Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ": Прабаб в юбке. Внучка Анастасии Цветаевой: "Она тащила наши души за уши!"


Говорят, что с ее уходом в 1993 году закрылась последняя страница Серебряного века. Так вышло, что имя Анастасии Цветаевой невольно оставалось в тени славы старшей сестры — неповторимой Марины. Писатель, поэт, переводчик, художник — вклад Анастасии Цветаевой в русскую культуру до сих пор не оценен по достоинству. Ее "Воспоминания" выдержали уже 6 переизданий. На поздних фотографиях Анастасия Ивановна выглядит мирной бабушкой с детской улыбкой Алисы из Страны чудес. Но за этой улыбкой скрывалась та непостижимая загадка Цветаевых, о которой знали только самые близкие им люди...

"МК" встретился с Ольгой Трухачевой — внучкой Анастасии Цветаевой.

Сумасшедший дом

Она по-детски хлюпает носом и глотает слезы. Только что улыбалась своим воспоминаниям, а теперь чуть не плачет. С прошлым всегда так. Оно смотрит на тебя с черно-белых фотографий в старом альбоме.

— Меня она называла "золотоволосым, золотоглазым котом", — говорит Ольга. — А я ее — бабушкой Асенькой. В 5 лет я почему-то стала говорить "бабенька, папенька, маменька" и всех на "вы", а бабушка выбивала из меня, как она говорила, это мещанство. Но чаще мы с сестрой Ритой звали ее "Баб". В мужском роде: у бабушки был мужской характер. Мы писали ей: "Дорогой Баб! Как у тебя дела? Где ты был? Что видел?" Когда родился мой старший сын Андрей, а я точно знала, что будет мальчик, бабушка прислала телеграмму: "Ура сын Андрей Олиному заказу целую Баб-Прабаб".
— В детстве мне казалось: я была всегда. "А вот мы с Бабом, — начинала Рита и добавляла, чтобы поиздеваться, — когда тебя еще не было на свете…" Я топала ногами: "Как это не было?! Я была, и Баб тоже был всегда". Когда меня наказывали родители, я кричала: "Папа меня не шушается, мама меня не шушается, кот Рыжик меня не шушается, уеду к бабушке в Москву!"

Ольга родилась в Павлодаре, куда ее папа, Андрей Борисович Трухачев, приехал после освобождения из лагеря, и Анастасия Ивановна четыре года жила с семьей сына. Снимали комнатку с кухней, где не было ни шкафов, ни стульев, только железные кровати. Но зато звучала иностранная речь: Анастасия Цветаева говорила с Ритой только по-английски и по-французски, а маленькая Оля легко впитывала новые слова.
— Бабушкин сын Алеша умер от двух вишенок, и после этого бабушка стала смертельно бояться дизентерии, — рассказывает Ольга. — Нам ягоды нельзя было в лесу съесть, я прятала землянику во рту, а бабушка требовала: "Открой рот!" И не дай бог, если на зубе оставался ягодный след. Шпарилось все, даже клубника. Яблоки становились белыми от кипятка. Нельзя было есть рыбу копченую: "канцер"! Но в Эстонии так хотелось! И бабушка брала рыбу, варила в кипятке. Потом уже, когда у меня появились дети, я сердцем прочувствовала ее страхи.

В 1943-м, в лагере, Анастасия узнала о самоубийстве Марины. Страшную весть скрывали от нее два года. Рана кровила всю жизнь.

— Однажды мы поссорились, и я закричала: "Да ты достала меня, хоть вешайся!" Никогда не забуду бабушкин кулак над столом: "Не смей! В нашей семье это уже было!" Бабушка очень боялась, что кто-то из семьи уйдет раньше нее. Мне как самой младшей всегда внушалось: "Оля, мы уйдем друг за другом, тебе будет трудно, не плачь". Так и получилось — в полтора года они ушли все: папа, бабушка, тетя. Потом мама. После смерти папы бабушка сидела, как в саркофаге, склонив плечи, опустив руки. Я упала перед ней на колени. Она подняла меня: "Вот и случилось, чего я боялась больше всего в жизни". Папа своей смертью вырвал из нее стержень.
У нас не было нежных отношений в семье, все очень сурово, по-спартански. Но жить друг без друга не могли. Помню, как папа с бабушкой ругались по телефону. У них разница всего 17 лет. Папе — 80, бабушке — 97. Папа в сердцах вопит бабушке то слово на букву "ч", которое употреблять нельзя (Анастасия Ивановна никогда не произносила слово "черт". — Е.С.), и оба бросают трубку. "Как ты смеешь ругаться с бабушкой?!" — кричу я. В это время раздается телефонный звонок. Там бабушка: "Не смей орать на отца!" Выскакивает мама: "Сумасшедший дом!" — и мы разбегаемся по комнатам.

О годах в заключении в семье не говорили, но прошлое все равно прорывалось отголосками. Лишь однажды Андрей Борисович сказал: "Весной в лагере было три тысячи человек, а осенью осталось пятьсот". Зона его сломала. После возвращения он начал пить, это была боль для всей семьи.

— Кясму был пограничный поселок, туда можно было ехать по пропускам, которые выдавали после 10-дневной проверки, — рассказывает Ольга. — Когда мы пришли с бабушкой в центральный паспортный стол в Москве, она вышла из кабинета вся белая: "Поехали домой. Я никогда не знала, что эта бумажка мне пригодится в жизни". Ее спросили: "Вы были репрессированы? — видимо, поняли по серии паспорта. — Принесите справку о реабилитации, мы вас даже проверять не будем". Бабушка помнила, что справка была в конверте. Но она ведь ничего не выбрасывала. За горой высыпанных на пол бумаг меня, девятилетнюю, не было видно. Бабушка сказала: я ищу справку, а ты встаешь на колени и молишься вслух. Молитва ребенка идет прямо к Богу. И первая нашла я. Это уже был не конверт, а какие-то лохмотья, и внутри свернутая бумажка — вся жизнь за 22 года.

Из Москвы Анастасия Ивановна каждый год приезжала в Павлодар и увозила старшую Риту в Прибалтику. Когда же младшей внучке исполнилось семь, бабушка сказала: "Я заберу Олю".

— Как я рыдала! Это было первое расставание с родителями на три месяца. Но в первый класс я пошла разговаривающей и читающей на английском. С этих пор каждый год до 16 лет я ездила с бабушкой в Прибалтику, сначала в литовскую Палангу, затем — в эстонский поселок Кясму. Только один раз не поехала: в 15 лет нахамила бабушке: "Возьмешь с собой — сбегу!", и она меня не взяла.

Семейный деспот

Рита была любимой дочкой и любимой внучкой. Ольга нашла очень много писем Анастасии Ивановны в архиве, где она пишет папе с мамой только о Рите.
— Обо мне — два-три упоминания: "Оля маленькая, хорошенькая". Когда бабушка была в сибирской ссылке, мама привезла к ней четырехлетнюю сестру, и Рита, конечно, спасла бабушку, это была любовь на всю жизнь, до истерики. И очень многое Рите прощалось, а мне никогда не простилось. Только недавно, я поняла почему. Я в дневнике у нее прочитала: "Оля достаточно сильный человек". В детстве я ревновала к сестре — хотя бабушка пыталась нам все давать одинаково, это было с разной любовью.

Она дарила им города и встречи поровну. Если Риту возили в Ленинград, то и Оля с бабушкой отправлялась в город на Неве. Рита была в Коктебеле у Маруси — Марии Степановны Волошиной, и Оля гостила в знаменитом доме.

— Перед поездкой в Коктебель мне было сделано предупреждение не разговаривать за столом и не смеяться, но я то и дело прыскала. Бабушка и сама была смешлива. Я безумно любила, когда она начинала хохотать. Часто она подхватывала за мной заливчатым, как колокольчик, смехом. В Коктебеле было заведено: младший моет посуду. Там такие сборища сидели за столом, но я с удовольствием мыла посуду.
— А летние каникулы в Кясму?
— В Эстонию заранее посылалось по 15 посылок на свое имя, чтобы меньше вещей тащить с собой. Бабушка все старалась предусмотреть. В поезде я должна была спать на нижней полке, а на верхней спала бабушка. Она привязывала себя веревкой к поручням, чтобы не упасть. Чтобы я за три дня не забыла гаммы, она сделала картонную клавиатуру, и я "играла".

Мы никогда не ездили в купе, потому что бабушка боялась, что меня изнасилуют. По этой же причине мне нельзя было одной пойти в туалет: запертые двери опасны. Бабушка заставляла меня ходить на горшок в плацкартном вагоне. Искореняла ложный стыд. А мне было 12 лет. Жара, пить хочется, детям покупают лимонад, мороженое, а мне ставили кружку, ложку с ваткой и смачивали губы, чтобы я в туалет часто не ходила.

— Когда вспоминаешь близкого человека, видишь его внутренним зрением. Это как моментальный снимок. Какой вам видится бабушка?

— В шляпе, с палкой под мышкой, а на палке авоська, в ней галоши мои, зонтик и дождевик. Одета бабушка, как Гаврош. Многие нас упрекали, что мы плохо следим за ее одеждой. Попробовали бы они ей это сказать! Новые вещи покупались, но бабушка всегда что-то распускала, что-то вставляла, и, так как шить она не умела, все висело бахромой.

Еще вижу, как она пишет ночью. И как бежит. Бабушка и умереть мечтала на бегу. В Кясму мы всегда опаздывали на автобус в Вызу, где я занималась музыкой, и водитель уже знал, что в последний момент выскочим мы с бабушкой и запрыгнем на ходу.

— Читала, что Анастасия Ивановна никогда не пользовалась лифтом, а в почтенном возрасте могла сбежать, подняв "клюшку", по эскалатору с такой скоростью, что дежурные замечание делали. И на коньках гоняла!

— Ей было за 80, когда на Патриарших прудах она нарезала 17 кругов на коньках. Бабушка брала с собой друга Андрея, чтобы мальчишки не кидали ей под ноги снежки. Она ведь была маленькая, худенькая, на "норвежках", в шапочке с мысиком — девочка со спины. Когда мальчишки догоняли — кидались врассыпную: Баба-Яга!

— Анастасия Ивановна была жестким аскетом в быту и невероятно требовательной, даже деспотичной, к родным.

— Бабушка считала, что волю подростка надо ломать, хотя восторгалась самостоятельностью моих сверстников. Когда мы жили еще в Павлодаре, я знала, что со мной будет, когда бабушка приедет: неделя мирной жизни, а потом она начнет меня в бараний рог скручивать. Ритка с ней боролась, а мне приходилось смиряться. Начинались мои мучения с едой геркулеса по утрам — сопливого, на воде сваренного, серого, соленого. Потом она стала процеживать. Гущу съедала сама, а мне оставляла отвар. В кастрюлю риску ставила, чтобы я не выливала геркулес обратно. Я отдавала кашу голубям, выбрасывала в окно и даже вылила как-то под рояль.

Я спрашивала: "Баб, можно я корочку хлеба возьму?" — "Ты кушать хочешь?" — "Нет, только корочку". — "Вот тебе первое, второе и третье, а теперь и корочка хлеба". Сама она была строгой вегетарианкой всю жизнь. И, когда видела кур бегающих, всегда говорила: "Все мои куры умерли естественной смертью". На моей памяти она всего раз, незадолго до смерти, ела мясо. Я готовила беляши, потому что вечером должны были прийти ее друзья. Запах разносился по всей квартире. И вдруг бабушка говорит: "Хочу! Дай!" Она съела два беляша. Моя вина.

…Отказаться есть геркулес, не говорить на английском и делать что хочется Ольге разрешалось только два раза в лето: 1 июля — в день ее рождения и 24 июля — в день ее ангела.

Цветаева носила длинные юбки. Внучки тоже не должны были демонстрировать ноги.
— Почему-то бабушка считала, что самое неприличное место у женщины — это колени. Все платья и юбки отпускались ниже колен. Она не разрешала мне носить брюки до 16 лет. Я восстала: "Хорошо, надену короткую юбку!" И бабушка сама подарила мне брюки: "У Оли и почки будут здоровы, и коленей не будет видно". Она не разрешала мне носить девичьи туфли и покупала мальчиковые сандалии. Я ненавидела эту обувь. "Не хочу эти сандалии с рантом!" — кричала я. "Не с рантом, а на ранте", — поправляла бабушка. "Нет, с рантом!" — орала я на весь магазин, зная, что говорю. При этом я понимала, что никуда не денусь.

Она не разрешала завязывать волосы в конский хвост — "лошадь делает пи-пи", и говорила, что "челка — это вульгарно". "Ах, так!" — в 16 лет я подняла волосы и, наверное, от злости обрезала челку, наоборот, под корень. Волосы на этом месте почему-то долго не росли — бабушка посмеивалась: "Бог тебя наказал!"

Тогда мода была на локоны-завлекалочки. После того как я сказала это слово бабушке, последовало наказание: три часа стоять на коленях и молиться, потому что "завлекалочки бывают только у проституток". У бабушки на каждый случай была история, которая с кем-то случилась.

Когда мы отдыхали в Эстонии, у нас даже не было зеркала. Я смотрелась в кастрюли — или учительница музыки отвлекала бабушку, чтобы я могла 15 минут покрутиться перед зеркалом. Когда я окончила школу, мама разрешила мне чуть-чуть подкрашивать ресницы. А брови у меня всегда были черные. Когда я входила с солнца в дом, бабушка плевала на палец и пыталась мне смыть брови. Но первое колечко с топазиком купила мне бабушка в 9-м классе.

— О мальчиках и думать было нельзя?
— У меня никаких мальчиков и не было. Чтобы освободиться из-под воли папы и бабушки, я в 20 лет выскочила замуж за Сергея. На самом деле я сегодня об этом жалею, но счастлива, что у меня такие сыновья. В самое страшное время Андрей и Григорий меня поддерживали. "Анну Каренину" я прочитала в 27 лет — это было как удар в сердце. Я хотела любви, а ее не было. Приехала к бабушке совершенно несчастная, мне было плохо, я не знала, что делать: уйти от мужа или остаться? Она простояла всю ночь на коленях, гладила меня по голове. Утром, когда я проснулась, она сказала: "Оля, я всю ночь молилась, чтобы Господь послал Сереже хорошую женщину". Ударение на слове "хорошую".

Живут же люди!

— Узнаете в себе черты Анастасии Ивановны?
— Жесткость — бабушкина, деспотичность — тоже. Память развивала мне бабушка. Первая книжка — "Стойкий оловянный солдатик" — бабушка. Русский язык, литература, музыка — все бабушка. Она меня учила читать; мне было пять с половиной лет, мы сидели в Павлодаре за столом, и она объясняла правило на "жи-ши". Я повторяла: "лыжи, мыши", как пишется, с мягким "и", — бабушка топала ногами, кричала: "Аn idiot!"
В первом классе по дороге домой надо было пересказать стихотворение Пушкина на английском языке. За лето мы проходили весь учебник английского с упражнениями и читали весь список по литературе, от корки до корки.

Все деньги за первое издание "Воспоминаний" в 66-м году она проездила: возила нас в Эстонию. Подарила мне пианино. А себе не купила ничего. Через год после ее смерти я нашла Евангелие, а в нем записочка, что она просит у Бога прощение за то, как она деспотично обращалась со мной и сестрой всю нашу жизнь.

Она была светлым пятном, праздником. Запахом корицы, ванили, мандаринов. На Рождество в Павлодар приходила посылка с козинаками, фундуком, восточными сладостями. На ящике химическим карандашом — бабушкин почерк. Она была всегда. И сейчас, когда мне плохо, я зову: "Помоги, приснись!" И они приходят: мама, папа и бабушка. А я навещаю их на Ваганьковском кладбище.

Последние ее дни вы были рядом…
— Она говорила, что я стала ее семьей. Я забрала ее к себе. Вижу как сейчас: она сидит в кресле, я на подлокотнике: "Баб, поедем на Большую Спасскую, к тебе домой". Врач сказал отвезти ее в привычную обстановку. "Никуда не поеду, я у тебя живу, как у Христа за пазухой, хотя я не знаю, где пазуха у Христа".

Она многих людей на путь веры повернула, многих отмолила. И я впервые видела, как дьявол борется за душу человека. Три недели борьбы. Я никому не рассказывала об этом. Она хватала меня за руку до синяков. "Оля, — говорила бабушка, — не пускай его!" Не могла даже прочитать "Отче наш". Я заставляла ее писать молитву — сначала строчки ползли вкривь и вкось, потом появлялся каллиграфический почерк.

В Переделкине священник исповедовал ее, причастил, и случилось чудо. Три дня это был прежний Баб, который носился по дорожкам переделкинского Дома творчества. Память вернулась, она стала писать. Могла мне ночью крикнуть: "Оля, быстро перо и бумагу, я работать буду!" И, прислонившись к подушке, начинала писать. Она уже видела дверь с надписью "Анастасия". Говорила: "Оля, там Марина и Андрей, но мне еще рано, там пока занято". Последние слова ее были: "Оля, зачем…"

Она говорила: "Я тяну ваши души за уши!" Требовала от меня, но и от себя. Объясняла: "Оля, отдай, тебе в 10 раз больше вернется". И в самый трудный момент, когда после смерти папы я одна металась: мама в реанимации, бабушка умирает, — все люди встали рядом, каждый подставил плечо. Кто-то хлеба приносил, кто-то пол мыл, кто-то копейкой помогал и в дни похорон, и в дни поминовения. Из правительства Москвы позвонили и предложили помощь: "Оля, ну что же вы не сказали!"

Мне было очень стыдно, но даже гроб нам подарили. Роскошный, за 1700 долларов, с ручками, ключиками — хоть сама ложись! И вот такой казус: выносим бабушку, стоят соседки у подъезда и вдруг говорят: "Живут же люди!" Бабушка в последний раз ехала по Москве на белом "Кадиллаке"…

Елена Светлова

18 сентября 2006 г.

Фото из архива Ольги Трухачевой

 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования