Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Георгий Флоровский. Пути русского богословия [гл. VII. -Историческая школа. пп. 1-2] [история Церкви]


1. Вопрос о церковных преобразованиях в  „эпоху великих реформ" был поставлен одним из первых.. Положительные программы очень  расходились  и не  были ясными. Но существовавшего порядка никто  уже  не  защищал и не оправдывал. И в требовании коренных изменений сходились люди очень разных настроений и направлений, — достаточно сопоставить имена А. Н. Муравьева, М. П. Погодина и М. Н. Каткова ... Общим было сознание „лжи церковной" и требование свободы и гласности… Очень резко высказывался на эту тему Катков в докладной записке, поданной министру народного просвещения в 1858-м году (напечана она была только много позже). „Нельзя без грусти видеть, как в рѵсской мысли постепенно усиливается равнодушие к интересам  религии. Это следствие  тех  преград, которыми хотят насильственно отделять высшие интересы от живой мысли и живого слова образованного русского общества...

Где возможно повторять только казенные и стереотипные фразы, там теряется доверие к религиозному чувству, там всякий поневоле совестится выражать его, и русский писатель никогда не  посмеет  говорить  публике тоном такого религиозного  убеждения, каким могут  говорить писатели других стран... Эта насильственная  недоступность, в которую поставлены у нас все интересы религии и Церкви, есть главная  причина того безплодия, которым поражена  русская  мысль  и все наше образование"... Такой суровый отзыв были тогда готовы повторить очень многие, — славянофилы, прежде других. И именно тема свободы, внешней  и внутренней,  сновится основной во всей славянофильской  публицистике 60-х годов. Еще в 1855-м году Конст. Аксаков писал в своей известной записке „о внутреннем состоянии России" о свободе.  „Деятельность мысли, духовная свобода есть призвание человека...  Если найдутся злонамеренные люди, которые захотят распространять  вредные  мысли, то найдутся люди благонамеренные, которые обличат их, уничтожат вред и тем доставят новое торжество и новую  силу  правде. Истина, действующая свободно, всегда довольно сильна, чтобы защитить  себя и разбить в прах всякую ложь. А если истина не в силах сама защитить себя, то ее ничто защитить не может.

Но не верить в победоносную силу истины — значило бы не верить в истину... Это безбожие своего рода: ибо Бог есть истина"... К. Аксаков говорит: „истина, действующая свободно, всегда достаточно сильна". Он подразумевает большее: только в свободе истины и есть сила... И это требование свободы у славянофилов рождалось от твердости в вере... Недоверие же и страх рождается в сомнении и неверии ... Скепсис не может стать источником творческих вдохновений... Вся сила тогдашней эпохи была именно в этой вере, почти доверчивости или оптимизме, — какой бы наивной ни казалась эта доверчивость... И дело было тогда не в одних только настроениях или неопределенных „требованиях". Определенные пожелания были заявлены от начала. В этом отношении очень характерны записки А. Н. Муравьева „о стеснительном положении Синодального действования" и о необходимых преобразованиях, составленные в 1856 и 1857 г.г. С ним соглашался Григорий, тогда уже митрополит Новгородский, и в особенности Иннокентий Вениаминов, тогда епископ Камчатский, а позже митрополит Московский, преемник Филарета (его назначение в Москву и приписывали внушениям Муравьева),— его переписка с Муравьевым очень интересна…

Муравьев говорил о формализме и бедности, о бюрократическом духе в архиерейском и консисторском управлении, о засилии светской власти. Необходимо возстановить свободу и соборность, самодеятельность в Церкви, — необходимо как по мотивам каноническим, так и по практическим побуждениям. Ибо связанняя истина безсильна … Филарет Московский нашел выводы Муравьева слишком резкими и поспешными. Он увидел здесь торопливое суждение стороннего человека... Филарет меньше всего хотел защищать существовавший порядок, со многими положительными предложениями Муравьева он соглашался, в частности—о возстановлении соборного начала. Но он опасался проведения реформ сверху, с неизбежным соучастием и содействием той-же светской или мирской власти, от которой и нужно было освободиться. Инициатива Муравьева, этого "Русского Шатобриана" (как его называли его сверстники), была надежным залогом подлинной церковной самодеятельности и неаависимости. От своей прежней службы по Синодальному ведомству, за обер-прокурорским столом, Муравьев сохранил привычку к постоянному наблюдению  и прямой слежке за действиями иерархических властей и  слишком навязчиво вмешивался в эти  дела и действия. Страдал нередко от этой навязчивости и сам Филарет… Строго говоря, Муравьев имел в виду только упразднение „Пратасовских захватов", возврат от нововводных „министерских" приемов  к прежним "коллегиальным" порядкам, введение  обер-прокурской  канцелярии в  нормальные рамки. О действительной самодеятельности Церкви он и не помышлял... 

Филарет же, вообще говоря предпочитал малые дела широким планам и громким словам. И это вовсе не от чрезмерной осторожности или от недостаточного мужества... Благонадежнее было бы постараться в явочном порядке возстановить „совещательные сношения" епископов между собой и таким способом возстановить органическое единство нераздельного епископата, — нежели торопливо проводить преобразования законодательным порядком. „Можно предусматривать, что не без затруднения будет собирание от архиереев мнений, и  действование  их на соборе, отчасти  только  известное по актам  древних соборов и совсем неизвестное многим из них на опыте". Филарет не был уверен, что русская Церковь  готова к собору. Он очень сурово оценивал создавшееся положение. „Несчастие нашего времени то, что количество погрешностей и неосторожностей, накопленное не одним уже веком, едва ли не превышает силы и средства исправления"... Для тогдашних настроений Филарета особенно показателен случай со статьею Н. П. Гилярова-Платонова  „0 первоначальном народном образовании", которую  и  сам митрополит не усомнился одобрить к напечатанию в академическом журнале (в „Прибавлениях" 1862-го года). Это была очень острая критика сложившихся порядков, когда духовенство практически отстранено от всякого общественного действия и влияния. „Православное духовенство еси сословие, намеренно униженное, на которое само государство смотрит с презрением"... Не удивительно, что эта статья  вызвала раздражение в высоких кругах... Спрошенный по этому поводу, Филарет признал, что статья составлена слишком резко и неосторожно. Но он подчеркивал, при этом, что для такого увлечения  резкими словами у автора были достаточные поводы. И с большой откровенностью Филарет перечисляет ряд случаев, которые могут подать повод говорить о „презрении" и „унижении".

Эти оговорки только усиливают первоначальную резкость самой статьи… Победы Филарет ожидал, во всяком случае, только от прямого и творческого действия, не от запретов, - и от церковного пробуждения, не от государственной опеки. Выбор людей он считал важнее внешних преобразований... Дальнейшее развитие событий только подтверждало опасения Фиарета. Преобразовательная инициатива сверху и в либеральных формах оказывалась для Церкви опасной. И время графа Дм. А. Толстого было не легче времен Пратасовских, если только не было еще тяжелее...

2. Потребность в гласности становится в те годы всеобщей. И одним из самых характерных симптомов эпохи было возникновение и развитие русской духовной журналистики. Один за другим возникают по частной инициативе журналы в столицах и даже в провинции. Оживают в связи с этим и оффициальные академические
журналы. В 1860-м году в Москве начинают  выходить ,,Православное Обозрение" и „Душеполезное Чтение", в Петербурге — „Странник", в Киеве — „Руководство  для
сельских  пастырей" (под редакцией о. П. Г. Лебединцева) и ,,Труды Киевской духовной академии". В Одессе, по предположению еще Иннокентия, возобновленному Димитрием Муретовым, и в Ярославле, по мысли архиепископа Нила (Исаковича), в том же году основаны были первые „Епархиальные Ведомости", — и данному примеру вскоре последовали и во многих других епархиях. В 1861 —1864 гг. в Петербурге выходит журнал „Дух Христианина". В 1862-му году передано было в частные  руки издание "Духовной Беседы", открытой при Петербургской семинарии еще митр. Григорием с 1857-го года. В Харькове Макарий Булгаков основал „Духовный Вестник" (с 1862). В 1863-м году было учреждено в Москве, при сочувствии и при участии Филарета, „Общество любителей духовного просвещения", в противовес развивавшемуся тогда просвещению не духовному, но уже  только с 1871-го года начало оно издавать свои „Чтения" (в особом приложении печатался русский перевод древних правил с толкованием, вместе с греческим текстом)... Большинство открытых тогда журналов просуществовали до последней катастрофы.

В их издании бывали перебои, не все издания и не всегда бывали достаточно жизненны и живы. Но никогда не оскудевал интерес читателей, не ослабевала самая  потребность в чтении, каков бы ни был уровень и характер этого  читательского спроса. Очень трудно дать общую и исчерпывающую характеристику этой духовной журналистики, — переодическия издания всего труднее поддаюгся обобщающей характеристике. Можно отметить только несколько основных  черт. И, прежде всего, все время  чувствуется здесь эта потребность высказываться, — потребность ставить и обсуждать вопросы… "Православие  не  есть  утверждение мертвой веры"… В этом отношении особенно показательно развитие журнала "Православный Собеседник", основанного при Казанской академии еще в 1855-м году. По первоначальному замыслу и предположениям митр. Григория, тогда Казанского это должен был быть журнал миссионерский и особенно противо-раскольничий. Но с назначением ректором в Казань архим. Иоанна Соколова весь план был изменен. Новый ректор захотел из академического органа создать то, что у нас принято было называть „толстым журналом", только в строго церковном направлении. И до известной степени ему это удалось... На академическом акте 1856-го года Иоанн говорил „О духовном просвещении в России" и развивал здесь программу сближения с обществом и народом. Церковь и духовная школа  должны выйдти из своего уединения и войти в мир, войти во всю эту сложность жизненных трудностей и интересов.

Познание веры не может быть только привиллегией клира, и жизнь по вере есть всеобщая заповедь... Иоанн хотел добиться, чтобы академии получили общественное влияние ... С очень большой смелостью и сам он, как проповедник, касался всех очередных вопросов общественной жизни, начиная от предположенного освобождения крестьян, — и другим он подсказывал и задавал такие же темы... Это публицистическое увлечение Казанского ректора было, правда, сравнительно скоро остановлено сверху,— направление, им взятое, было Синодом признано „не соответствующим достоинству духовного журнала", и орган Казанской академии был демонстративно передан в ведомство Московского цензурного комитета. Однако, краткость сроков нисколько не ослабляет выразительности симптома... Сам Иоанн и в последующие годы не отступал от своих публицистических воззрений. „Церковь должна и готова тысячу раз повторять удар этого часа во все колокола, чтобы огласить все концы и углы России, чтобы пробудить все чувства русской души, и во имя христианской истины и любви призвать всех сынов отечества к участию и содействию в общем великом деле возрождения"... Самым ярким и значительным из тогдашних журналов оказалось „Православное Обозрение" (издавалось с 1860-го по 1891-й год). Основано оно было тремя учеными священниками в Москве, — это были Н. Сергиевский, Г. II. Смирнов - Платонов, П. А. Преображенский,  - к ним примыкал и четвертый, А. М. Иванцов-Платонов, московский магистр, но в те годы служивший в Петербургской академии, и перешедший в Москву уже только в 1872-м году, профессором церковной истории в Университ. Задачи журнала были очень уубедительно описаны в первом-же объявлении об издании: „содействовать возбуждению внимания к религиозным потребностям и вопросам в русском обществе, представить опыты или, по крайней мере, заявить требование живого направления духовной науки,  возможного в области православной веры, и вообще — быть органом сближения между духовенством и обществом, между духовной наукой и жизнью"...

Так с самого начала были четко выражены и поставлены темы религиозной культуры и церковно-общественного действия... Жизнь христианской истины „не ограничивается областью религиозного сознания". Христианство, „как созидательное и животворное начало" должно обнять всю современную жизнь ... И ударение переносится на общественную инициативу, на внутреннюю самодеятельность и творчество...  „Здесь по нашему разумению, прежде всего и помимо правительственных мер, нужен для духовенства собственный подвиг нравственного самопреобразования, — нужно, чтобы духовенство в своей среде и в области своего служения глубже прониклось нравственными началами и духом общественности, — нужно, чтобы оно из своей замкнутости сериозно пробудилось к сознанию  общих  и высших  интересов православия"... Серьезное внимание  обращено  было на корреспонденцию с мест. Интересны  и письма или обзоры заграничных сотдудников, священников в заграничных церквах (особо нужно отметить статьи о. К. Кустодиева из Мадрида и о. Е. Попова из Лондона)... „Православное Обозрение" издавалось под сочувственным смотрением и охраною Филарета Московского. И он относился с доверием к  основным началам этого общественно-литературного действия... Редактором писался в первые годы Н. Сергиевский, профессор богословия в Московском университете, но руководящие редакционные  статьи писал обычно о. А. Иванцов-Платонов, без подписи. Впоследствии единоличным издателем и редактором  стал  о. П. Преображенский...

А. М. Иванцов-Платонов (1835 — J894) не был богословом в собственном смысле слова, не был самостоятельным мыслителем. Он был историком по призванию и убеждению. Писал он немного, но был отличным учителем на кафедре, — и своих слушателей он вводил в метод работы и приводил их в непосредственную близость к  оправдательным первоисточникам. В ряду московских университетских историков он занял влиятельное и почетное место (срв. его некрологи, составленные кн. С. Н.  Трубецким  и М. Корелиным). В своем историческом  построении он умел сочетать духовную верность традиции с безпристрастием критической акривии... „Не совпадают ли в существе своем начала православия с  началами  самой  исторической науки"... Верность преданию не столько  в  охранении старых форм, сколько в непрерывности поступательного развития. „Православное  начало в существе  своем есть именно историческое начало для науки и жизни, потому что православие в истинном смысле есть ни что иное как живая история Церкви, продолжение вселенско-церковного Предания"... Вселенское не следует подменять местным... Иванцов-Платонов был человек очень твердых  и  действенных  убеждений. И  ученая деятельность была для  него религиозным призванием  и потребностью, — „высший нравственный долг, дело совести, служение живому Богу"...

У него был очень силен нравственно-общественный пафос.  Он верил крепко, что христианство подлежит деятельному осуществлению и в  жизни общественной, не только в личной... В реформах своего времени он угадывал „пути Царствия Божия", узнавал в них „лето  Господне приятно", наставшее в силе... Он  был  близок к славянофилам, издавал сочинения Самарина и Хомякова, участвовал в изданиях Ив.  Аксакова, в „Дне"  и в  „Руси". Его первая напечатанная статья появилась в „Русской Беседе" за 1858-ой год: „О положительном и отрицательном направлениях в русской литературе". Не во всем был он со славянофилами согласен, но их соединял и роднил этот дух светлой  и свободной веры, этот пафос христианской свободы и христианского просвещения... У Аксакова Иванцов и напечатал свои замечательные статьи „О русском церковном управлении", —строгая и проницательная критика Петербургского синодального строя („Русь" 1882 г. и отд.). Там же спорил он и с Влад. Соловьевым, после его первых  статей  о ,,христианской политике"...  И вообще, „историческое направление" было характерным для "Православного Обозрения". По истории статей всегда бывало всего больше. И  с первых же лет начато было издание "Памятников древней христианской письменности в русском переводе", в особом приложении. Изданы были писания мужей апостольских, апологеты, „Против ересей" св. Иринея  Лионского, -  начат был, но остановлен, перевод апокрифических  евангелий. Над этим изданием и переводами всего больше трудился о. П. Преображенский (скончался в  1893 г.). По  личным своим интересам, он был философом, не историком — его самого привлекала  у отцов их ищущая мысль.

Одно время подымался вопрос о приглашении о. Преображенского  на  философскую  кафедру в Московский Университет (совместно с  Н. П. Гиляровым - Платоновым), — выбран был Юркевич из Киевской Академии... При „Православном Обозрении" были изданы кроме того неканоническия книги Ветхого Завета, с греческого... Замысел  был  тот,  чтобы  дать в  руки и рядовому читателю самый текст памятников, а не только пересказ или толкование. И текст давался полностью, без всяких смягчений или сокращений. Это отвечало и  мысли Филарета, — трудные или смущающие места у  святых отцов нужно объяснять, а не пропускать... „Если же встретится  выражение, которое имеет  неблаговидный  смысл, надобно найти в нем существенную мьисль св. отца, которая должна быть чиста, и по ней устроить перевод, верный если не букве, то идее св. отца"... Обращает внимание и многочисленность участвующих в журнале и пишущих лиц. Обычно это бывали профессора или преподаватели духовных академий и семинарий, из бывших  академических воспитанников, и печатали они или свои „курсовые сочинения" (т. е. выпускные или на ученую степень), или свои „классические уроки",  иногда поучения  и беседы. Таким образом, этот журнальный расцвет в 60-х го-дах отражал развитие духовной школы предыдущей эпохи... Чувствуется связь и даже зависимость от западных книг. Но очень сильно  сказывается и живой интерес к родной церковной  действительности, в ее прошлом и в ее современности, и интерес к жизни  других православных миров. Работ и статей по русской церковной истории в  журналах 60-х  и 70-х годов появилось исключительно много.

Это связано было и с общим  оживлением исторических  интересов и занятий в России в те годы, с обострением исторической любознательности, с общим напряжением тогдашних общественно-исторических исканий…Были для того и практические поводы. Вопрос о пребразованиях в церковной  жизни и в самом церковном управлении был задан и поставлен совсем открыто. В частности был очень остро поставлен  вопрос о преобразовании церковного суда. Все эти вопросы обсуждались в печати, прямо или косвенно, с большим увлечением и даже горячностью. Особое возбуждение вызывали книги профессора  Дм. Ив. Ростиславова и калязинского священника И. С. Беллюстина, изданные тогда за границею, в Берлине и Лейпциге. Это была желчная и не добрая критика существующих порядков, часто верная в своих фактических основаниях, но  ложная и даже  лживая  в своей не-творческой бличительности. И вся острота обличения сосредоточена была на иерархии и на монашестве, что и придает критике такой специфический протестантский и пресвитерианский стиль. Это  именно  обличительство, не церковная самокритика. Идеал Беллюстина и складывался под влиянием протестанской  ортодоксии и плохо понятого  примера первохристианства. Это был  своего  рода ,,протестантизм восточного обряда", — и в то время это настроение было очень распространенным. Однако, в тогдашнем обличительстве не так интересна принципиальная сторона, сколько  бытовая. В этих спорах 60-х годов вскрывается застарелая рознь различных слоев русского клира между собою, рознь т. наз. „белого" и „черного" духовенства.

И под именем „черного" духовенства нужно разуметь прежде всего, т. наз. „ученое монашество", этот своеобразный служило педагогический  орден, из членов которого, как правило, избирались кандидаты во епископы. Это было западническое включение в русскую церковно-историческую ткань, очень неудачное повторение западного примера в несоответственных условиях. Это „ученое монашество" возникает впервые на Юге в ХѴII-м  веке, в связи с заведением новых латинских  школ. И вместе  с  этими  школами переходит и на Север. От живых  монастырских преданий это новое монашество вполне  отрывается. Между монашеством „ученым" и монастырским не было взаимного понимания и рознь между ними достигала иногда трагической остроты. Восемнадцатый  век был временем в особенности неблагоприятным для здорового развития монашества. Русское „ученое монашество", как тип, сложилось именно в обстановке этого просветительного  века.  В XIX-веке положение несколько  исправляется, но преобладающий тип остается таким, каким он уже к тому времени сложился. Среди „ученых" монахов нередко бывали истинные ревнители и подвижники. Но такими исключениями только оттеняется вся уродливость основного типа. И главный парадокс в судьбе „ученого монашества" связан с тем, что организуется оно под властью и верховенством обер-прокурора. Ибо духовные школы в XIX веке оказываются под непосредственным управлением  обер-прокурора, и назначение епископов остается неприкосновенной прерогативой той-же светской власти. Это было  не  только  обмирщение, но бюрократизация монашества. „Орден" создается  светской властью, как средство властвовать и в Церкви.

В сущности, то было только номинальное монашество, кроме видимого „образа" или одежды здесь мало оставалось монашесого. Это ученое „черное" духовенство всегда меньше было  носителем  аскетического  начала.  Обеты молчаливо преступались по невыполнимости. Монашество для „ученых'' перестает  быть путем  послушания и подвига,  становится для них путем  власти, путем ко  власти и чести, во всяком случае. В середине  ХIХ-го века „черное" духовенство было  тем  привиллегированным слоем клира, для которого в силу целибата был открыт и проложен путь к  почестям высших званий. Рознь „белых" и ,,черных" начиналась в области бытовой  и  житейской, от самого начала уже  окрашивалась и отравлялась чувствами личной обиды и несправедливого предпочтения. И в таком настроении нелегко было разглядеть действительные очертания вещей (см. об этом у Никанора Херсонского)... Это была одна из самых зараженных и опасных ран старого русского церковно-общественного строя. И с течением времени взаимное напряжение скорее возростает. Тема о „ученом  монашестве" постоянно  обсуждается, открыто или прикрыто, но с неизменным возбуждением. Несколько позже  органом  либерально-обличительного  направления в духовной публицистике становится „Церковно-общественный вестник", еженедельный журнал, выходивший (с 1875 г.) под редакцией А. И. Поповицкого, одно время лектора французского языка в Петербургской академии... Всего хуже, что эта внутрисословная рознь отражалась и в собственно богословской работе,—темы выбирались часто с затаенным публицистическим замыслом, в оправдание своего или в опровержение чужого практического идеала...

Это чувствуется уже и в 60-ые годы... С  большим вниманием в это время обсуждаются и все вопросы, связанные с устроением или  возстановлением приходской жизни, с открытием братств и сродных им обществ. В этом отношении особенно характерна деятельность о. А. В. Гумилевского,  одного из со-редакторов журнала „Дух Христианина", организатора братства  при Христорождественской церкви на Песках, в  С.-Петербурге. Это был первый открытый опыт социально христианской работы. Он встретил сопротивление  со стороны  светской администрации, опасавшейся чрезмерной  активности духовенства, и широко задуманный план церковно социально-каритативной работы был смят... Социальные темы обсуждались с особенным вниманием и в славянофильской печати, в  журнале „День", иногда и слишком  смело. Кн. С. М. Трубецкой впоследствии  отзывался об этих  славянофильских  планах  ,,демократических" реформ в Церкви, что они „больше подходили к каким-нибудь индепендентским общинам, чем к православной Церкви". Момент иерархический был затенен, и с чрезмерной  силой был выдвинут момент самодеятельности, почти суверенности  церковного народа или „мира", хотя народ и противопоставляется не  столько иерархии, сколько бюрократии. Особую остроту все эти вопросы получали по связи с освобождением крестьян и новым устроением свободных сельских обывателей...  В этих церковно-публистических спорах перспективы иногда  раздвигались, иногда затуманивались пристрастиями, торопливостью, непримиримостью... 

Очень  своеобразное  положение  занял в этих спорах обер-прокурорский надзор. С 1865 года обер-прокурором становится граф Дм. А. Толсгой совмещая с Синодальной службой и должность  Министра Народного просвещения, так что на много лет  как бы возобновляется  опыт „сугубого министерства". Только на этот раз не в духе  сверхисповедного мистицизма, но в духе сверхисповедного  индифферентизма… „Главный ретроград" в общей и внутренней политике, в делах церковных Дм. Толстой был, напротив, радикалом и  новатором.  Человек вряд ли  верующий,  и  вовсе  не церковный, он не имел никакой склонности и сочувствия ко всем религиозным пережиткам, и не скрывал своего пренебрежения к клиру и иерархии. „Давление обер-прокурора на духовную самостоятельность Синода при графе Толстом стало окончательно установившимся порядком вещей, и одновременно обезсиливало  Церковь, и обезличивало ее иерархов" (отзыв  кн. В.  Мещерского). Толстой везде и старался прежде всего ослабить и остановить  влияние Церкви и духовенства, — особенно это было  очевидно в организации начального  народного образования, от чего духовенство настойчиво отстранялось (срв. сокращение числа приходов, за десять лет было закрыто более 2.000 приходов!). Не менее  это  очевидно и в  ,,Толстовской" реформе  средней школы, которая  должна была  воспитывать новые поколения в духе какого-то неуловимого „классического" гуманизма, — и „Закон Божий" оказывался в числе второстепенных  предметов. Но граф  Толстой пытался преобразовать и самую  Церковь. При нем был задуман ряд либеральных реформ во всех областях церковного строя. 

Самой  решительной была, кажется, попытка  духовно-судебных  преобразований. Сразу же после издания Судебных уставов и по Синодальному ведомству был поднят вопрос не надлежит ли и церковные суды перестроить и переобразовать „сообразно тем началам, на которых  преобразована  судебная часть по гражданскому, военному и морскому ведомствам". Характерна  уже самая постановка вопроса, — спрашивается собственно о том, как распространить реформу на  последнее из „ведомств",  преобразованием  еще не затронутое. Была  образована миссия под председательством Филофея, тогда архиепископа Тверского (умер Киевским  митрополитом). Работы этой  комиссии оказались безплодны. К вопросу  о  судебных преобразованиях вернулись снова только через несколько лет, - в январе 1870-го  года  был  учрежден особыйКкомитет о преобразовании судебной части, под председательством  Макария Литовского. Очень показательно было, что этот комитет был составлен из светских и лиц белого духовенства, и кроме председательствующего, в нем не  было ни одного монаха и ни одного епископа. Комитет выработал свой проект к 1873-му году. Он был разослан на отзыв  к епархиальным  архиереям и в  епархиальные учреждения.

Одновременно был издан очень острый разбор этого проекта, ,,О предполагаемой реформе церковного суда", — записка эта издана была  анонимно, но не было  тайной,  что составил ее проф. Московской академии по  церковному праву,  А. П. Лавров  (впоследствии Алексий,  архиепископ  Литовский),  член комитета, оставшийся в меньшинстве. Проект комитета был встречен очень неприязненно среди епископата, и архиепископ Агафангел Волынский ответил на него обстоятельным отзывом о незаконности и вреде обер-прокурорской власти (остался в рукописи). От реформы пришлось отказаться. Основная неправда комитетского проекта кроется в  нецерковности исходных посылок. Вопрос ставился собственно о введении „судебных уставов" в церковную деятельность, точно не существует независимого церковного права и правосознания. В том и была вся тайная острота предположенной реформы, что молчаливо отвергалось самое существование независимой церковной юрисдикции и особенно судебных полномочий. Это и было последовательно с точки зрения Петровских начал, — не совершается ли  все в русской  Церкви „по указу Императорского Величества" ?... То верно, что церковные суды и судопроизводство в России нуждались в коренном переустройстве. И однако, —не по прописям светского правосознания, наивно и насильственно вводимым в действие, но из начал живого каноническаго самосознания Церкви. Bерно и то, что это самосознание не было тогда достаточно живым и чутким, —нужно было его пробудить... Но именно этого и не хотел
граф Толстой. Он действовал вполне в духе Петровских начал, подчиняя Церковь во всем государственным интересам... Особенно резко сказывалось при графе Толстом правительственное отталкивание от монашества. Монашество символически напоминало о церковной независимости и не от мирности, как бы ни было само монашество обмирщено.

В эпоху Толстого был открыт  широкий доступ для  лиц белого духовенства к влиятельным положениям в Церкви, — именно по тому  мотиву,  что белое ближе к миру. К Толстовской эпохе всего ближе и относится резкое замечание Голубинского. „Порабощение членов Синода обер-прокурором есть господство барина над семинаристами: будь члены Синода из бар, имей связи в придворном обществе, и прокурор не господствовал бы над ними". В таком соотношении социальных моментов и состоит вся острота и сила Петровской реформы. Потому и было государство до времени заинтересовано охранением сословности духовного чина... „Мы живем в век жестокого гонения на веру и Церковь под видом коварного об них попечения"-, так писал митр. Арсений еще в 1862-м году. Этот резкий отзыв был бы еще уместнее несколькими годами позже ...


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования