоком, настоящим шоком стыда. У многих, кстати, он окончательно не прошел до сих пор. Наверное, не было француза, который не испытал бы его. Поэтому у нас в Сопротивлении участвовали люди, не имеющие к тому никакого призвания, как, например, я, ибо патриотизм не был моей главной страстью. Потому что для меня самым ужасным было преднамеренное пролитие крови. Помню, наш разговор в маки; мы смотрели из кустов на проходивший патруль в немецкой форме, это были новобранцы, почему-то из Средней Азии. Мой товарищ сказал: "Мы можем запросто перебить этих монголов, все организовано. - Можем, -ответил я, но тогда немцы перебьют всю деревню. - Для того-то мы это и сделаем". С тех пор я, если и рисковал жизнью, то только для спасения жизней других.

Я: Повлияло ли Ваше участие в Сопротивлении на ваше открытие христианства?

Он: Тогда я читал Ньюмана, Шестова, Киркегора. Еще до чтения всяких книг, до встреч с людьми, которые могли бы повлиять на меня, две другие встречи подвели меня к открытию Смысла, в котором соединялись Разум и Любовь. После красоты второй встречей была смерть. Близким я повторял свои детские настойчивые вопросы о том, что же нас ждет там, за гробом. "Ничего" - был ответ отца, деда, моих тетушек. Пустота. Смерть - зеркало, в которое мы без конца вглядываемся. Когда видишь одну пустоту, кажется, она заманивает тебя как в омут. Отсюда - искушение самоубийством: если все равно неизбежно, не лучше ли рассчитаться со всем, как можно скорее? Наша цивилизация, по-моему, первая в истории, которая решила начисто забыть о смерти. Но, постаравшись забыть о ней, она невольно обнажила ее сущность.

Когда я был ребенком, у нас никого не оставляли умирать в больнице. Никто не молился, не читал Евангелия, но оставалась эта атмосфера бдения у постели умирающего, воздух "последнего целования"... Когда много лет спустя я был в Румынии, меня поразило, что многие крестьяне заранее готовят для себя гроб, который стоит в их домах. К смерти готовились как к бракосочетанию. Меня водили на кладбище, показывали могилу: "Вот здесь буду лежать я". И этот покой их лиц, аромат кладбищенских акаций, пение кукушки, а неподалеку служба в монастыре, всебыло едино в этом ощущении победы над смертью, доверия к жизни... На христианском Востоке монах живым входит в умирание для мира, чтобы воскреснуть в нем. Но, пожалуй, главным была встреча с тайной человеческого лица. Всякое лицо есть прорыв трансцендентности. Я спрашивал себя: как комок плоти мог передать собой тайну, из какого света сложилось то, что мы называем личностью...

Я: Но личность, любая, состоит не только из света... Часто она прикрыта маской, и мы не видим ничего, кроме нее, и принимаем ее за лицо. Подлинное лицо, когда мы видим его, поражает нас. Но как часто при повседневном общении мы скрываемся за личинами…

Он: Но Христос видит лицо, Он узнает его под маской, глядит в него даже через сгущение тьмы. Его взгляд пробуждает в нас личность. И этот тонкий свет, который незримо исходит от человеческого лица, есть, в сущности, свет Христов. И когда мы вглядывается в человека, уходим в его взгляд, мы общаемся с его Первообразом, Словом, его сотворившим.

Я: Видеть в человеке его икону, в сущности, было доступно немногим. И я предполагаю, что в основе Вашего открытия христианства, Вашей встречи с Богом изначально был именно этот дар. И потому Вы могли открыть веру без всякого знания о ней, потому что ее светлая тайна уже жила в Вас. Вы вошли в православие вратами Непостижимого, а вслед за тем - через открытие праведности его святых и вероучительной правды. Впрочем, каждый из этих путей ведет к другому. Символ веры – в границах того, что мы можем сказать о Боге - определяет Христа как родившегося "Света от Света". Слово "свет" отражает глубинный опыт, свидетельствует о восприятии его, общении с ним. Это общение происходит благодаря лицу. Лицо, подлинное лицо, которое становится иконой – это пространство встречи Бога и грешника.

Он: Свет Христов не может быть всеобщим, "абстрактным". Он всегда личностен и подается каждому лично. Он пробуждает и "зажигает" нашу личность.

Я: Во Христе Богоявление света совпадает с самим Его существованием. "Доколе Я в мире, Я – Свет миру". Писание говорит: Бог обитает в неприступном свете, Бог есть Свет, и нет в Нем никакой тьмы. И потому сама вера во Христа, если это не слова, а жизнь и молитва, приобщает нас той же световой сущности Бога, призывающего нас, по слову апостола Петра, в "чудный Свой свет".

Он: Да, Писание ведет нас к откровению света, в котором проясняется то, что изначально скрыто в человеке. Потому что во Христе всякий человек, даже плененный тьмой, способен вырваться из-под ее власти, чтобы вернуться к дарованному ему свету. К образу Божию, который вложен в него. Человек принимает Христа как дар, но обретает Его с усилием, и потому жизнь его веры может стать постоянным богоявлением.

Я: Ваш путь ко Христу был долог. Его лик открывается людям, которые никогда не знали Его раньше, иногда внезапно, как луч света, который падает на вас, а иногда он словно созревает, мучительно, медленно, как будто подымаясь из неразличимой глубины. Это созревание принимает облик различных препятствий или искушений, которые приходится преодолевать. Я знаю, они были и у Вас.

Он: Первым и главным моим препятствием было духовное притяжение Индии, от которого я долго не мог освободиться. Меня никогда не привлекал буддизм с его культом пустоты и улыбкой Будды, обращенной внутрь себя. И, вместе с тем, я стремился сбросить с себя оковы западной, скорее, даже чисто французской, ментальности, хотя в ее средиземноморских корнях она в чем-то перекликалась сархаическим символизмом, присущим Дальнему Востоку. Еще до того, как это стало теперь модой, я направился в Катманду. Индия, полная желания и какого-то сакрального эроса, погруженная в великую немоту, в отрицание, в котором дышало всеприсутствие божественности, космической, женственной, чувственной, эта Индия долго не отпускала меня. Мир наполнен божествами. Какими? В них стирались "я" и "ты" в некой безличной Самости, во взаимосвязанности атмана и брахмана. Но что это было за божество? Это было подобно пузырю, поднимавшемуся из ничего; люди, миры, боги, Сам Бог – все это было пузырями, возвращавшимися на миллиарды лет в ту бездну, из которой они вышли...

Я: В своих книгах Вы поминаете иногда о "святой Индии", но слова на бумаге не позволяют различить, где под кавычками скрывается самоирония, а где ностальгия. Вас привели к ней какие-то учителя?

Он: Учителя, приходящие на Запад под видом волхвов с Востока, скорее разочаровали меня. Они полностью вписались в западную коммерцию духовности, стали производителями экзотического товара на экспорт для обеспеченных и душевно неустроенных потребителей. Теперешний успех всякого рода "восточных религий" я объясняю бегством Запада от самого себя. Здесь человек наших дней может быть столь чужд самому себе как в добре, так и в зле. Ему нужно найти самого себя, и путем для этого может стать аскеза.

Я: Вы имеете в виду аскезу, как она практиковалась древними монахами?

Он: Та аскеза была создана в древних культурах, с иным ритмом жизни, тишины, неторопливости, жесткости по отношению к себе и другим, когда человеческое древо было иной, более крепкой, устойчивой природы. Тогда надо было его лишь немного подрезать. Но современный человек напоминает скорее тщедущное деревце, которое, прежде чем обрезать, нужно пересадить на плодородную почву, подставить свету и ветру. Я возвращаюсь к совету Алеши Карамазова, обращенному к брату Ивану: любить жизнь той любовью, которая открывает ее глубину. Ибо в центре ее – Христос.

(продолжение следует)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования