Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Комментарий дняАрхив публикаций ]
Распечатать

Ваши радости – наши горести! В чем "декларация" митрополита Сергия (Страгородского), подписанная 80 лет назад, обличает современных "неосергиан"?


Едва ли Московская патриархия как-то откликнется 29 июля на юбилей документа, которым её руководящие деятели более шести десятилетий размахивали как знаменем, пока, наконец, в 1992 г. её нынешний возглавитель не заявил в интервью "Известиям" (пусть даже эти слова ему в уста вложил его тогдашний спичрайтер диакон Андрей Кураев), что "декларация" митрополита Сергия его "ничем не связывает". Уже теперь в связи с процессом слияния-поглощения Московской патриархией лавровской Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ(Л)) другой патриархийный боец идеологического фронта, самопровозглашенный профессиональный "православный гражданин" Кирилл Фролов при каждом удобном случае спешит заявить, что в РПЦ МП "сергианство преодолено", да не чем-нибудь, а самими ОСК (если кто забыл, это появившиеся в 2000 г. "Основы социальной концепции РПЦ МП").

Понятно, что при таком раскладе данная публика не станет вспоминать документ, который в сознании российского церковного люда, в отечестве и в рассеянии сущего, в течение многих десятилетий воспринимался как символический памятник того самого "сергианства", на котором стоит и стоять будет РПЦ МП.

Однако сей документ теперь как раз не мешало бы вспомнить, причём отнюдь не только из интереса к отечественной церковной истории. Как это ни покажется кому-то странным, но его генезис, равно как и его восприятие в российском церковном обществе восемь десятилетий тому назад, да и позднее, имеют самое непосредственное отношение к нашим дням, учитывая ситуацию, связанную с остатками (а в каком-то смысле и с останками) исторической Православной Российской Церкви. Я не стану теперь говорить о том, о чём уже многократно говорилось в связи с "деклараций" церковными историками, включая и меня самого. Позволю себе лишь весьма кратко коснуться исторического контекста, вне которого было бы невозможно как появление самой "декларации", так и известных нюансов её содержания.

Документ этот не был первым опытом такого рода. Более того, он не открывал, а как раз во многом завершал в качестве внешней облицовки то здание государственно-церковных отношений в СССР, которое было отстроено в 1927 г., когда, пусть и с другой вывеской, на свет появилась нынешняя централизованная религиозная организация "Русская Православная Церковь – Московский патриархат". А началось всё с 1923 г., когда при умиравшем Ленине генсек ЦК ВКП(б) Сталин стал концентрировать, по выражению первого, "непомерную власть" и, прежде всего, в сфере репрессивных органов и идеологии, оттеснив вчерашнего вершителя советской политики, в том числе и на "церковном фронте", председателя Реввоенсовета Троцкого. Последний, как известно, взял в 1922 г. курс на организационный развал Российской Церкви, поставив на т. н. "прогрессивное духовенство", точнее на борьбу образовавшихся из него группировок как с "тихоновской" иерархией, так и внутри себя.

Однако опыт "революционного натиска" не оправдался. В связи с чем летом 1923 г. советское руководство склонилось к мысли, что при бытовой религиозности тогда ещё значительной части населения, да при интересе мирового сообщества к фигуре находившегося в заточении в ожидании ревтрибунала с практически неизбежным смертным приговором Патриарха Тихона (заметим, это было в период полосы признания СССР западными державами), лучше было бы закрепить успех, сделав из предстоятеля Российской Церкви управляемую фигуру.

Следует заметить, что в случае прекращения деятельности Высшего Церковного Управления (Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет), канонические полномочия которого и без того закончились ещё в 1921 г., согласно постановлению этого органа церковной власти от 8/20 ноября 1920 г., вся полнота власти должна была сконцентрироваться в руках Патриарха (§ 1). Но такой расклад не устраивал вершителей советской религиозной политики. Поэтому Святейшему Тихону в 1923-1924 гг. предлагались разные варианты "легализации" с образованием при нём некоего органа высшего церковного управления в формате "временных" Священного Синода и Высшего Церковного Совета, создаваемых путём приглашения безусловно подконтрольных власти (читай, Сталину) членов и таким путём внедрения в них агентов ОГПУ, из состава "обновленческого" Синода и активистов группы "Живая церковь" во главе с одиознейшим Владимиром Красницким.

В связи с указанной "легализацией" следовали посулы облегчить участь репрессированного духовенства. Однако Патриарх Тихон, так или иначе, на это не шёл. Тогда в начале 1925 г. встал вопрос об образовании чисто тихоновского (то есть подобранного единолично предстоятелем, а не избранного Поместным Собором) "временного" Синода. На тот момент у Лубянки было уже достаточно агентуры в среде тихоновцев, включая иерархов. Тем не менее, дело продвигалось туго. Переговорами на сей счёт, при лежавшем в лечебнице с тяжёлой формой стенокардии Патриархе Тихоне, занимался митрополит Крутицкий Пётр (Полянский). Ему-то тогдашний непосредственный куратор церковных дел Тучков (его официальная должность называлась так: начальник 6-го отделения секретного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ) и предложил составить текст патриаршей декларации о лояльности Церкви советской власти, задав ей соответствующие идеологические параметры.

Её обнародование должно было рассматриваться как шаг к легализации патриаршего управления. Эту декларацию Патриарх Тихон с большими колебаниями (в чем, впрочем, сомневаются многие историки) подписал уже перед самой своей кончиной 25 марта/7 апреля 1925 г., почему она и стала называться его "завещанием". Реальный автор той декларации, опубликованной в "Известиях" 15 апреля 1925 г., был митрополит Петр. Он же стал Патриаршим Местоблюстителем согласно тому же постановлению № 362, на основании которого Патриарх сделал в 1924 г. своё завещательное распоряжение о преемстве высшей церковной власти на случай своей кончины до созыва Поместного Собора. Ему эта декларация не принесла ничего хорошего.

Тогда вершители советской церковной политики вновь решили слить тихоновцев с "обновленцами" на "объединительном" Соборе в октябре 1925 года. Митрополит Пётр на это категорически не согласился, имея в этом поддержку подавляющего большинства "староцерковного" епископата, за что и поплатился арестом, последовавшим 10 декабря того же года.

Я не стану описывать сложные перипетии церковной ситуации 1926 г. в связи с борьбой за высшую церковную власть митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского), воспринявшего её в качестве Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, согласно письменному распоряжению митрополита Петра, при том, что таковое не было предусмотрено постановлением № 362, канонически определявшем управление Российской Церковью в чрезвычайных для неё обстоятельствах. Для нашей темы здесь важно теперь не это, а вышедший в июне 1926 г. из-под пера митрополита Сергия, заметим, признаваемого тогда российским церковным обществом на родине и в зарубежье в качестве предстоятеля Российской Церкви, проект "декларации", аналогичной прошлогодней патриаршей, который он приложил к своему ходатайству в НКВД РСФСР с просьбой о своей легализации в указанном качестве. Следует отметить, что лояльность (законопослушность) наличной советской власти в гражданской сфере со стороны подведомственного ему духовенства и мирян заявлялась в этом документе митрополитом Сергием довольно решительно. Однако при этом там присутствовал один пассаж, который (пишу это без тени иронии) может быть золотыми буквами внесен в анналы христианской мысли ХХ века. Вот он: "Будучи искренними до конца, мы не можем замалчивать того противоречия, которое существует между нами, православными, и коммунистами-большевиками, управляющими Союзом. Они ставят своей задачу борьбу с Богом, Его властью в сердцах народа; мы же весь смысл и цель нашего существования видим в исповедании веры в Бога и в возможно широком распространении и укреплении этой веры в сердцах народа. Они признают лишь материалистическое понимание истории, а мы верим в Промысл Божий, чудо и т.д. Отнюдь не обещая примирить непримиримое и подкрасить нашу веру под коммунизм, религиозно мы остаёмся такими, какие есть, староцерковниками, или, как нас называют, тихоновцами. Прогресс церковный мы видим не в приспособляемости Церкви к "современным требованиям", не в урезке Её идеала и не в изменении Её учения и канонов, а в том, чтобы при современных условиях церковной жизни и в современной обстановке суметь зажечь и поддержать в сердцах нашей паствы весь прежний огонь ревности о Боге их, и научить пасомых в самом зените материального прогресса находить подлинный смысл своей жизни всё-таки за гробом, а не здесь".

Безусловно, эти слова основателя Московской патриархии звучат как укор его теперешним правопреемникам. Поэтому не случайно известный социолог религии Сергей Филатов, касаясь нынешней деятельности РПЦ МП, пишет о "нерелигиозном восприятии" христианства в современной России, когда те, кто, казалось бы, по самому своему положению обязаны его проповедовать, по большей части говорят "о необходимости быть верным национальным традициям, о непреходящей ценности национальной православной культуры, о патриотизме и единстве. За всей этой культурно-политической риторикой слова о вере, о спасении, о страдающем, любящем Боге, распятом и воскресшем, теряются и не доходят до аудитории (тем более что услышать их она не подготовлена)".

Опять же, глядя на вырождение того, что современные российские исследователи обозначают термином "политическое православие", можно вспомнить высказывания того же Сергия (Страгородского), тогда ещё епископа Ямбургского и ректора Санкт-Петербургской духовной академии (СПбДА), произнесённые им в качестве председателя Религиозно-философских собраний (1902-03), а именно - о необходимости избавления Церкви от несвойственной ей миссии, которую он обозначил тогда, как "националистическую".

Не стану теперь повторять то, о чём писал совсем недавно в связи 80-летием Московской патриархии и возглавляемой ею централизованной религиозной организации (ЦРО). Четыре с лишним месяца (декабрь 1926 – апрель 1927 гг.), проведённые митрополитом Сергием во внутренней тюрьме на Лубянке, и плотная работа с ним в это время Тучкова не прошли даром, явив миру в мае 1927 г. не только новый и невиданный орган высшего церковного управления, но и такую же новую и невиданную Церковь, которая всё более и более, даже до днесь, являла и являет нам свою советскую, безбожную суть. Правда, ревнителям церковной дисциплины довелось это понять несколько позже, и отнюдь не в связи с публикацией "декларации" митрополита Сергия, хотя редакторская рука Тучкова в ней была весьма заметна. Из "декларации", понятное дело, не следовало, что вся внешняя активность новоявленной Московской патриархии будет направляться с Лубянки, а её внутренняя политика и, прежде всего, кадровая будет, как минимум, с нею в обязательном порядке согласовываться, а как максимум, также направляться советским ведомством плаща и кинжала. Последнее, впрочем, проявилось уже в сентябре того же 1927 г., когда митрополит Иосиф (Петровых) без согласия на то его самого и епархии был перемещён с Ленинградской кафедры. Это привело на Рождество того же года (7 января 1928 г. по н. ст.) к образованию движения, получившего затем название Истинно-Православная Церковь.

В июле же 1927 г., когда Послание Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) и Временного при нём Патриаршего Священного Синода (так официально называлась "декларация") было типографским способом размножено и разослано по приходам, а затем (на праздник Преображения) опубликовано в "Известиях", думающая часть церковной публики испытала немалое смущение. В 70-е – 80-е гг. ХХ века, покуда ещё были живы те церковные москвичи и питерцы, молодость которых пришлась на бурные 20-е, мне не раз приходилось слышать от них об их восприятии Сергиевой "декларации", которая неизменно сводилась к формуле "Ваши радости – наши радости", имея в виду, что радости советской власти должны восприниматься как радости Церкви. Повод для этого давал следующий пассаж указанного документа: "Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное варшавскому, сознаётся нами как удар, направленный в нас".

Кстати, нельзя не сказать особо об убийстве, "подобном варшавскому". Речь идёт о советском полпреде в Польше (с 1924 г.) Войкове (том самом, в честь кого названа станция московского метро "Войковская"), которого как одного из цареубийц застрелил в Варшаве 7 июня 1927 г. белорусский гимназист из Вильно Борис Каверда. Строго говоря, если рассматривать вышеприведённый пассаж формально, то смущаться здесь особо нечем. Ведь не смущается же греческое церковное общество, когда его духовный предводитель Всесвятейший Вселенский Патриарх при своей интронизации произносит ставшую ритуальной фразу о том, что предметом его особой заботы будут "высшие интересы Турецкой Республики". Так и здесь можно было бы рассуждать, что речь идёт о высших интересах родины – её внешней безопасности и внутреннем благополучии. Да и сама родина есть нечто куда более постоянное, чем текущий политический режим в ней.

Но в том то и дело, что в нашей стране степень отчуждения народа от власти, неизменно отождествляющей себя с этой самой "родиной", традиционно такова, что отмеченное выше смущение оказывается вполне закономерным. Понятно, что в историческом контексте 1927 г. и последующего советского "головокружения от успехов" (кстати, эта сталинская формула была произнесена в связи с антирелигиозной компанией 1929-1930 гг.) заявление о "радостях и успехах" данной "родины" выглядело совсем уж инфернально.

Но какой же урок из всего этого можно извлечь теперь? А как раз тот, что народная формула восприятия Сергиевой декларации "ваши радости – наши радости", что бы там ни говорили горе-идеологи Московской патриархии, продолжает жить уже применительно к сегодняшней ситуации. К тому, как её деятели различного уровня пытаются показать нынешней российской власти свою идеологическую нужность, дабы получить с её стороны разного рода преференции и, прежде всего, во вполне материальных сферах. Кстати, едва ли не самым откровенным свидетельством сказанного как раз и являются тиражируемые российскими СМИ выступления упомянутого выше "православного гражданина" Кирилла Фролова.

Другое дело, доколе это будет продолжаться? Недавнее заявление близкого к Кремлюглавы комиссии Общественной палаты РФ по вопросам регионального развития и местного самоуправления Вячеслава Глазычева, призвавшего РПЦ МП заниматься собственно церковными делами и не лезть в онтологически чуждые для Церкви области, не есть ли сигнал к предстоящему "равноудалению" сей ЦРО при грядущей трансфигурации российской власти? Последнее было бы во многих отношениях весьма прагматичным шагом. Начиная, хотя бы с того, что это, безусловно, улучшит международный имидж страны, и заканчивая тем, что прекратятся тунегибельные траты (выражение Петра Великого) на разного рода "проекты" РПЦ МП, будь то бюджета, будь то государственных компаний, так что немалые освободившиеся средства можно будет направить в ту же социальную сферу. Это было бы тем более важно, что бесполезность для власти такого "партнёра" как РПЦ МП стала уже осознаваться российским обществом как совершенно очевидная. Если это окажется так, то, может, незадачливым правопреемникам митрополита Сергия (Страгородского) тогда будет в самый раз и о Боге, наконец, вспомнить.

Игумен Иннокентий Павлов,
для "Портала–Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования