Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Комментарий дняАрхив публикаций ]
Распечатать

Февральская загадка Святейшего Синода. Ровно 90 лет назад, в день "крушения исторической России", Православная Российская Церковь могла стать «двигателем прогресса»


Истина о том, что история мало чему учит исполненное самомнения большинство, за многие века могла бы стать и банальной – ведь с ней можно было ознакомиться уже у Аристотеля, Плутарха или Платона. Однако, будучи слышимой и повторяемой нами все это время, она не усваивается. Поэтому каждый, кто сталкивается в очередной раз с ее горьким подтверждением, которое называется в России "наступить на те же грабли", воспринимает ее как откровение.

Разных мнений по поводу прочтения "уроков истории" можно привести немало. В их числе есть и такое: история представляет собой некий плохо усвояемый нравственный пример для тех, кто обращается к ее урокам. Есть и прямо противоположный подход, сторонники которого думают, что из истории нравственный пример, напротив, извлекается и учитывается. Хотя в действительности как раз в этом втором, оптимистичном случае он, чаще всего, просто сочиняется в соответствии с тем, что требуется в данный момент оценивающим этот пример политически ангажированным экспертам. В большей или меньшей степени к этому второму варианту тяготеет большинство общепринятых сегодня (а особенно официальных) оценок роли и участия Православной Российской Церкви в памятных событиях февраля 1917 года, 90-летний юбилей которых отмечается в эти дни.

До сведения современного читателя, например, будто откровение доводится известное обстоятельство, что православное духовенство почти единодушно поддержало тогда идею свержения монархии. Что только не преподносится в объяснение этому обстоятельству – и желание Церкви перехватить лидерство в определении культурно-политического курса России, и серьезное влияние некоей политической (либеральной) оппозиции власти в среде священства, и даже происки "жидо-масонов". Акцент, как правило, делается на факте "нарушения исконной присяги" Церковью и народом и на принесении новой – "вероломной" - клятвы незаконной власти. При этом игнорируется масса вопросов, ответы на которые могли бы быть неудобны, а отдельные неоднозначные факты толкуются откровенно предвзято. К примеру, религиозный характер новой присяги, сохраненный Временным правительством. Ведь приносилась она уже не "Царю и Отечеству", а во первую строку "Российскому Государству" и только затем следовало обязательство ("Обещаюсь и клянусь пред Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу Державы Российской...") "повиноваться Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство, впредь до установления образа правления волею Народа при посредстве Учредительного Собрания". Такое "святотатство", понятное дело, возмущает монархистов. Но при этом не существовало никакой отмены предыдущей клятвы, и Церковь одобрила новую формулировку, как бы в продолжение, в развитие сути той – старой, лишь конкретизируя субъект присяги – Россию, а не человека. В конечном итоге, произошла лишь десакрализация личности, олицетворявшей собою Отечество.

Время, конечно, было смутное или, как говорил Аркадий Райкин, "глухое". Но до такой ли степени? Настолько ли непросвещенным был церковный институт? Эпизодические нарушения принципа сохранения сущности клятвы 1613 года на местах, конечно, происходили, и некоторые епископы допускали разрешение от ее старого варианта по церковному чину. Но делалось это, как нетрудно догадаться, с целью как можно скорее завершить символическую процедуру. Растолковывать малограмотному в религиозном отношении, но глубоко религиозному по типу своего сознания народу, что именно происходит в стране, было, в первую очередь, некогда. Вероятно, поэтому Церковь и взяла на себя ответственность за ускорение, как сказали бы мы сейчас, легитимации нового порядка. В связи с этим, современные сторонники "лубочной монархии" и обвиняют Церковь в клятвопреступлении – измене сакральной личности государя в пользу "какой-то" светской власти – не миропомазанной, а потому незаконной. Однако происходит это во многом по той причине, что нынешние сторонники абы какой, но непременно "реставрации" основывают свои доводы на собственных мифических представлениях о Православной Российской Церкви того времени, как о чем-то похожем на нынешнюю концептуальную форму РПЦ МП. То есть, на представлении о религиозном институте, однозначно тяготеющем к обслуживанию власти в обмен на получение от нее всяческих благ. Находясь в плену идеализируемой ими клерикалистской модели государства, такие эксперты забывают об одной очень важной детали – тогда это была Церковь кануна Поместного Собора 1917-18 гг. То есть Церковь, судя по материалам Предсоборного Присутствия, предварявшего Собор, стремившаяся стать Домом Божиим для православных верующих, а не министерством при государе, парламенте, либо какой-то иной форме власти.

Понятно, что множество современников того процесса, зачастую весьма авторитетных (например, историк Тальберг или вдовствующая императрица Мария Феодоровна), осуждали поддержку Церковью нового порядка, акцентируя внимание на "измене присяге на верность", даваемой на Евангелии и кресте. Но это не меняет сути: Церковь в целом оказалась гораздо более просвещенным и реалистичным институтом, нежели можно было от нее ожидать. Быть может, даже более просвещенным, чем политические круги высшего общества. Другое дело, что осознать это оказалось возможным только много лет спустя, после того, как стало ясно, что, в первую очередь, именно по этой причине Церковь и была уничтожена в России большевизмом. Глядя на нынешнее состояние церковного института, это может показаться невероятным, но Православная Церковь периода Февральской революции по всем признакам могла оказаться стимулом, и, скорее всего, реальной силой, способной вывести страну и общество из затянувшегося "российского средневековья" в авангард современной христианской цивилизации.

Обратим внимание на то, что сам факт отречения Императора от престола рассматривается сегодня исключительно в контексте "тактических соображений" – самого государя, министров, реакции кого-либо на стечение обстоятельств, чьего-то малодушия или некоего неуместного проявления благородства. В крайнем случае, отречение объясняется заговором "мировой закулисы" тех времен. Однако, доходя до апеллирования к зловещим предсказаниям Григория Распутина или козням якобы шантажировавших Императора лиц, мало кто обращает внимание на такой факт, как самостоятельность и добровольность сложения с себя государем полномочий самодержца, в сущности, из-за стечения нескольких причин частного характера. В контексте истории России, которая в тот период, на самом деле, а не в одних лишь пожеланиях определенной части ее населения, принадлежала к Европе, отречение Императора Николая II казалось небывало прогрессивным шагом лично правителя и столь же прогрессивным явлением общего политического порядка. Быть может, он объяснялся бы такой же естественной эволюционной исторической причиной, как и сама Февральская революция – соответствием объективным требованиям времени? Утверждать, что государь Император сознавал это в той же мере, в какой, судя по ее поведению, сознавала Церковь, конечно же, нельзя. Но, почему бы не предположить, что при глубокой религиозности царя он не мог положиться в принятии такого решения на "сигнал" самой Церкви?

Сегодня, исходя из представлений о церковном институте в России, как исключительно о придатке и инструменте светской власти, разумеется, очень трудно допустить, чтобы у той Церкви могло существовать свое мнение, отличное от стереотипа мнений властного и военного бомонда. Однако вероятность именно такого расклада косвенно подтверждается тем, что позже, уже советская власть, вновь прибегла к воссозданию необходимой ей Московской патриархии, сделав ее калькой с того церковного института, каким Церковь не желала оставаться далее, судя по свидетельствам Предсоборного Присутствия и по ее поведению в период Февральской революции 1917 года.

Оптимальность церковной позиции косвенно подтверждается и дальнейшим развитием событий в противостоянии периода гражданской войны. Отсутствовала консолидация Белого движения в рамках единой идеи спасения Отечества от большевизма. Его разрозненность, выражавшаяся в "идеологической анархии", когда лозунг "за Царя и Отечество" воспринимался кем-то буквально, а кем-то использовался для ведения локальных военных кампаний, проистекала во многом из-за отсутствия единения в принятой и, фактически, декларированной Церковью линии на "республику". Насколько это было возможно, Церковь пыталась смягчать смятение в умах современников тех событий. Она то издавала 6 и 9 марта 1917 года определения Святейшего Синода о добровольном отказе великого князя Михаила Александровича от принятия верховной власти в перспективе будущего установления типа правления Учредительным Собранием. То тут же, в решениях следующих дней, уточняла исключительную полезность народовластия, что визировалось всем составом Синода. Реакционная заторможенность военного командования стала причиной того, что в воинских частях не велось столь необходимых в тот момент разъяснений военнослужащим, что желанная им народная власть фактически декларирована и нуждается в их поддержке. Позже это упущение будет с лихвой восполнено большевицкими агитаторами, чьи провокации воспринимались неинформированными солдатами как ожидаемое освобождение от самовластия.

О том, в каком состоянии находилось самодержавие накануне Февральских событий, можно судить хотя бы по тому, как в продолжение нескольких месяцев до них стремительно сменились друг за другом четыре премьер-министра. Как призывали на этот пост неадекватного от старости Ивана Горемыкина, и как "по благословению" Распутина Император назначал премьером проворовавшегося ярославского губернатора - немца Штюрмера. Напомним, что делалось это в тот момент, когда Россия находилась в состоянии войны с Германией, делалось вопреки общеизвестному сопротивлению Думы и российского Земства, вопреки всеобщей ненависти к "святому черту", вопреки элементарному здравому смыслу.

К сожалению, скоординированные действия Святейшего Синода и Временного правительства по спасению страны дезавуировались реакционной тактикой командования армии...

Февральская революция до сих пор считается одним из наиболее странных и загадочных периодов российской истории. Странным, потому что ее фактически никто целенаправленно не готовил, и загадочным, потому что ее никто, собственно говоря, не совершал. Нынешние мифы о подготовке Февральских событий некими "либералами", "масонами" и прочими умозрительными "злыми гениями самодержавия" не соответствуют истине. Не революция, а вполне логичные и последовательные преобразования, столь необходимые огромной развитой державе, обдумывались и предлагались истинными государственниками и патриотами России. И в острой ситуации, после отбытия государя по причине болезни детей из Ставки, вполне оправданно Родзянко, Гучков и Милюков приняли решение спасать не Императора, а Отечество. Ну, а псевдомасонский след наблюдался не на примере связей представителей Временного правительства с союзниками России из Англии или Франции, что муссировалось Ниной Берберовой, а во вскрывшихся позже обстоятельствах сотрудничества с германским штабом большевиков, которые запустили, а затем развивали "масонскую" версию в народных массах с целью их дезориентации. Сегодня их дело продолжают другие мифотворцы, среди которых именоваться большевиками, коммунистами или социал-демократами уже не принято.

Михаил Ситников,
для "Портала-Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования