Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Комментарий дняАрхив публикаций ]
Распечатать

Символ сбываемости невозможного. К 10-летию возвращения в Россию А. И. Солженицына


21 июля 2004 года исполняется 10 лет одному событию, в реальность которого мало кто мог поверить каких-нибудь лет 20 назад: в Россию вернулся Александр Исаевич Солженицын.

Как-то всё пролетело очень быстро: 1974 год – изгнание; 1984 – год Оруэлла ("1984") и Андрея Амальрика (автора вышедшей в 1964 г. книжки "Просуществует ли СССР до 1984 года?", манифеста диссидентского движения, достойного состязаться наивностью с хрущевской программой КПСС, ответом на которую он и был), – максимум ощущений привычности от советского строя как хронической болезни нашего государства. Времена, когда Солженицын жил в нашей стране, казались молодому поколению такими же баснословными, как и сталинские, – и вот уже сразу 1994: СССР нет и в помине, что есть вместо него – непонятно, но зато Солженицын возвращается. А теперь выясняется, что даже с тех пор прошло уже 10 лет…

Солженицын вернулся. Не так уже важно, что он при этом говорит. Понятно, что это на тему "Как нам обустроить Россию". А как обустроить Россию – не будет понятно все равно. Дело же не в этом – дело в самом факте: Солженицын вернулся – и это такой же чудесный символ сбываемости невозможного, как в свое время его исцеление в лагере от рака в терминальной стадии. Когда-то, чтобы Солженицыну стать Солженицыным, ему пришлось победить – пережить рак собственного организма. Теперь он пережил и большевистское государство – раковую болезнь организма общественного. Большевизм погиб, а Россия все-таки жива – и роль Солженицына в этом далеко не последняя.

Любовь интеллигенции к Солженицыну в СССР отнюдь не была проявлением любви к современной русской литературе и к нему лично как к писателю. "Архипелаг ГУЛАГ" и "Бодался теленок с дубом" сразу же затмили по популярности все его художественные произведения, так как Солженицына более всего ценили за элементы документальности.

Если лично я совершил свой первый в жизни антисоветский поступок, перепечатав на машинке художественные "Крохотки", то это лишь потому, что нам, школьникам 1970-х, требовалось еще сильно совершенствовать свою материальную базу, пока мы смогли дорасти до размножения "Архипелага ГУЛАГ" в виде толстых пачек маленьких фотографий 9х12…

И всё же, как это ни звучит парадоксально для некоторых, особенно для тех, кто любит Достоевского и поэтому терпеть не может Толстого, Солженицын – это великий русский писатель. Про Достоевского говорят – особенно те, кто любит сравнивать его с Тургеневым, – что он стал великим русским писателем вопреки своему литературному стилю. Если так, то про Солженицына можно выразиться еще более радикально: он стал великим русским писателем вопреки всей художественности своих художественных произведений. Однако, стал именно писателем – потому что главное воздействие его сочинений, и художественных, и публицистических, – именно литературное.

Именно "литературным" способом, то есть почти ничего не говоря "в лоб", Солженицыну удается донести до читателя главную мысль своих не только сочинений, но и жизни: что человек рождается отнюдь не для "счастья", а для реализации некоего смысла, заданного ему Богом. Прямее всего Солженицын пишет об этом в автобиографических пассажах, посвященных перемене его мировоззрения в лагере. Но эти пассажи не были бы настолько понятны, если бы не служили ответом на постоянный вопрос "почему?" (и его варианты: "зачем?", "за что?"), который стоит и не отступает при чтении всех остальных страниц его прозы, художественной и документальной.

Русская литература занимается тем, что указывает в сторону смысла жизни. У разных писателей это получается по-разному, но без этого нельзя стать русским писателем вообще. Русские писатели склонны злоупотреблять этой своей обязанностью и превращаться в моралистов, по степени занудности иногда доходящих до Льва Толстого. Никак нельзя сказать, что Солженицын последней опасности прямо-таки избежал. Но великие русские писатели – это как раз те, кому удавалось указывать в сторону смысла жизни даже и поневоле, даже и тогда, когда они сами смотрели в другую сторону…

Так и должно быть: то, что они создают в литературе, должно быть больше того, что умещается в их сознание. Было бы иначе – они бы занимались не литературой, а чем-то другим, какой-нибудь философией. Но в России именно литература, а не философия стала великой, и это русским философам приходится плыть в фарватере писателей, а не наоборот (и слава Богу!). Поэтому неполно и неадекватно рационализирующая свое мировосприятие психология русского писателя – это психология самой русской культуры, литературной по преимуществу.

Солженицын – это русский писатель (а не что-то иное), и писатель по-настоящему великий: такой, который меняет после себя не только состояние литературы (для русского писателя этого мало), но и жизни людей вообще.

Возвращение Солженицына – это событие символическое. Что мы до него дожили – это милость Божия и к нам, и к России (и, в последнюю очередь, к самому Солженицыну).

Иеромонах Григорий,
для Портала-
Credo.Ru


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования