Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"РАДОНЕЖ": «Я отдал себя в руки Божии». К юбилею Митрополита Кирилла


Митрополит Кирилл - яркая фигура в Русской Православной Церкви: председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата, постоянный член Священного Синода, занимает Смоленскую и Калининградскую кафедру. Он также крупный общественный деятель: заместитель Главы Всемирного Русского Народного Собора и Земского движения, член Комиссии по Государственным премиям в области литературы и искусства, почетный и действительный член многих академий, автор и ведущий еженедельной программы ОРТ "Слово Пастыря".

Во Всемирной сети Интернет ему посвящено семь тысяч страниц. Это интервью, богословские статьи, выступления на различных, в том числе, и международных форумах и конференциях.

А ведь широкому читателю интересно знать, какой же он в жизни, наш митрополит Кирилл.

Кому не знакома поговорка "все мы вышли из детства". Смею утверждать, что для многих и многих это всего лишь крылатая фраза. Митрополит Кирилл здесь нечастое исключение. Именно в детстве, считает он, опора всей его дальнейшей жизни, исток его мироощущения, и к нему он частенько возвращается в нашей беседе.

Василий Степанович Гундяев, дед владыки, был совершенно выдающийся человек. Сильная вера, истовое отстаивание своих убеждений. В советские годы он смело выступал против закрытия храмов и обновленчества. Вместе со своим братом он содержал небольшую свечную мастерскую и, когда отпускал старостам свечки, непременно разъяснял, в какой церкви место христианина и в чём опасность обновленчества. И если старосты не очень внимали его доводам, свечки им не отпускались. Так вот, в том, что в Лукояновском уезде Нижегородской губернии практически не было обновленческих приходов (а дед жил под Арзамасом), есть заслуга и Василия Степановича.

До революции служил он машинистом-механиком на Казанской железной дороге. Получал большую по тем временам зарплату, а семья его – семь детей и жена - жила очень и очень скромно. Дело в том, что чуть ли не все средства глава семьи отправлял в афонские обители на вечное поминовение родных. И действительно, спустя много-много лет внук Василия Степановича митрополит Кирилл, будучи на Афоне в монастыре Симона Петра, увидел в списках дореволюционных жертвователей имена своих предков…

Многое пришлось пережить семье Василия Степановича, разное бывало. Вот однажды семь детей мал мала меньше угомонились на полатях. Вдруг в дверь раздался грозный стук, и в избу ввалились гэпэушники. Разворошив весь дом, они арестовали хозяина. "Да на кого ж ты, Вася, нас оставляешь?!" - запричитала жена. "Меня же за Христа сажают, - успокаивал он её, - Господь вас не оставит".Так вот и стал он одним из первых соловецких зэков.

Очень скоро она вспомнила прощальные слова мужа. И было это так. Закончилась мука. Мать уложила спать своих восьмерых детей абсолютно голодными, понимая, что всё кончилось, смерть у дверей. И тут в окно кто-то постучал: "Хозяйка, принимай товар". Она мгновенно вскочила, выбежала на крыльцо и увидела… большой мешок муки. Рядом никого не было…

Сорок шесть тюрем да семь ссылок катком прошлись по жизни Василия Степановича, но так и не сломили сильный характер глубоко верующего человека…

Писать в прессе о внуке Василия Степановича Володе Гундяеве начали, когда он учился в классе пятом-шестом. Был он тогда в школе единственным ребёнком, не состоявшим в пионерской организации. Сколько же раз вызывали на педсовет его и родителей по этому позорящему школу поводу. Одно такое судилище митрополит Кирилл помнит до сих пор. Первым взяла слово преподаватель биологии. Ну и разошлась же она тогда: "Чего хорошего в твоей вере, Володя!? Ньютона-то нашего верующие твои сожгли". Преподаватель химии аж поперхнулся от невежества коллеги и поправил: "Джордано Бруно сожгли, Джордано Бруно". Видя, что педагогические внушения не помогают, учителя обратились за помощью к прессе. Но и газетная разоблачительная статья не сломила Володю. Перед его глазами всегда стоял дед, мужественный человек, который не боялся исповедовать Христа, готов был идти за свои убеждения до конца, даже до смерти. И Володя был достойный внук…

Для ребёнка, впрочем, как и для взрослого, очень важен реальный религиозный опыт, который, в свою очередь, формирует и религиозные убеждения. Владыка вспоминает: "Моя мама часто брала меня на Карповку к закрытому Иоанновскому монастырю. У замурованного окна, как раз над местом, где погребён отец Иоанн Кронштадтский, был выставлен милицейский пост, чтобы отгонять верующих. Мы с мамой выжидали, когда милиционер отойдёт, подбегали к окну, вставали на колени и молились. И вот однажды я серьёзно заболел – воспаление лёгких в тяжёлой форме. Болезнь не поддавалась даже пенициллину. Родители были очень встревожены. Когда мне стало особенно плохо, я попросил снять со стены фотографию Иоанна Кронштадского, тогда он ещё не был канонизирован, в красной бархатной рясе с голубыми отворотами. Я целовал холодное стекло, прикладывал фотографию ко лбу и молился, молился, молился. На следующий день я в полной мере исцелился. У меня нет никаких сомнений, что то было заступничество о. Иоанна".

Репрессивные тучи не ушли с небосклона рода Гундяевых, а нависли теперь уже над Михаилом Васильевичем, отцом Володи. Буквально за несколько дней до свадьбы его арестовали и отправили на Колыму. За что? А за то, что он, студент высшего технического учебного заведения, пел на клиросе подворья Киево-Печерского монастыря, кстати, вместе со своей будущей женой Раисой Владимировной.

"Это был счастливейший брак, - рассказывает владыка, - за долгие годы совместной жизни наши родители ни разу не поссорились, несмотря на вечную нехватку денег да очень неблагоустроенное жильё: две маленькие комнатушки в коммуналке, воды нет, печное отопление, вязанки дров приходилось поднимать на пятый очень высокий этаж. Вернувшись из заключения, отец стал священником, и так ревностно служил он в храме на Смоленском кладбище и в часовне Блаженной Ксении, что к нему повалила петербуржская интеллигенция. И не только на службу в храм, но и домой за советами-разговорами. Можно сказать, дверь в квартиру не закрывалась: ни один замок не выдержал бы такой нагрузки. Всех, кто приходил, мама поила чаем, кормила. На бюджете семьи, и без того скудном, это очень даже сказывалось.

Однажды из епархиального управления пришла инструкция – священник должен направлять им каждую проповедь в двух экземплярах. Михаил Васильевич возмутился: это же цензура. И вот как он вышел из этой цензурной ловушки: Он произносил проповедь в конце службы и начинал её со слов: "Дорогие братья и сестры! Поздравляю вас с воскресным днём". Когда же власти упрекали-уличали его, он говорил: "Так это же была не проповедь, а просто приветствие".

Власти, естественно, раздражала востребованность священника, и они обложили его приход совершенно непосильными налогами. Денег у иерея не было, и описал судебный пристав всё нехитрое имущество семьи, да пригрозил ещё тюрьмой. И тогда все прихожане собрали нужную сумму и выручили Гундяевых. Чуть ли не всю оставшуюся жизнь семья отдавала долги.

Чтобы не быть обузой, Володя в пятнадцать лет уходит из дневной школы и уезжает в геологическую экспедицию техником-картографом, продолжая обучение в вечерней школе и самообразование, благо, домашняя библиотека насчитывала более трёх тысяч томов, в том числе произведения русских богословов, религиозных философов, которые стали доступны широкому читателю только в перестройку. В экспедиции юноша оказался в среде интеллигентных и глубоко верующих людей. Они привили ему любовь к поэзии и классической музыке. Мариинский театр и филармония стали для него как бы вторым домом…

Кроме деда и отца в жизни владыки был ещё один человек, оказавший на него огромное влияние, - митрополит Никодим. Закончена школа, получен аттестат зрелости. Куда идти дальше? То ли в институт, то ли в духовную семинарию? Володя на распутье. Дело в том, - поясняет владыка, - что я хотел стать священником с детства. Помню, в три-четыре года я любил "служить" дома, одевая специально сшитое для меня облачение. Годам к шести-семи я уже мог без ошибки отслужить молебен или литию. Посещение храма для меня всегда было радостью, и я сердился на родителей, если они не брали меня с собой, думая, что частая служба в таком раннем возрасте для ребёнка утомительна.

Так вот, за советом о том, какой ему сделать выбор, он решает отправиться к митрополиту Ленинградскому и Ладожскому Никодиму. У читателя конечно возникнет заминка: ничего себе, какой-то мальчишка чуть что бежит за советом не к кому-нибудь, а к самому митрополиту. Так что нужны пояснения. Владыка был очень близок и доступен молодёжи, знал буквально каждого студента. Нередко можно было видеть митрополита Никодима, идущего неторопливым шагом по набережной Обводного канала и беседующего с семинаристом или студентом Академии. Вот и посоветовал Володе его старший брат встретиться с митрополитом и посоветоваться. "Да кто я такой, - терзался юноша, - чтобы о моей судьбе размышлял сам митрополит?" Но брат настаивал и Володя согласился.

"Накануне встречи, - вспоминает владыка Кирилл, - не мог уснуть, так волновался. Из дома вышел задолго до назначенного часа. Ехал до Лавры на троллейбусе и с каждой остановкой волнение усиливалось. С трепетом вошёл в кабинет владыки, но он встретил меня так задушевно, что от робости не осталось и следа. Выслушав меня, он сказал: "Знаешь, Володя, учёных в нашей стране очень много, если их поставить друг за другом, то цепочка дотянется до Москвы, а вот священников мало. Кроме того, не известно, удастся ли нам принять тебя в семинарию после института. Так что, поступай-ка ты сразу в семинарию".

Было в жизни владыки и ещё одно архисерьёзное перепутье. Вот его рассказ: "Узнав, что я подал прошение о монашестве, мудрый протоиерей Евгений Амбарцумов, он преподавал тогда в духовной академии, предостерёг: "Отдаёшь ли ты, Володя, себе отчёт в своём намерении? Ведь ты распорядился не только судьбой своей – 22-летнего человека, но и тридцати-, сорока-, пятидесятилетнего мужчины. За всех них ты сделал выбор, сказав "да". А не получится ли так, что семидесятилетний старик, которым ты станешь когда-то, плеваться на тебя будет?"

"Не знаю, - несколько робко ответил я ему, - рационально ответить на ваш вопрос не могу, я просто отдаю себя в руки Божии"…

Ровно десять лет владыка Кирилл был ректором Питерской духовной академии. Дела у него там шли очень успешно. И вдруг, как гром среди ясного неба, пришёл приказ о его увольнении, подписанный… кем бы вы думали? "Выдающимся демократом" генералом Калугиным, исполнявшим тогда обязанности начальника управления КГБ по Ленинграду и области, сбежавшим в перестройку из России.

Я спросила митрополита Кирилла, чем был вызван тот приказ? Вот его рассказ: "Шёл 1984 год, излёт советского времени. В преддверии празднования тысячелетия крещения Руси было решено, чтобы не всколыхнуть общественность, с одной стороны, не мешать церковникам праздновать, а с другой, - усилить антирелигиозную работу. Моя миссия, видимо, очень раздражала тогдашние светские власти. Ну посудите сами, при моём ректорстве минимум втрое увеличилось число студентов. Да не неоперённых, что называется, юнцов, а людей состоявшихся, с высшим светским образованием. А ещё открыли мы регентское отделение для девушек… Но, наверное, самым сильным раздражителем явилась молва, разнёсшаяся по всему городу, – в пяти шагах от центра кипит религиозная жизнь. Ну ладно бы только служба, с этим ещё как-никак можно смириться, а то ведь ещё и после службы разговоры разговаривают. Действительно, молодёжь, интеллигенция приходили на мои беседы после службы, и задавали, задавали вопросы до самого позднего вечера, если не сказать, до ночи. Вот и решили светские власти от меня избавиться"…

В морозный день 17 января 1985 года, снятый со всех должностей, владыка Кирилл прибыл из Ленинграда в Смоленск, столицу одной из самых бедных областей России. "Когда я вошёл в кафедральный собор, - вспоминает он, - и подошёл к Смоленской иконе Божьей Матери, меня охватил трепет, я понял, что моё назначение сюда совсем не случайно. Я вспомнил, как часто в детстве приходил на Смоленское кладбище, припадал к Смоленской иконе Богородицы на левом клиросе и молился, молился Ей в то время, как отец мой совершал литургию…

Первое, с чего владыка начал своё архипастырское служение на новом месте – посетил все епархиальные приходы. Легко сказать, "посетил". А вот что стоит за этим словом?

По весне это было. В деревню Дуброво Тёмкинского района решили ехать на "Ниве". Мосты, как водится, снесло, и "Нива" поехала по реке вброд. Доехали до середины её, и двигатель заглох: вода захлёстывала прямо в кабину. Еле-еле на стартёре выехали на сухое место.

А осенью бывало и того хуже. Глухое российское бездорожье. Не проехать не то что на машине, а и на тракторе увязнешь. Остаётся разве что идти пешком в рыбацких сапогах. Однажды митрополит, тогда он был архиепископом, надолго застрял в болоте по дороге в Борисоглебск. Водитель "газика" пошёл в деревню, вошёл в первый попавшийся дом и, объяснив ситуацию, попросил у хозяйки, бабы Лены, лошадь для застрявшего архиерея. На ней он и въехал на приход. Вот бы, подумала я, сделать такую колоритную фотографию…

Такое активное вторжение только что приехавшего архиепископа в жизнь народа светским властям не понравилось. Но недаром же наш владыка дипломат! "Будучи рядом с такой человеческой глыбой, как митрополит Никодим, - говорит владыка, - я понял, может быть, самое главное на всю будущую жизнь: как церковь должна действовать, чтобы успешно осуществлять свою миссию. Он учил меня так: прямо не летают даже вороны. Они ищут обходные потоки воздуха. Поэтому никогда не бейся головой об стену, ищи способ, как её обойти, не меняя своё намерение. Я много раз видел, как мой учитель обходил неприступные стены, оставаясь абсолютно во всём верным Русской Православной Церкви". Ну вот хотя бы один пример.

Ночное Пасхальное богослужение 1965 года врезалось в память многих ленинградцев. Во время крестного хода произошли страшные беспорядки, учинённые подвыпившей молодёжью, безусловно заранее спланированные властями: ну никак не хотели они, чтобы влияние церкви выходило за пределы храма. В ответ на протест митрополита уполномоченный сказал, что контролировать действия молодёжи власти не могут. И вот на следующий год он приглашает на Пасху делегацию Финской лютеранской церкви во главе с архиепископом. Почему лютеранской? Да потому, что эта церковь в Финляндии – государственная. И глава её в пятёрке высших государственных чинов. Я хорошо помню то Пасхальное богослужение: наряды милиции внимательно наблюдали за порядком, и духовенство спокойно и торжественно совершало крестный ход"…

Но вернёмся в Смоленск. После очередного разговора с уполномоченным по делам религии одёргивания владыки прекратились, и перед ним открылись некоторые возможности. Работа по всей Смоленской епархии закипела. А сам уполномоченный, кстати, со временем стал человеком религиозным и даже воцерковился…

В городе Ярцево не было ни одного православного храма. И вот владыка берёт на себя смелость: покупает на подставных лиц дом, привозит из Смоленска иконостас. Когда всё уже было готово к первой службе, пытается добиться согласия властей на проведение пасхальной литургии. Шесть раз власти меняли своё решение. И тогда он на свой страх и риск посылает всё-таки в Ярцево священника. Пасхальная служба состоялась. Это была великая радость. Шёл 1986 год, и представить себе, что где-то открылся новый храм, было просто невозможно. А через несколько дней в Ярцево приехал уполномоченный, и когда он увидел обустроенный молельный дом, глазам своим не поверил: "Да откуда всё это?" - воскликнул он.

"Я не стал его тревожить своим правдивым рассказом, – владыка озорно улыбается, –что создали мы в епархии некий секретный фонд, куда поступали пожертвования. Открыто передать тогда средства из более процветающего прихода в бедный по закону было нельзя. На эти взносы мы и проводили строительные и реставрационные работы. Вот так, потихоньку - полегоньку к началу перестройки порушенные действующие храмы были приведены в подобающий вид".

Я поинтересовалась, где же он взял столько священнослужителей - в епархии было в то время тридцать пять храмов. Насколько я знаю, даже в Москве не все храмы до сих пор укомплектованы. "А за мной в Смоленск поехали питерские студенты, вот так, всё бросили и поехали, - объясняет владыка, - а потом потянулись люди из других епархий. Видите ли, в то время не каждая епархия рукополагала молодых людей в священники. А я это делал, хотя власть и не очень одобряла эту мою инициативу".

"Да как же вам всё это удавалось? – удивляюсь я. – То ли смоленское начальство было покладистее питерского. То ли выручали вас дипломатические способности?" Владыка объяснил это тем и другим. "Хотя, - уточняет он, - отношение советской власти к Церкви в Смоленске отличалось от питерского. Я попал как бы на другую планету. То, что в Питере было категорически невозможно без согласия уполномоченного, в Смоленске можно было"…

Лет двадцать пять назад я была в командировке в небольшом городке Смоленской губернии – Рославле. Как это и водится, пошла осматривать его достопримечательности. Четыре столетия процветал красивейший Спасо-Преображенский монастырь. Вот история его создания. У одного местного воеводы был кухарь Илья, который завещал одну часть своего имущества на строительство храма, а другую - велел раздать старикам. Облагодетельствованные кухарем старики, поселились неподалёку от его могилы. С этого общежития и начался монастырь. Через четыреста лет советская власть разорила его.

В 1998 году судьба снова занесла меня в Рославль. И снова пошла к монастырю в уверенности, что теперь-то уж там камня на камне не осталось. То, что я увидела, просто ошеломило: монастырские постройки приобрели былую величавость и красоту. "Вот владыка Кирилл благословил возродить монастырь, - объяснял мне это чудо игумен Сергий, - очень он нам помог". И мне на память пришли строчки: "Не говори мне, что церковь разрушена, что не спасти ничего. Истинный храм созидается душами. Каждый строитель его"…

В Смоленской епархии не сидят сложа руки в ожидании милостыни от кого-либо. Вопреки расхожему мнению, что, мол, богатые люди нынче щедростью не отличаются, перечень здешних попечителей, помогающих церкви творить добрые дела, весьма внушительный. Чем объяснить этот феномен щедрости? Думаю, не в последнюю очередь личностью митрополита Кирилла. Социальное служение людям, участие в их повседневных житейских делах он сумел возвести в ранг важнейшей обязанности Церкви. И это не могло не найти отклика в душах людей…

Я гостила в городке Вязьма у священника Николая. Мы трапезничали, когда в дверь постучали и на пороге появился мужчина средних лет. Батюшка радостно всплеснул своими огромными ручищами и пошёл ему навстречу. То был предприниматель Владимир Владимирович Игумнов, который привёз детскому приюту при храме двадцать подушек и одеял, партию полушубков и ещё много чего необходимого. И таких благотворителей в области десятки…

Восстановление храмов да монастырей дело, конечно, богоугодное. Но для кого их восстанавливать-то, кто будет туда ходить, ведь в советское время выросло не одно атеистическое поколение. "Самое тяжёлое впечатление, - рассказывает владыка, - которое я вынес из тех давних своих ознакомительных поездок по епархии – это некий призрак смерти, образ умирания. Приезжаю в деревенский храм на престольный праздник, а меня встречают десять старушек. Когда я ехал с бабой Леной на телеге, она говорила, вон видишь, труба торчит, там была деревня на двести дворов, а рядом - деревенька поменьше, а сейчас всё заросло иван-чаем. Так что надо снова воцерковлять народ. Со школьной скамьи, а то и раньше".

И вот по всей Смоленской епархии при храмах стали создаваться воскресные школы, детские сады, появились гимназии и приют… Когда в районной газете было опубликовано сообщение о наборе в первый класс гимназии при Спасо-Преображенском монастыре (до сих пор в России школы при монастырях никогда не создавались), рославлевцы отнеслись к сообщению с недоверием, мол, страшно отдавать попам своих детей. И было тогда подано всего двадцать два заявления. Но уже на следующий год желающих было гораздо-гораздо больше, чем "пропускная способность" гимназии. Мама второклассницы Тани рассказывала мне: "В первое время я удивлялась, когда моя дочь стала молиться перед едой, перед сном. Какое обременительное, ненужное дело, думала. Но постепенно её молитвенным образом жизни стала проникаться и я. И вот недавно мы, родители, попросили отца Потапия организовать школу для взрослых. И теперь многие из нас вместе с детьми ходят к исповеди и причастию".

А вот ещё рассказ мамы десятилетней Ольги: "В прощённое воскресенье в церковь пошла вся семья, но больше из любопытства, очень уж, говорили, красивая служба. И вот, когда моя Оля подошла ко мне, встала на колени и со слезами на глазах попросила у меня с отцом прощение за свои детские провинности, а потом дети просили прощение друг у друга и у учителей, мы с отцом расплакались"…

Вот уже третий год в Москве проходит музыкальный Пасхальный фестиваль. На одном из концертов в консерватории я увидела митрополита Кирилла. Концерт задерживался, и время поговорить с ним было. О чём? Конечно, об искусстве. Владыка говорил: "Больше всего я люблю живопись и архитектуру. И не только потому, что они доставляют мне эстетическое наслаждение. Через них, как через маленькую щёлочку, я могу увидеть прошлое, войти в духовный мир людей, почувствовать духовную сущность эпохи. Для того, чтобы понять, что с нами произошло, давайте посмотрим на римские базилики Равенны, на храмы Луары, на древнерусские церкви Владимира, Новгорода, Пскова. А потом посмотрим на Черёмушки, или на Манхеттен. И всё станет ясно. И говорить будет не о чем".

Признаюсь, я давно мечтала взять у владыки интервью, даже в Интернет заглядывала. Там семь тысяч страниц о нём: его многочисленные интервью, богословские статьи, телевыступления и т.д. и т.п. То есть, полное представление о нём как о крупном религиозном и общественном деятеле, богослове, архипастыре. Но мне хотелось узнать о нём просто как о человеке. И вдруг – в консерватории – представилась такая возможность.

"Приедете после концерта домой и что будете делать?" – робко спрашиваю я, опасаясь показаться бестактной. Но владыка охотно отвечает: "Одену спортивный костюм и – выгуливать своих собак. За целый день насидятся они дома и так рванут на улице, что еле за ними поспеваю. Метров пятьсот пробегу за ними, потом подтяну к себе и пешочком столько же пройду. Так вот каждый вечер прохожу-пробегаю километров пять-шесть."

"Так что же вы и спортом занимаетесь?"

"Систематически, к сожалению, не занимаюсь, а вот когда ухожу в короткий отпуск, то каждый день проплываю без остановки несколько километров. А зимой на горных лыжах катаюсь. Мой отец служил в Красном селе, а неподалёку Воронья гора, немцы обстреливали с неё Ленинград. Вот на ней сорок три года назад и начинал первые горнолыжные шаги, как видите, задолго до того, как этот вид спорта стал модным, "президентским".

"А в гости-то ходите?" - не давало мне покоя любопытство. "Очень и очень редко. Рабочий день мой кончается так поздно, что уже не до гостей. К кому хожу? Есть у меня светские знакомые, с которыми мне интересно поговорить о том, что в стране происходит, в мире. Мне очень важна точка зрения на происходящее мыслящих людей. Ну а со своими коллегами общаюсь на работе".

"Во всяком коллективе начальству нередко льстят", – не унимаюсь я. Владыка терпеливо ответил и на этот мой вопрос: "Есть традиция, когда тосты произносятся в присутствии архиерея в его честь. К этому надо относиться спокойно, считать как бы частью нашего фольклора. И не серьёзно, конечно, иначе реальность потеряешь. Но в деловых отношениях сослуживцы никогда мне комплиментов не отпускают, никакого подобострастия не проявляют. И это очень хорошо".

Во время разговора внимание многих людей было обращено на митрополита. И, естественно, я задала ему вопрос, как он спасается от публичности. "Стараюсь появляться на улице, когда темно, - был его ответ, - Ну а днём прохожие подходят и говорят, в основном, на тему телепередачи "Слово пастыря", рассказывают, как она влияет на их жизнь. Мне интересно и важно, вот так, впрямую, что называется, без посредников, узнать мнение людей. Я думаю, отношения с людьми должны быть естественными. В панибратстве я вижу ложь. Конечно, мой сан накладывает на меня определённые ограничения. И не потому, что я стою ниже или выше, а просто есть традиция поведения, которой я и подчиняюсь".

Я вспоминаю, что сколько-то лет назад в "Слове пастыря" владыка беседовал с выдающимся музыкантом Михаилом Плетнёвым. Мне показалось, что владыка робел. "Да-а-а? - призадумался он над этим моим наблюдением, - наверное, это была всё-таки не робость, а неуверенность в правильной тональности разговора, это ведь была наша первая встреча. И потом такого публичного опыта общения духовенства с интеллигенцией у меня тогда было ещё мало. А вообще-то, может быть, это прозвучит неожиданно, я всю жизнь страдал от застенчивости, и этот фактор очень влиял на моё ощущение мира, на выстраивание отношений с людьми. Только где-то к пятидесяти годам я научился управлять этим своим чувством".

…В детстве Володя случайно вошёл в царские врата в храме, походил по алтарю и вышел. Мама его ахнула, взяла за руку и повела к настоятелю храма: "Батюшка, произошло что-то невероятное, сын вошёл в алтарь". Священник посмотрел на испуганную мать, улыбнулся, махнул рукой: "Ничего, ничего, архиереем будет".

Наталья Ларина,
"РАДОНЕЖ"

15 ноября 2006 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования