Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Т.А. Листова. Народные представления о душе, связанные с деторождением [история Церкви]


Я — ребенок, не родившийся на свет,
Я — безродная душа по кличке "Нет".
Из "антиабортного" плаката в современной поликлиннике.

Вопрос о том, что есть человек, можно отнести к числу вечных вопросов. Единственное мыслящее существо всегда стремилось понять самое себя — свое соотношение с окружающим миром и свое место в нем, са­мостоятельность и зависимость своего бытия, тайну начала и конца жизни, природу духовности и телесности, их единства и противоборства. Рационали­сты-прагматики и богословы всех существующих на свете конфессий так или иначе отвечали на эти вопросы: первые — исходя из знаний о природе, вто­рые — руководствуясь религиозной концепцией мира.

Исторически развитие религиозных систем шло по пути все большего от­деления человека от мира природы. Христианская догматика провозгласила человека самым совершенным существом на земле, созданным по образу и подобию Божиему. Более того, по христианскому учению, окружающий мир был создан для человека и вследствие этого был обречен вместе с ним нести бремя расплаты за первородный грех.

Такое отделение было не только привилегией. Оно накладывало на чело­века определенные обязанности: он должен был следовать религиозным иде­алам и соблюдать нормы поведения, прежде всего по отношению к Богу и к себе подобным. Эти нормы были сформулированы Новым Заветом и отцами Церкви и по мере христианизации стали той основой, на которую наклады­валась вся жизнь мирян. Христианское учение о сущности человека и его назначении на земле определило характер русских народных воззрений на

человеческую жизнь как таковую и ее соотношение с божественным и земным окружением. Это касалось и понимания народом процесса зарождения и развития человеческого существа, отношения к нему до и после рождения, что в свою очередь определяло демографическую концепцию этноса.

Существовавшие в русском православном обществе религиозно-нравственные нормы интимной жизни запрещали предпринимать какие-либо превентивные меры, предотвращающие зачатие, и тем более меры, уничтожаю­щие зародившегося ребенка. Это обстоятельство как-то упускается из вида в нынешних весьма распространенных сетованиях на демографический кризис русского народа и объективные причины падения рождаемости. Постоянный прирост населения в дореволюционной России (несмотря на войны, эпиде­мии, высокую детскую смертность) был обусловлен не материальными фак­торами, а религиозно-нравственными взглядами народа на деторождение, исключающими возможность его регулирования.

Рождение нормального жизнеспособного ребенка, согласно русским представлениям, было возможно лишь при сочетании двух условий, соответ­ствующих дуальной природе человека: плотского зачатия и наделения заро­дившегося ребенка душой.

Рациональный опыт русских крестьян свидетельствовал о том, что для за­чатия совершенно необходимы такие материальные факторы, как половой акт и репродуктивный возраст женщины. Однако даже наличие этих факторов не объясняло ни механизма зарождения новой жизни, ни реальности зачатия ка­ждой женщиной определенного количества детей определенного пола, ни женского бесплодия. Объяснения этому народное воображение часто искало в предопределенности и даже некоторой антропоморфизации женской дето­родной способности. Можно сказать, что в представлениях крестьян присут­ствовала вера в то, что каждая женщина наделена потенциальной способно­стью к рождению детей и, более того, в организме у нее как бы заложено ко­личество возможных зачатий и даже определен пол будущих детей. Именно поэтому в тех случаях, когда подозревали, что бездетная женщина предпри­няла какие-то меры, лишающие ее возможности забеременеть, говорили: "Она вывела детей". Одновременно с этим существовало и свойственное верующим объяснение зависимости деторождения, как и всего происходящего на земле, от Божией воли ("Бог дал — Бог не дал детей"). Из вышесказан­ного ясно, почему в крестьянской среде считали грехом прибегать к превен­тивным мерам — одноразовым и тем более лишающим детородной способно­сти навсегда: они нарушали ход жизни и мешали появиться на свет тем детям, которые в положенные им сроки должны были зародиться в утробе матери.

Еще более греховным считалось уничтожение уже зародившегося ребен­ка. Крайне негативное отношение к плодоизгнанию сложилось под влиянием религиозного учения о самоценности каждого живого существа, зачатого и рожденного Божиим благословением. С точки зрения верующих, самое глав­ное в человеке то, что делает его созданием "по образу и подобию Божиему", — это его бессмертная душа, точнее, в земной жизни — душа, заключен­ная в тело. В народном понимании представления о душе как необходимом условии зарождения жизни и ее продолжения после смерти — основные и оп­ределяющие смысл человеческого существования. Эти представления в том или ином виде присутствуют практически во всех религиях мира. Они соста­вили основу разработанной Э. Тэйлором теории анимизма, очень популярной в конце XIX— начале XXв. В последнее десятилетие эта теория обрела но­вую жизнь в трудах этнографов, ставящих целью всестороннее изучение су­ществующих в разных культурах представлений о человеке.

В русском языке слово "душа" имеет различные смысловые оттенки, его употребляли даже как юридический термин для обозначения единицы кре­стьянского податного населения. Однако для определения духовного мира человека, точнее — его духовной ипостаси, это слово на Руси означало, по определению В. Даля, "жизненное существо человека", несущее "бесплотное тело духа".

К сожалению, мы мало что можем сказать конкретного о том, каковы бы­ли дохристианские анимистические представления древних восточных славян. Мировоззрение же русского православного человека складывалось под влия­нием философских постулатов Церкви, разрабатываемых лучшими умами христианского богословия и средневековыми книжниками. Основные поло­жения народной концепции человека — это результат сохранения и, возмож­но, саморазвития дохристианских представлений и воздействия целенаправ­ленной просветительской деятельности православной идеологии, а также имевшей большое хождение на Руси апокрифической литературы.

Учение христианства о человеке и его душе, как и все ключевые положе­ния этой религии, основывались на соответствующих цитатах из Евангелия с экскурсами в Ветхий Завет. Во Втором послании к коринфянам апостол Па­вел весьма определенно заявляет о существовании внутри тела особой разум­ной жизненной субстанции: "Ибо всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое" (2 Кор. 5, 10). Таким образом, в Евангелии был создан образ внутреннего духовного существа, но не были даны какие-либо дополнительные его характеристики. Дальнейшая разработка учения о душе принадлежала отцам Церкви, однако и они не выработали полностью идентичной концепции души. Более того, образность богословского изложе­ния предмета как будто специально обращена к чувству и воображению веру­ющего, а не к рациональному уму. Авторы все время дают понять, что объект исследования находится на грани реальности и божественной тайны, которую не только сложно, но и не нужно конкретизировать.

Обобщая высказывания отцов Церкви относительно сущности души, И.А. Карышев перечислил следующие ее свойства: самостоятельное, незави­симое от тела существование, свободу в желаниях и воззрениях, бессмертие. Больше всего споров возникало по поводу природы души. С одной стороны, православная догматика признавала ее "невещественность", с другой — ей свойственна, по мнению некоторых богословов, "вещественность или дебелость", но в том смысле, в каком телесность приписывалась ангелам. По-ви­димому, эта точка зрения преобладала и в русской богословской мысли.

Известный поборник чистоты веры протопоп Аввакум утверждал: "Все святыи научают, яко душа единораслена и телесовидна, ум и слово и дух — си­лы в ней действенные. Не по естеству божественному душа имать естество, но вещь телесовидна, яко ангел некий, чистейший дух — душа, но и плотьна есть, единовидна и единосоставна".

И, наконец, преподобный Макарий Египетский дал еще более образное определение души; "душа имеет свое око, которым видит, ухо, которым слы­шит, язык, которым говорит, руки, все свое тело и все его члены и, соединив­шись с телом, чрез него совершает все жизненные отправления".

Антропоморфизация в определении души встречается в богословских произведениях различного характера. Так, в одном из "герондиков-старечников, среди разъяснений святых отцов относительно характера двуединой природы человека есть следующее: "Сказал некто из старцев: если внутрен­ний наш человек трезвится, то он силен охранить и внешнего, если же нет, то сколько есть сил, беречь язык". Этот образ был близок склонному к конкре­тизации мистических образов народному воображению. Подразумевая под душой внутреннюю духовную субстанцию человека, народная религиозность облекала ее подчас в хотя и незримые, но явно "очеловеченные" формы. Представления о внешнем облике души складывались под сильным влиянием иконописных канонов. Так, корреспондент Этнографического бюро кн. В.Н. Тенишева из Грязовецкого уезда писал: "На картинах видели и верили, что душа, когда выйдет из тела, то принимает младенческий вид и у всех оди­накова — мужиков, баб, ребят".

Одни представляли душу как маленького человечка без мяса и без костей, не имеющей отличий в зависимости от пола и возраста того, кому она принад­лежала, другие же полагали, что она изменяется вместе с человеком. Напри­мер, по мнению жителей Арзамасского уезда, "все души в 30 лет возрастной вид принимают, и после прибавки душам не будет; "душа сама по себе поч­тенных размеров, ей 30 лет, и она копия человек".

Христианская мысль признавала равноценность души мужчины и жен­щины: "Женщина обладает тем же духовным достоинством, что и мужчи­на", более того, некоторые отцы Церкви считали необходимым подчеркнуть положительную роль женщины: "Женщина есть образ Божий, как и муж­чина. Оба пола равноценны. Равны добродетели, равны брани. Более того, разве способен мужчина соперничать с женщиной, решительно направляю­щей его жизнь". Народная же религиозность склонна была приписывать некоторое качественное и, так сказать, количественное (но подразумеваю­щее и качественное) превосходство души мужчины: "У бабы есть душа, хоть и маленькая. Встречались и более негативные мнения относительно одушевленности женщин. По сообщению известного исследователя Русско­го Севера Н.А. Иваницкого, "женщина не пользуется уважением в народе, как существо глупое от природы. Она считается бездушной тварью... Души, как сказано, у женщин не признается: "Какая у бабы душа? У ней не душа, а пар", "На семь баб одна душа". Из текста явно следует, что в данном случае имеется в виду не душа как основа жизни, необходимая каждому че­ловеку, а ее разумность, признаваемая Церковью главным свойством души (см. ниже).

Вот что говорили жители Гжатского уезда Смоленской губ.: "Душа — это особое существо, похожее на маленького человека, состоит из газообразных материалов, как дым или пар. Душа имеет такие же части, из каких состоит и человек, — руки, ноги, голову. Желудка не имеет, так как не питается ничем. Душа растет постепенно, только рост души признается не в физическом — что он больше, а в смысле развития у нее понимания об окружающей жизни на зе­мле. ...Душа младенца не имеет никакого понятия о жизни на земле, с тече­нием времени обогащается знанием о земной жизни и начинает руководить действиями человека. Души людей разных возрастов — разные и имеют по­ловые отличия. Душа женщины не так понятлива, как душа мужчины". При этом душа "через глаза наблюдает за жизнью внешней". Почему и говорят: "прямую и кривую душу по глазам узнаешь". С этим, видимо, связана и по­словица "Среди слепых и кривых не бывает святых". Возможно, термин слепая душа, употреблявшийся в отношении душ детей, умерших неокрещен­ными, имел двойной смысл: слепая — так как не узрит Бога, ассоциировавше­гося со светом, и слепая — лишенная возможности видеть мир и руководить человеком, что могло привести к его неполноценности (хотя одновременно с этим существовало и представление о внутреннем зрении слепых).

Нет каких-либо сведений о возможности увидеть душу, однако описание ее выхода из тела выглядит вполне материально: например, в "Стихе о греш­ной рабе и о ее праведной дочери" момент смерти последней описан следую­щими словами: "Из девицы душу вынимали / На пелену душеньку кла­ли...". Распространенный сюжет — изъятие или похищение души из тела также подразумевал ее некоторую материальность. В широко известном на Руси апокрифе "Сон Богородицы" Христос говорит своей матери: "Сам к те­бе Я, Мати, с небес сойду / Да Я Сам из Тебя, Мати, душу выну". Христи­анская литература давала мирянам весьма красочные примеры возможности и похищения души, что не могло не сказаться на народных представлениях.

Для русского фольклора нехарактерны рассказы о временном выходе ду­ши из тела при жизни человека (не говоря о случаях летаргического сна), од­нако такие, не слишком четкие представления встречались, душа в них обыч­но представала в виде птицы, что характерно для русской мифологии: "Ду­ша — курица. Когда хочешь вечером пить — напейся, а то душа куркой пой­дет пить. А сноха раз била ее. Приходит домой — свекровь умерла. Во сне душа уходит. Душа уходит Богу молиться".

В имеющихся в нашем распоряжении материалах XIXв. крайне редки со­общения о конкретном местонахождении души в теле. Например, жители Ар­замасского уезда считали, что она помещается в правой стороне — против сердца. Однако собранные в словаре русского языка XI—XVIIвв. вариан­ты употребления этого термина свидетельствуют о том, что, возможно, средневековые люди считали, что она находится на шее, — имеются в виду ямочка на шее над грудной костью и нижняя часть шеи над этой ямочкой. В связи с этим описание в "Слове о полку Игореве" момента смерти "Един же изрони жемчюжну душу из храбра тела чресъ злато ожерелие" можно понимать не только как поэтический образ, но и как вполне реальное видение отхода души от тела людьми того времени. Сравнение лексики (и официальной, и разго­ворной) XI—XVIIвв. с аналогичной лексикой XIX—XXвв. показывает, что и термин, и само представление о душе играли гораздо большую роль в поня­тийном аппарате средневекового человека, нежели это было в позднее время. Можно сказать, что сам человек рассматривался в то время с точки зрения обладания душой, причем последняя понималась не только как внутренняя, дающая жизнь субстанция; понятие "душа" включало религиозно-нравствен­ные характеристики, определяющие поведение человека и отношение к нему окружающих.

Термином "душегубство" (и производными) обозначалось любое убийство. Но, кроме того, это слово часто имело особый оттенок осуждения за убийство невинного и погубление чужой души. В этом значении термин употреблялся и в XIXв. Действия, связанные с судебными клятвами под присягой, также рас­сматривались с точки зрения их отношения к душе: например, "взята на ду­шу" — присягнуть, "душевредец" — тот, кто дает ложные клятвы под присягой, т.е. губит свою душу. Понимание души как нравственной категории сохраня­ется и по сей день, что сказывается, например, в таких терминах, как "бездуш­ный" — в значении негативной оценки человека, "взять грех на душу" и т.д. Вопрос о соотношении души и психофизических свойств человека выходит за рамки настоящей статьи и требует дополнительных исследований. Однако можно с большой долей вероятности сказать, что выделение разумности как ос­новного свойства души человека в христианской догматике не было характерно для народных представлений. В последних душа обычно фигурирует в двух ипостасях: как жизненная субстанция и как духовно-нравственное начало, да­ющее возможность постигать суть вещей не только умом, но и внутренним зре­нием (рассуждают умом, а душой — чувствуют) и реагировать на него в соот­ветствии с заложенными в человеке нравственными основами.

Наибольшие споры среди богословов вызывал вопрос об исходном состо­янии души, точнее сказать, душ всех людей — потомков Адама, поскольку ему "вдунул" душу сам Бог. Богословы признавали, что эта проблема отно­сится к числу "наиболее трудных антропологических вопросов", издавна быв­ших предметом обсуждения для философствующих умов и "при всей таинст­венности" открывавших путь к всевозможным гипотезам. Трудность теоре­тизирования в данном случае состояла в невозможности апелляции к Священ­ному Писанию, поскольку никаких соображений по поводу местонахождения души до земной жизни человека, которые можно было бы принять за основу, ни в Ветхом, ни в Новом Завете нет. На VВселенском соборе было решительно осуждено учение Оригена, который вслед за Платоном утверждал предсуществование душ, которые в наказание за грехопадение были заключе­ны в тело, как в темницу. Точно так же полностью была отвергнута связан­ная с этим теория метемпсихоза (переселения душ).

Наибольшее число последователей получили две теории происхождения души каждого отдельного человека, причем ни одна из них не была признана христианской догматикой единственно верной. Сторонники первой из них (Климент Александрийский, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин и др.) полагали, что каждая душа отдельно творится Богом, причем некоторые из них приуро­чивали соединение души с телом к сороковому дню образования тела; соглас­но другой теории (ее поддерживали Тертуллиан, святители Григорий Бого­слов, Григорий Нисский, прп. Макарий Египетский) обе субстанции — душа и тело — одновременно получают свое начало и совершенствуются, причем некоторые считали, что душа творится от душ родителей так же, как тело от тела родителей. Бесперспективность дебатов по данному поводу в свое вре­мя высказал Григорий Богослов, признав решение проблемы "превышающим человеческие силы".

В русских богословских трудах XIXв., обобщающих наработанные века­ми общехристианские и православные теории духовной сущности человека, в качестве общепризнанного свойства души названа "вечность" ее существова­ния. Философское определение этого качества не дает каких-либо сопостав­лений с постулатом о сотворенности души первого человека, позволяющим предполагать сотворенность последующих, и не касается конкретных параметров бытия души, утверждая лишь его индивидуальный характер: "Вечность есть пространство времени, не имеющее ни начала, ни конца, а следователь­но, состоящее только из одного настоящего... По учению православной церк­ви бессмертие есть свойство души, а душа, получив однажды это свойство, пребывает всегда неизменным и цельным существом, сохраняя свою одну и ту же личность и свое сознание".

Народная мифология, в отличие от богословской науки, не ставила прямо вопрос о начальной форме и месте доземного пребывания души. Признавая факт наследования не только телесных, но и "душевных" качеств детьми от родителей, в народе, однако, не сомневались в сотворении каждому человеку индивидуальной души. Можно уверенно говорить о том, что несмотря на, возможно, встречающиеся примеры переселения душ, народным представле­ниям была чужда идея метемпсихоза. Самым убедительным аргументом это­го утверждения служит занимающая центральное место в похоронно-погре-бальной обрядности русских, детально разработанная тема "проводов" души и ее существования на том свете, требующая постоянной заботы живущих на земле. Индивидуальность души сохранялась при всех переходных обрядах русских. В частности, интересно рассмотрение в этом ракурсе церковного обряда бракосочетания. Верующий человек полностью воспринимал мистику соединения, происходящего во время таинства венчания, что отразилось в от­ношении к святости брака. Но это был именно сакральный союз, не наруша­ющий цельности духовной субстанции супругов. Недаром, желая подчерк­нуть гармоничность взаимоотношений супружеской пары, говорили: "Живут душа в душу".

Пожалуй, общим для русских представлений можно считать простую кон­статацию факта принесения Ангелом души от Бога, что оставляло неясным, имеет в виду эта формулировка какое-либо непосредственное участие Бога в творении каждой отдельной души или же существование некоего абстрактно­го собрания душ где-то в потустороннем Божием мире. Второе предположение казалось народу более вероятным, Оно не имеет соответствующей мифологи­ческой разработки, хотя и встречаются отдельные сообщения о том, что, по народным представлениям, "душа — это существо, которое живет до рождения человека и после его смерти". В его пользу свидетельствуют и некоторые ко­свенные, понятные лишь с этой точки зрения мифологические представления, о которых будет сказано ниже. Существование души в потустороннем мире как бы прерывалось земным периодом, начало и конец которого виделся как перемещение душ Ангелами, что в народных верованиях имело одно и то же видимое выражение: падение звезды трактовалось одновременно и как чье-то рождение, и как чья-то смерть. "Звезды падают — смерть или нарождение но­вого человека. Чья упадет — тот умрет. При рождении нового звезда переме­щается так быстро, что усмотреть нельзя, и потому это перемещение так же называют падением. В июле и августе падает много вследствие того, что в эти два месяца больше всего умирает и родится народу".

В народных верованиях жизнь человека ассоциировалась также с горени­ем свечи. Эта связь могла иметь знаковый характер. Например, всем русским известна примета: чья — жениха или невесты — свеча погаснет раньше на вен­чании, тот раньше умрет. Мифологическая картина мира русских включала и прямое отождествление параллельно существующих — человека на земле и "его" горящей свечи в управляющем нашей жизнью Божественном мире, что иногда дано было увидеть смертному человеку. Так, в одной из легенд Бого­родица показывает попавшему к ней в дом крестьянину: "Эти свечи горят — это люди живут, что зажигаются — нарождаются, а догорают и гаснут — уми­рают".

Обычная для народной философии формула "душа дается от Бога", безу­словно, подразумевала пребывание или хотя бы сотворение ее в раю. Однако в массе сообщений о народных верованиях мне не встречались какие-либо сю­жеты, позволяющие сказать что-либо определенное о сохранности в "переме­стившейся" душе воспоминаний о доземной жизни. Лишь в стихотворении М.Ю. Лермонтова "Ангел" совершенно определенно говорится о звучании прекрасных песен небесного мира в "душе младой", перенесенной Ангелом на землю — в мир "печали и слез". Совершенно очевидно, что поэт не претендо­вал на оригинальность и не сомневался в том, что трактовка темы близка и по­нятна читателям. Аналогичные соображения можно услышать и в современной деревне. Приведу рассуждение на этот счет жительницы с. Дединова Лухо­вицкого района Рязанской обл.: "Как зародится, душа уже есть. Господь дает. Мы где-то уже были, и Господь спускает. Мы боимся ада. Господь за грехи, может быть, грехи предков, посылает нас на землю, чтобы подготовить к веч­ной жизни. Рождается ребенок, очень сильно плачет, так как не хочет сюда, там ему было лучше. А как плачет, когда умирает!" Уверенность в сохране­нии небесных свойств в душе младенца сказалась и в обычном для русских оп­ределении детей младенческого возраста как "ангельских душ". Это подразу­мевало принесение душ небесными посланниками и их дальнейшую особую за­боту о родившихся, а также качественную характеристику младенцев, в душах которых чистота и невинность, свойственные обитателям горнего мира, еще не вытеснены греховным опытом земной жизни; как говорили в народе, "у детей душа чистая, возвышенная и святая". Восприятие народом младенчества как гаранта духовной чистоты находило постоянное подтверждение в иконографии Успения Божией Матери, на иконах душа Богородицы изображена в виде младенца, что подчеркивается и ее (души) одеянием (вообще на иконах "пра­ведные" персонажи в отличие от "не чистых" обнаженными не изображались). Приобщенность младенческих душ к божественному миру наделяла их способностью особого видения. По мнению окружающих, маленьким детям были видимы недоступные глазам взрослых мистические лица — и ангельские, и не­чистые.

Один из любимых сюжетов русских быличек — спасение взрослых мла­денцем, распознавшим по невидимым для первых признакам не чистого. Такие ситуации чаще всего связывались в большей или меньшей степени с грехов­ным времяпрепровождением молодежи — святочным гуляньем или гаданием. Другой распространенный сюжет — спасение взрослых, защищенных недос­тупной для нечистой силы ангельской чистотой младенца. Но наиболее ярко представления об ангельском чине младенцев проявлялись в народном виде­нии их загробного бытия. Например, в Меленковском уезде верили, что "На небе Престол Божий, там Бог и "анделы", а младенцы — андельские душень­ки будут там по саду ходить и яблоки срывать". Еще более сказочная кар­тина существовала в воображении жителей Моршанского уезда: "В гроб к маленьким кладут ложку: как Ангелы принесут его душеньку в рай, а там, слышь, бежат молочные речки, вот он возьмет ложку-то и станет хлебать".

В богословской науке остался невыясненным вопрос о механизме соеди­нения души и тела. Понимая глубокую мистичность этого акта, отцы Церкви даже не выдвигали каких-либо теорий. Пожалуй, общую точку зрения высказал Григорий Богослов "простым замечанием, что душа привходит и соеди­няется с телом неведомым образом". Признание факта "неведомости" слияния двух начал — материального и духовного — и возникновения но­вой жизни характерно и для антропологических представлений русских мирян. Обычно народные комментарии по этому поводу ограничиваются словами: "Ангел вкладывает душу". Причем факт чудесного проникновения нематериальной субстанции в материальное тело с точки зрения верующих не требовал разъяснении. Однако в русских суевериях встречаются и примеры натурализации таинственного акта, возникшие прежде всего под влиянием представлений о специфической женской нечистоте. Эта нечистота, усугуб­ленная нечистотой интимных отношений, требовала, согласно народной этике полового поведения, особого очищения, тем более при соприкосновении жен­щины с сакральным миром. Несоблюдение беременной соответствующих ре­комендаций могло стать причиной нарушения нормального процесса проник­новения души в тело и помешать рождению полноценного, прежде всего в ду­ховно-нравственном отношении (что естественно, поскольку в данном случае подразумевалось осквернение души) ребенка. Так, жители Шенкурского уез­да считали, что с половины беременности Ангелы вкладывают душу в ребен­ка и потому "женщина должна ходить чисто: всегда Ангелы вокруг нее, тог­да в рот вкладывают душу, а в нечистую женщину — в зад, тогда ребенок будет дурной. А современные жительницы Рязанской обл. вспоминают ус­лышанные от старших аналогичные предостережения: "Ангел приносит душу в середине срока, она чистая. Если женшина (беременная. — Т.Л.) чистая, с мужем была, но помылась, он сразу душу пускает, а если нет — улетает, на второй день тоже, на третий — если грязная, бросит душу в нее и улетит. И тогда этот ребенок плохо кончит, своей смертью не умрет".

Как уже было сказано, "механизм" обретения души не получил канониче­ской разработки, однако в русских летописях мы находим пример почти доку­ментального описания зачатия, позволяющий судить о взглядах на данный предмет средневековых книжников, труды которых, безусловно, влияли на формирование народных представлений. Я имею в виду описание зачатия на­следника вел. кн. Еленой Глинской. Во время обетного путешествия, естест­венно пешего, в Троицкий монастырь к преподобному Сергию Радонежскому княгиня не переставала молиться "о чадородии сынов" (до этого у нее рожда­лись девочки). И вот в долине, под самым монастырем она "внезапно узрела светолепного инока", шедшего ей навстречу и "имуща в руце отроча младо мужеск пол, которого внезапно и вверже в недра великой княгини и затем невидим бысть". После этого княгиня "ощупала руками... в своей пазухе вверженного отрочати и не нашла его". Тогда она "уразумела быти посеще­нию великого чудотворца Сергия". И "от того чудесного времени, — как пи­шет летописец, — зачатся во чреве ее богодарованный наследник русскому царствию". Пожалуй, это единственный встретившийся в русской истори­ческой литературе сюжет о чудесном зарождении реального лица, когда зача­тие происходит не просто с абстрактной помощью небесных сил, а путем яв­ного привнесения существа, имеющего вид человека, в лоно матери. Причем речь не может идти о непорочном зачатии: православные авторы никогда бы не высказали столь кощунственную мысль, уравнивающую земную, к тому же живущую супружеской жизнью женщину (даже при известной сакрали­зации великокняжеской четы) с Девой Марией. Этот сюжет становится по­нятным лишь при сопоставлении его с приведенной выше народной концеп­цией возможности начала жизни, в основе которой — наделение Ангелом за­чатого младенца душой. Напомню, что в данном сюжете заложенный в лоно матери "отроч" не был материален, так как княгиня "не нашла его".

Своеобразной обрядово-магической модификацией той же концепции можно считать действия по "вызыванию" зачатия, о которых сообщала В. Харузина. По ее данным, в Смоленском Вознесенском монастыре суще­ствовала резная деревянная, в половину аршина высотой фигура ангела, кото­рую во время специального молебна давали подержать бездетным женщинам или же пропускали у них под сорочкой, от воротничка вниз. Кроме того, жен­щины, желающие иметь мальчиков, жертвовали изображению мужскую оде­жду, девочек — женскую, каковую затем набрасывали на фигуру ангела. Скорее всего в основе такого обрядового действия соединение двух предста­влений — об ангеле, приносящем душу, и ангельском облике души ребенка, привнесенной (что необходимо для его зарождения) в лоно матери.

В данном случае перед нами пример чудесного зачатия с помощью небес­ных сил, суть которого — обретение необходимой для зачатия души. Именно с этой точки зрения, т.е. представления о необходимости соединения духовно­го и материального для зарождения и развития младенца, становится понят­ным крайне негативное отношение к вызыванию беременности с помощью колдовства. В фольклорных сюжетах на эту тему дети обычно так же как бы вносятся в лоно матери, но эти дети заведомо неполноценные и, более того, часто враждебные миру человека, что вполне объяснимо — они вовсе не име­ют души или получают таковую от нечистого. По сообщению корреспондент­ки Этнографического бюро кн. В.Н. Тенишева из Калужской губ. Е. Зори­ной, беременность женщины, бывшей после брака несколько лет бездетной, давала окружающим повод считать родившегося ребенка "наговоренным". Такие дети, по мнению крестьян, "никогда не бывают утешением своим роди­телям, они или умирают в детстве, или бывают скверными". Е. Зорина при­водит текст состоявшейся по этому поводу беседы с одной крестьянкой, сви­детельствующий о явно отрицательном отношении к подобного рода попыт­кам избавления от бездетности: "Митриевна-то ездила к знахарю", — расска­зывает баба про известную мельничиху. — Наговорил ей знахарь полштофа воды и велел пить по зорям, повернувшись на запад. Едет она назад по лесу, видит, идет навстречу старичок, лицо у него такое доброе, да хорошее. "Здравствуй, Митриевна, ты ездила к колдуну детей приговаривать, так по­пробуй, брось эту воду и посмотри, что будет". Она удивилась. "Послушай­ся, — говорит старик — ведь если ты захочешь, колдун наговорит тебе другую воду". Послушалась Митриевна, ударила полштофа об дерево. Вода проли­лась. Как вдруг, поднялся крик по всему лесу: "Маменька, маменька, зачем ты меня бросила?" Глянула Митриевна, а старичка нет. Поняла она, что ста­ричок не простой, а святой человек, и не стала больше детей просить. Не да­ет Бог детей, не проси их и у дьявола".

Подобные представления, в основе которых лежит страх перед появлени­ем на свет бездушного существа, раскрывают подоплеку позиции бракоборцев-федосеевцев, категорически призывающих в духовном стихе к прекраще­нию деторождения: их волнует не столько брак сам по себе, сколько его есте­ственное следствие — рождение детей. Причина этому — нарушение божест­венного устроения мира, в результате чего Бог не посылает душу новорож­денным. Причем, как следует из стиха, приходящая от Бога душа определе­на (хотя и не четко) как некая единая метафизическая сущность: "Тайна бра­ка истребися, / Детохотство запретися / К зачатию человека, / Ныне в жизнь душу века / Бог творец не посылает, / А сам дьявол помешает (помо­гает? — Автор записи) / Чистоту мы соблюдаем, / Веру, девство защища­ем, / Повивалками не быть, / Повиваньем не служить, / Веру твердо сохра­нять /Ив родах не помогать".

Некоторая материальность отличала душу от духа и, хотя богословская на­ука, опираясь на Священное Писание, утверждала, что и то и другое "суть только разные силы одной и той же части человека", однако одновременно признавала их разноприродность — дух бестелесен, душа, хоть и относитель­но, но все же телесна. Иначе говоря, дух можно понимать как качественную характеристику души, которую она приобрела после таинства крещения. Существование души как жизненной субстанции каноническое церковное учение признавало не только у всех людей, но даже и у животных, "хотя и несравнен­но более грубого сложения". По мнению православных богословов, эта душа не обладает трансцендентностью, она может существовать лишь "до тех пор, пока материя, с которой она связана, считается живою". В народе существо­вали разные точки зрения относительно одушевленности животных, но наибо­лее распространенным можно считать отрицание такового: "У животных души нет, и только по верованию местных хлыстов ("люди Божий") душа человека по смерти переходит в животное, но только временно, до рождения нового че­ловека", "У животных отрицают душу: "У них пар, а не душа".

Для православных крестьян понятие "душа" часто соответствовало поня­тию "крещеная душа", и потому далеко не всегда ими признавалась одушевленность иноверцев. Отношение русских православных людей к представите­лям другой веры — предмет особого рассмотрения. В данном же случае, коль скоро возник вопрос о соотношении мистических категорий "душа" и "вера" в оценке народа, хочется сказать, что люди, исповедовавшие иную веру, точ­нее — не принявшие христианского крещения, вызывали у русских людей чувство отчужденности и подозрительности ("не знают Бога"). Их "душев­ная" полноценность представлялась сомнительной: "Душа есть и у право­славных, так и у неправославных, и у "нехристей". Но у нехристей душа хужее и какой-то особенности, в чем — неизвестно". Сомнительным каза­лось и само наличие у них души. "Душа у всех крещеных (и у католиков). У другой веры, может быть, и нет". Однако столь же часто в этнографиче­ских источниках можно встретить и замечания, свидетельствующие о том, что главной добродетелью, гарантирующей спасение любому человеку, независи­мо от его вероисповедания, крестьяне считали сам факт религиозности и сле­дования в земной жизни религиозно-нравственным принципам: "Иноверцы тоже получат по своим делам и не будут хорошие мучиться в аду". Чувство веры и принадлежность к какой-либо конфессии были естественными не только для средневековья, но и для крестьян XIXв.

Согласно церковному учению безверие приводит к гибели души, т.е. жиз­ненного начала человека: "Смерть тела есть разлучение его с душой, смерть же души — удаление от Бога. Итак, в живом теле может быть мертвая или живая душа. Безверие дает живых мертвецов". Возможно, это положение оказало влияние на народную мифологию, также усматривающую прямую зависимость между верой и душой человека, но предлагавшей и свои варианты последствий неверия, свое видение мистического образа "живого мертвеца". Атеизм казался столь чуждым человеческой природе, что лиц, отказавшихся от религии, народное воображение иногда исключало из сообщества "создан­ных по образу и подобию Божиему" людей. В этой связи очень интересно со­общение корреспондентки Этнографического бюро из Калужской губ. Е. Зо­риной о людях, лишенных за безверие души и вследствие этого потерявших главное телесное свойство человека — видимый облик. По мнению крестьян Жиздринского уезда, в лесах у них живут "тайные люди", появление которых местные жители объяснили автору корреспонденции следующим образом: "Верую-то знаете? Помните, что там сказано? Творец видимых и невидимых. Вот эти люди и невидимые, В книге Брюса есть о многом, в том числе и о тайных людях. Там рассказано: В начале Господь сотворил только два чело­века. И вот, когда от этих двух человек люди размножились до 77 пар, Гос­подь призвал их к себе, создал 77 вер и приказал каждой паре выбирать себе веру, которая больше нравится. Подошла 1-я пара и выбрала веру, от этой па­ры произошли мы, русские. Затем другие пары — немцы, англичане и т.д. Идут пары, выбирают себе веру и обещаются исполнить ее закон. Так что подошли 70 пар, а 7 пар остановились подальше от Бога и не хотят идти к не­му. — "Что же вы остановились, подходите и выбирайте", — сказал Господь. — "Нам не надобно никакой веры, ведь ты требуешь, чтобы люди, которые при­мут веру, приняли бы и ее законы, мы же не хотим знать никаких законов, а желаем жить по своей воле". — "Если вы не хотите принимать веры и зако­на, то не нужны вам и души", — сказал Господь и отнял у них душу, а чтобы они не могли смешиваться с настоящими людьми, сделал их невидимыми. Яв­ляться к нам они могут только в полдень и в полночь и то не всегда. Живут так же, как и мы, родятся, женятся, ссорятся, болеют, умирают, строят дома, водят скот, обрабатывают земли, И сады у них прекрасные. Но мы этого ни­чего не видим. Вот от них — лесовые, домовые и пр." Как пишет автор, эта легенда очень распространена в Жиздринском уезде.

Рассказывают, что тайные люди уводят детей, проклятых родителями, и такие дети сами становятся "тайными".

С представлениями об изменениях физического облика и свойственных человеку материальных качеств в зависимости от "повреждения" души связа­ны и сюжеты о детях маргинальной зоны — присланных, проклятых родите­лями и похищенных нечистой силой, подмененных до крещения. Не углубля­ясь в разнообразие сюжетов, скажу лишь, что общим для них является уве­ренность в том, что изменение физических свойств — слабость, неспособность к росту и развитию, бесконечные болезни — свидетельствовало о переходе ре­бенка во власть нечистой силы и замене его на неодушевленный предмет, лишь имеющий человеческий вид. В таких случаях сообразительные родите­ли старались вернуть похищенного с помощью различных манипуляций с "пе-ременком". Но не меньше занимала родителей участь погибших детей, при­чем и цель и характер совершаемых матерью магических действий свидетель­ствуют о том, что речь не идет о попытках вернуть младенцу жизнь, более важным казалось спасение его души. Один из распространенных у русских вариантов спасения попавшей в руки к нечистому души приспанного младен­ца — это молитвы матери в церкви в течение трех ночей. В случае успешно­сти этой крайне опасной миссии ей покажут ребенка "чистого, здорового", "белого, что будет свидетельствовать о его спасении.

Из ряда однотипных сообщений приведу такое. По сведениям Е. Зори­ной, жители Жиздринского уезда различали случаи похищения детей "тайны­ми людьми" и дьяволом (последнее, повидимому, касалось присланных де­тей) и подменой их осиновым поленом. При этом "и в том и в другом случае душа ребенка считается погибшей, если ее не отмолит мать". Для этого три ночи она должна простоять в церкви. После этого ребенок, похищенный "тайными людьми", "жив и невредим является на своем месте"; если же он был похищен дьяволом - "дело иное". Оставшаяся в церкви мать услышит позади себя "хохот, пляску, свист, угрозы и плач своего ребенка: "Не мать ты мне, а змея подколодная", — будет кричать ребенок. И сохрани Бог оглянуть­ся — мать разорвут, а ребенок останется погибшим. Пропоет петух, бесы ис­чезнут, перед матерью на минутку черный, как уголь, появляется ее ребенок. На другую ночь — то же самое. Но дитя уже не ругает мать, а повторяет "мо­лись, молись", а после пения петуха появляется перед нею наполовину белый. Третья ночь самая опасная, бесы кричат, как дитя. Ребенок кричит: "Матуш­ка, родная моя, молись, молись, скоро замолишь!" Пропоет петух, и дьявол кидает ребенка. "Теперь ты мне родная мать, спасибо, замолила", — прокри­чит дитя, и мертвый, но спасенный, остается на церковном полу". Автору корреспонденции были известны конкретные случаи, когда приспавшие сво­их детей матери просили разрешения у священника совершить подобное "от­маливание" детских душ, на что, естественно, получали отказ.

Для решения проблемы мистического сопряжения души и тела в пред­ставлениях русских очень многое может дать рассмотрение сюжетов об уча­сти "проклятых" детей. Рассказы на эти темы — одни из наиболее распро­страненных мифологических рассказов русской деревни. Народная этика осуждала проклятие, поскольку таким образом родители полученную от Бо­га, крещеную душу своего ребенка отдавали во власть нечистого. Внешним следствием этого, как правило, становилась невидимость проклятого, живу­щего в изоляции от мира обычных людей. Похищение проклятого сопрово­ждалось часто подменой его на "головешку", "осиновый чурбан", "осиновое полено, т.е. материальный предмет с ярко выраженной символикой отсут­ствия внутренней субстанции, имевший при этом обличие похищенного. Обычно в быличках лишь констатируется факт совершения таких мистиче­ских превращений. В этой связи очень интересно рассмотреть сюжет рас­сказа из рукописи, хранившейся в Оптиной пустыни и опубликованный С. Нилусом. Описанные в нем события происходили в Колоденской вол. Череповецкого уезда Новгородской губернии. Сюжет таков: проклятый ма­терью подросток-пастух Михаил неожиданно погибает, его тело находят в воде и хоронят. Вскоре он является матери в сонном видении и объявляет, что смерть его была мнимой, сам же он находится у демонов. Через 12 лет Михаил действительно возвращается в свою деревню и рассказывает о слу­чившемся. После неосторожных слов матери к нему подошел "старик с се­дой бородой и объявил о том, что по проклятию матери он переходит под его власть. После этого распорядился снять с него все платье (поскольку, видимо, сугубо материальный предмет в отличие от человека не может стать невидимым, кроме того, снятие платья как необходимого атрибута человека имело и символический характер), крест же заставил снять самого. Затем "он взял валявшийся поблизости около нас обрубок осинового дерева и на­дел на него все мое платье, а на том месте, где должно было быть моему лицу, он в одно мгновение начертал чем-то лицо, как две капли похожее на меня, и бросил этот обрубок в озеро. И я видел, как сбегался народ смотреть на уто­пленника, как приезжали становые и приходила моя мать". Спасли Михаи­ла лишь материнские молитвы: таинственный старичок с крестиком на остроконечной шапочке надел на него крест и таким образом вернул герою зри­мый облик.

Интересно, что невидимость сопровождалась потерей характерных для живого, "одушевленного" человека телесных свойств: необходимости в пище, ощущения холода, зато появилась не свойственная человеку способность ле­тать и ходить по воде. Аналогичные изменения телесных функций в случа­ях, не связанных с проклятием, крестьяне рассматривали как факт отсутствия души, которое хотя и не привело к немедленной смерти, но заставляло чело­века чувствовать себя "живым покойником". Благочинный одного из округов Тамбовской губ. сообщал о весьма озадачившем его случае из собственной практики. Одна из живущих на его территории черничек "помешалась рас­судком" и была одержима идеей "утопиться или удушиться". На вопрос о том, что толкает ее на это, несчастная дала следующее объяснение: "тошно" ей от того, что душа из нее вышла, а "сидит внутри враг", при этом она пока­зывала на правый бок и живот. На уговоры священника о невозможности по­добного женщина привела собственные убедительные аргументы: "Если бы во мне была душа, то я бы есть хотела. А так как во мне сидит враг, то он сам ничего не ест и мне не дает". Кроме того, тело женщины полностью потеря­ло чувствительность. Из двух приведенных примеров очевидно, что выход души из тела и замена ее на "нечистого" так же, как и овладение душой бе­совской силой, с точки зрения верующих должны были неминуемо повлечь за собой изменение телесного бытия или смерть.

Рождение уродов заставляло суеверных крестьян подозревать, что внеш­ний облик свидетельствует и о внутреннем несоответствии "образу Божиему". Недаром в народе в отношении лиц с телесными аномалиями часто говорили: "Бог шельму метит". Этим, возможно, объясняется мотивировка указа о на­казаниях за убийство новорожденных-уродов: оно расценивалось как "пося­гательство на жизнь существа, рожденного от человека и, следовательно, имеющего человеческую душу".

В крестьянских воззрениях о времени появления души в человеке нет еди­нообразия. Пожалуй, наиболее распространенным можно считать предста­вление о том, что душу в младенца вкладывает Ангел еще во время его пре­бывания в утробе матери. Имея в виду это обстоятельство, беременные женщины говорили о себе: "О две души хожу". "Одушевленность" плода заставляла богобоязненных супругов со второй половины беременности воз­держиваться от интимных отношений. Распространенным можно считать убеждение в том, что душа у ребенка появляется на третий день после зача­тия и с ней связано развитие плода: "Человек в утробе матери с трех дней начинает расти. Он живой. Душа живая — и плоть растет. Нет души — не бу­дет расти". Указание на одушевленность плода можно встретить и в фольк­лорных материалах. Например, в песне о князе Михаиле злая свекровь губит беременную сноху, после чего умирает и ее собственный сын. Раскаявшаяся женщина признается: "Пред Богом согрешила я, / Три души погубила вдруг, / Перву душеньку — сыновнюю, / Другу душу невесткину, / А третью — мла­денца в утробе".

Иногда считали, что душу получает ребенок в момент рождения. В любом случае рождение мертворожденных связывали с тем, что "Бог не дает души ребенку". Прямая зависимость жизнь—душа в некоторых ситуациях полу­чала знаковое выражение. Для примера приведу обычай, существовавший у украинцев Житомирской области. Здесь после крестин мать пекла пироги с начинкой — "сыром" и несла по 5 штук повивальной бабке и кумовьям, но ес­ли новоокрещенный умирал, то "пироги пекут так же, как и на помин, без на­чинки, как говорят, "без душек" (если умер до крещения, то несут их только бабке).

Были и такие, которые предполагали, что до крещения младенец лишен души, или же просто не задумывались о каких-либо временных рамках, не со­мневаясь в том, что "раз ребенок зародился, значит, и душа в нем будет". Именно поэтому смерть беременной женщины чаще считали греховной, по­скольку вместе с ней гибло другое, уже "одушевленное" или же еще не полу­чившее уготованную душу существо (например: "Если беременная умрет, до рая не дойдет"). Правда, встречалось поверье с положительной оценкой смерти беременной, также связанное с представлениями о наличии души у младенца в утробе матери: "С двумя душами, говорят, легче ответ держать". Еще более греховным считалось преднамеренное лишение жизни зачатого младенца. Независимо от точки зрения на время появления души, в народе однозначно оценивали результат содеянного: "Душу загубили, на белый свет не пустили". Среди рассказов об участи погубленных в утробе матери детей существуют и сюжеты, сближающие их с "заложными" покойниками. Унич­тоженные физически, эти дети тем не менее продолжают в муках "изживать" свой век в материнском теле: "Как запаривают ребят, на том свете сквозь [его] ребра ребятишки будут смотреть".

В собрании А.Е. Бурцева есть "Легенда о Пелагее", героиня которой рассказывает о своем пребывании на "том свете" во время 3-хдневного сна. Ее спутницей там становится умершая 12-летняя девочка, а проводником - "муж в светлых ризах" "вышний небесный", объясняющий, кто и за какие грехи мучается. Там она увидела: "котел со смолой кипит, в котле женщина кипит и говорит: "Ой, согрешила я, блудница, прелюбодейка и чародейка де­тоубийца", а сквозь ребра-то младенчики все торчат и все кричат, мать наша детоубийца".

Иногда погибшие младенцы имеют внешние признаки старения, свиде­тельствующие о том, что и после телесной смерти жизнь их продолжается со­гласно законам земного бытия человека: "Нет греха тяжелее, чем если мать вытравит дитя. Седые, у иного борода по пояс, сидят промеж ребер матери, смотрят. Потому он до света хоть и не допущен, а в утробе-то живет, пока мать жива". В книге М. Власовой "Русские суеверия" приведен весьма интересный пример продолжения жизни погубленного матерью при родах мла­денца: он живет положенный ему срок, но уже в качестве невидимого и по ис­течении срока должен быть убит грозой. Перед этим он является в зримом виде одному из односельчан и объясняет, что похоронено было только тело, а теперь его "убьет и сожжет", что и происходит на самом деле.

По правилам православной церкви за плодоизгнание на женщину накла­дывается епитимья. В крестьянских градациях о степени греховности оно приравнивалось к убийству и, более того, к тем грехам, которым нет проще­ния. От абортов не только женщин, но и забеременевших девушек удержива­ло убеждение в загробном воздаянии за совершенный грех.

Выше приводилась картина мучений, ожидавших совершившую плодо­изгнание женщину-"прелюбодейку", в этой же легенде Пелагее показан и иной вариант наказания за грех детоубийства: "Пришли в дом большущий, в котором пол чугунный, каленый, как искра огненная, на полу "танцуют" мо­лодые парни, девицы, вдовы солдатки и женщины, которые блудодействовали, вышний небесный сказал: девицы заедали травами ребят, а парни пособляли девицам давить или душить ребят, так же и вдовы, и солдатки, и муж­чины за эти грехи по каленому полу танцуют".

Хотелось бы обратить внимание на два интересных обстоятельства при­веденной информации. Первое: в основной массе сообщений, касавшихся плодоизгнания, вся ответственность возлагается на мать, степень вины отца, как правило, не затрагивается. В данном варианте грех, а следовательно, и воздаяние, ложатся и на отца. Второе — градация наказания: совершившую двойной грех — нарушение святости брака и плодоизгнание женщину-"прелюбодейку" ждет более суровая участь, нежели девушек или женщин вне бра­ка, что полностью соответствовало народной морали, считавшей прелюбодея­ние более страшным грехом, нежели интимные связи девушек и незамужних женщин, склонной также не простить, но понять девушек, решившихся на из­бавление от беременности. Надо сказать, что еще более тяжким грехом счи­талось полное уничтожение детородной способности женщины, что могло быть достигнуто с помощью рациональных и главным образом магических действий.

Эти представления, воздействие которых часто усугубляется личным чув­ством вины у делавших аборты женщин, живут и сейчас в русской деревне. Приведу несколько суждений на этот счет, записанных в Тамбовской обл. в 1993—1996 гг.: "Аборт — в бездну пойдешь так же, как и те, кто Бога ру­гает" (с. Кривополянье); Тот, кто сделал аборт, — душегубцы, проклятые Богом люди" (там же); "На том свете подносят на тарелке и заставляют есть, надо Бога просить, в среду и пятницу поститься (с. Новотомниково). Опре­деленное воздействие оказывали и живые картины противодействия борю­щихся за свою жизнь младенцев: "Ребята, которых девушки собираются убить, обхватывают ручонками материнские ноги и лишают сил задушить". Жалобами на "недопущение" на белый свет и угрозами грешной матери на­полнен популярный в советской деревне "кант" "Плач малютки, убиенного во чреве", или проще "Плач абортированного младенца", различные варианты которого переписывались женщинами друг у друга. Интересно, что развернув­шаяся в наши дня наглядная агитация против абортов делает упор на полно­ценность человеческой сущности эмбриона со всеми присущими ей чувствами и ощущениями. Эта агитация включает и стихотворные формы, напоминаю­щие по содержанию вышеупомянутые произведения. В них опять фигурирует неприкаянная душа неродившегося на свет младенца. Это говорит о том, что и авторы текста, и читающая аудитория, несмотря на длительные годы атеиз­ма, воспринимают человека традиционно — как существо, обладающее по­сланной свыше душой.

В народном понимании преступления и наказания аборт чаще относился к тем личным грехам, ответ за которые (в отличие от наказания за преступле­ние) придется держать лишь перед Богом. Однако есть сообщения, свиде­тельствующие о строгом надзоре общины за забеременевшей девушкой с це­лью недопущения ею плодоизгнания. С точки зрения мира, поступок девуш­ки касался не только ее лично, но и как грех, и как преступление падал на всю общину.

Убежденность окружающих в неизбежности и справедливости наказа­ния девушки свыше могла привести к тому, что общество способствовало ре­ализации этого наказания. Так, по материалам С. Пономарева из Белебеевского уезда (Башкирия), девушек, "родивших и задушивших" своих детей, ставили на ночь в храм, в очерченный круг, а "черти подносили ребенка. Она (т.е. мать. — Т.Л.) тянулась из очерченного круга и погибала. Мир очерчи­вал круг".

Но самым страшным наказанием для материнского сердца являются не собственные грядущие мучения, а страшные, иногда просто душераздира­ющие картины мучений детей, не родившихся по их вине, в загробном ми­ре. По общему убеждению, на их долю выпадают те же мучения, что и ро­дившимся, но умершим неокрещенными детям, только в еще более траги­ческим варианте. Эти мучения будут продолжаться до тех пор, пока умер­шие матери не заменят своих невинных младенцев и не освободят их от не­заслуженных мучений.

Чтобы читатель яснее представил себе картины загробного существова­ния не появившихся по вине матери детей, я приведу довольно необычный ис­точник — "вещие сны", о которых можно услышать в современной деревне. Эти сны условно можно разделить на два типа: сны-предупреждения, обыч­но они приходят буквально в последнюю минуту и спасают женщину от непо­правимого шага, и сны — безжалостное напоминание о содеянном. И те и другие содержат обычно сходные описания детских мучений, которые часто показывают матери таинственные проводники — старушка или же старичок, прямо называемый Николаем Чудотворцем, или же безымянный, но внешне очень похожий на этого святого, каким он представлен в народных легендах. Возможно также, эти персонажи осмысливались как родственные извест­ным персонажам русской крестильной обрядности — первым встречным или нищим, избираемым в качестве Божиих посланников в восприемники к но­ворожденному при нежизнеспособности детей в семье. К сожалению, запи­санные в 1990-е годы тексты передают лишь содержание рассказов, не до­нося до читателя полный глубокой грусти и раскаяния эмоциональный фон повествования.

1."После войны ведь трудно было, и задумала я аборт сделать. Стала разговаривать в поле с женщинами об этом, и хотя я самая старшая среди них была, а ничего не понимала. И спрашиваю, как бы это без врача выгнать, вот ведь грешная какая. И снится мне сон. Бегу я по полю, а навстречу мне ста­ричок. Николай Угодник. Спрашивает: "Куда следуешь?". И повел меня в избушку ветхую. Открыл ее, а там внутри полочки, а на них лежат крошеч­ные дети, завернутые в тряпочки. Он позвал меня, а они как все сразу запла­чут. А старичок мне и говорит: "Это специально вынутые дети, они до второ­го пришествия будут лежать, до тех пор, пока матери не придут. Тогда дети к ним подойдут и начнут сосать и будут спрашивать: "Почему нас на белый свет не пустили?" Я смотрю, у меня в фартуке что-то шевелится, пригляделась, а там девочка. Старичок дает мне нож: "На, режь". А девочка такая толстень­кая (и действительно, родилась 5 кг 200 г, хотя я и ела плохо и много работа­ла). Я говорю: "Зачем? Не буду". А он мне опять: "Режь". А я опять: "Не буду". Тогда он мне и объяснил, что вот так мне ее и вырежут. И еще сказал: "Сколько будет, всех на свет белый пускай, всем жить давай. И будут они жить и не будут людей смешить, а будут жить хорошо". И так оно и получи­лось. Наверное, это знак был, а об абортах я больше и не думала" (с. Инаковка Кирсановского района Тамбовской обл. 1994 г.).

2."Было у меня 7 человек детей, и надумала я сделать аборт. И снится мне — большая яма, а в ней много детей, а один побольше, все старается вы­прыгнуть. Я спрашиваю — "Это кто?" А мне говорят: "Это соседкин сын". А та, действительно, только что сделала аборт, большой уже мальчик был. Я проснулась, пошла к маме: "Не буду делать аборт: семерых родила и вось­мому место найдется" (с. Инаковка Кирсановского района Тамбовской обл. 1994 г.).

3."Хотела аборт сделать. Вижу сон. На бугре в середине яма глубокая, и по жердочке ребятишки бегут и не могут удержаться, и падают туда, маленькие такие, и никто не поможет. Я свекрови рассказала, она говорит, не делай аборт, я не стала" (с. Старо-Чернеево Шацкого района Рязанской обл. 1996 г.).

4."Аборт — страшный грех. Только подумаешь, а уже грех. Вот и я как-то надумала, и снится мне, детей я кормлю и никак не накормлю, и все они черные какие-то. Я проснулась. Думаю: "Нет, не могу делать". Да раньше ведь Бога боялись и людей стыдились, потому и не делали" (с. Инаковка Кирсановкого района Тамбовской обл.).

Иногда во сне дают матери понять, что только что зародившийся ребе­нок — уже человек со своей определенной судьбой. В этом отношении инте­ресен сон жительницы с. Линовка Тамбовской обл.: "Я как-то хотела сделать аборт и вижу во сне: вошла я к монашке, а у нее коробочка и в ней что-то ма­ленькое. Я говорю: "Дай". А она не дала: "Это, — говорит, — Анюткина Нинка". Я думаю, как же это, Анютка — это моя соседка, и нет у нее ника­кой Нинки. А Анютка и сама не знала еще, что зачала. Я ее встретила, но ни­чего не сказала о своем сне. А через положенное время они родила девочку и, действительно, назвала ее Ниной. Я после этого сна все думала, что это мне знамение — не успел ребенок зародиться, а ему уже все предуготовано. И уж больше об аборте не думала".

Настоящая статья никоим образом не претендует на всестороннее рассмо­трение русских представлений о душе и начале жизни, она затрагивает лишь некоторые сюжеты, касающиеся народной концепции человека и охраны бу­дущего потомства. Возможно, существующие в этой области представления не лишены противоречивости, но трудно искать жесткую логику в мышлении и поведении человека, видение мира которого базировалось на сочетании ра­ционального и мистического. Философско-антропологические взгляды наро­да не соответствовали полностью христианским канонам, на основе которых они формировались. Постулаты Церкви могли корректироваться и допол­няться народом в соответствии с логикой его мышления и кругозором, не на­рушая при этом основные религиозные догматические принципы.

Источник: Православная вера и традиции благочестия у русских в XVIII-XX веках. Этнографические исследования и материалы. М., Наука, 2002. cc. 101-128. Сноски опущены

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования