Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Георгий Флоровский. Пути русского богословия [гл. VI. -Философское пробуждение. Окончание] [история Церкви]


 11. Отрицание и возврат, — это две стороны одного и того же безпокойного религиозного процесса,  в который русское сознание и сердце были вовлечены с середины прошлого века. Во всяком случае, то было время безпокойства... На таком историческом фоне и становится понятен весь смысл философской проповеди Влад. Соловьева (1853—1900), начинавшего именно в Семидесятые годы. Хилиазм молодого Соловьева, весь этот его  апокалиптический оптимизм и нетерпение, уже не кажется таким неожиданным и исключительным. Это была все  та  же „вера в прогресс", хотя и в особом толковании.  Л. М. Лопатин верно говорил об этом. „У  него была  непоколебимая вера в близкое  завершение  исторического процесса. В этом он сходился с своими современниками: вера в историю, в прогресс, в скорое и окончательное торжество над жизнью всех культурных идеалов и водворение среди людей земного рая, представляла своего рода религию русских интеллигентных слоев второй половины прошлого века. В годы юности, в эпоху увлечения  материализмом, эта вера у Соловьева не имела ничего мистического: он просто был очень последовательным и убежденным социалистом. Но потом, с общей переменой миросозерцания, она приобретает все более мистический характер и сливается с преобразованною верою  во второе пришествие". Нужно  только прибавить, что это „потом падает тоже на самые ранние годы, „на заре туманной юнности"... Вместе со своими сверстниками Соловьев  в свое время читал Флеровского (о том вспоминает Кареев в его юношеских письмах можно найти прямые намеки в духе религиозного народничества. „Скоро покажет мужик свою настоящую силу к большому конфузу тех,  кто не видит в нем ничего, кроме пьянства и грубого суеверия. Приближаются славные и тяжелые  времена и хорошо тому, кто может ждать их с надеждой, а не со  страхом" (писано в 1873 г.). И в этой связи  Соловьев мечает сектантское движение в народе  (срв.  о возвращении и о сближении с народом и в его речах в марте 1881-го года)... В годы своей первой заграничной поездки Соловьев очень интересуется новейшими религиозно-коммунистическими опытами в Америке, в частности братством т. наз. „перфекционистов" в Онеиде, читает только что тогда вышедшую книгу Нордгофа об этих общинах (срв.  воспоминания  Янжула). Этот интерес не остывал вполне у Соловьева и позже... И в первом из своих ,,Чтений о Богочеловечестве"  Соловьев  говорил,  прежде всего, именно о „правде  социализма"... Весь творческий путь Соловьева может быть понят и объяснен именно из этого искания социальной правды... „Социализм является, как сила исторически оправданная", — хотя бы то была только правда вопроса  или потребности. Осуществить свой замысел или идеал социализм не может и не сможет, пока останется движением мирским и только человеческим. „Социализм своим требованием общественной правды и невозможностью осуществить ее на конечных природных основаниях логически приводит к признанию
необходимости безусловного начала в жизни, т. е. к признанию религии". Кроме того, Фурье в понимании Соловьева принадлежит та великая заслуга, что он „провозгласил возстановление прав материи", против односторонности спиритуализма и идеализма. Эта  rehabilitation  de  la  chair, в толковании Соловьева,  была на пользу христианской истине. „Христианство признает безусловное и вечное значение  за человеком не  как  за духовным  существом  только, но и как за  существом материальным, — христианство утверждает воскресение и  вечную жизнь  тел... Христианство обещает не только новое небо, но и новую землю"...  И в религиозном синтезе этот замысел и „правда" социализма исполняется... Свою философскую деятельность или проповедь Соловьев начинал в том убеждении, „что философия в смысле отвлеченного, исключительно теоретического познания окончила свое развитие и  перешла безвозвратно  в мир прошлого". Новая фиаософия должна быть обращена к жизни, должна переходить к действию. „Именно теперь, в XIX веке, наступила пора для философии выйти из теоретической отвлеченности, школьной замкнутости, и заявить свои верховные права в деле жизни"... Недостаточность ,,отвлеченного"  теоретического  познания определяется для Соловьева, прежде всего, именно  не совершенством  окружающего мира. В эмпирическом опыте нет и не дано той истинной действительности, в познании которой и состоит действительная истина. Эту истинную действительность  еще нужно  сперва и наново  создать. ,,Ко нечно, истина  вечно есть в Боге, но поскольку в нас нет Бога, мы и живем не в истине: не только наше познание ложно, ложно само наше бытие, сама наша действительность. Итак,  для истинной организации знания  необходима организация  действительности. А это уже есть задача не познания, как  мысли воспринимающей, а мысли созидающей или творчества" ... Философию в гла-зах Соловьева „оправдывали" именно ее „исторические дeла", — „она освобождала человеческую личность от насилия внешности и давала ей внутреннее содержание". Соловьев решал, прежде всего, вопрос  о путях праведной жизни, — потому и призывал заниматься философией, „как делом хорошим, делом великим и для всего мира полезным". И слушали Соловьева не столько как мыслителя, но именно как „учителя", проповедника,  даже пророка. Стечение  слушателей  на его лекциях в  Петербургском университете удивляло и огорчало ревнителей „положительного" знания. „В шестидесятых годах такую толпу могла бы собрать  только  лекция по физиологии, а в  семидесятых — по политической экономии, а вот в начале восьмидесятых почти вся университетская молодежь спешит послушать лекцию о христианстве" (отзыв современника)... В общественном радикализме своего времени Соловьев угадывал искание преображенного мира... И во всем секулярном прогрессе Нового времени видел точно тайное веяние Духа Христова. „Нельзя же отрицать  того факта, что социальный прогресс последних веков совершался в духе человеколюбия и справедливости, т. е. в духе Христове"... В  новом европейском  развитии Соловьев находил предварение и даже предвосхищение  христианской  правды. „Если Дух Христов может действовать через неверующего священнослужителя в церковном таинстве, почему же он не может  действовать в истории через неверующего  деятеля" . .. Но это  смутное и слепое искание правды нужно теперь  ввести в „разум истины", — нужно его открыто привести или вернуть ко Христу. Церковь должна распознать в мире это тайное веяние взыскуемой правды, „возвести его на высшую ступень разумного сознания", закрепить его в  высшем и преображающем синтезе ... В восприятии Соловьева христианство есть  тема творимой истории. Вполне реально христианство только, как „всемирно -историческое начало". Соловьев твердо верил; что только в историческом действии Церковь достигает своего исполнения и полноты. И, обратно, только в Церкви, т. е. в истине Богочеловечества,  историческое творчество или делание впервые получает действительное оправдание и опору. „Истинное  христианство  не может быть только домашним, как и только храмовым -  оно должно быть вселенским, оно должно распространиться на все человечество и на все дела человеческие…" ерковь, в понимании Соловьева, есть исторический деятель, имеет творческое задание и призвание в истории, и есть единственный подлинный общественный идеал. „Сущность  истинного христианства есть  пеперождение человечества и мира в духе Христовом, превращение мирского царства в Царство Божие, которое не от мира сего". То была крепкая и неизменная вера Соловьева, стержень всей  его  системы . . . Начинал Соловьев с типичной романтической критики существующего. Весь мир он видел в кризисе, в критической фазе, т. е. в распаде и в разладе, во власти „отвлеченных начал". Все  в мире разомкнуто и разобщено. И самая религия в современном мире скорее в упадке, — „в действительности является не тем, чем она должна быть". Потому все и погрузилось в разлад, что религия перестала быть „началом" жизни. „Современная религия  есть  вещь  очень  жалкая, - собственно говоря,  религии, как господствующего начала, как центра тяготения, нет совсем, а есть вместо этого так называемая религиозность, как личное настроение, личный вкус". И вот, теперь предстоит  и надлежит возстановить эти распавшиеся планы жизни,  возстановить их во взаимной связи и в органической целости ... Философия и должна подготовить или обосновать этот великий синтез, это „все-единство", это великое и новое возстановление... „Когда же христианство станет действительным убеждением, т. е. таким, по которому люди будут жить, осуществлять его в действительности, — тогда, очевидно, все изменится"... Соловьев считал, что главной причиной неверия н отступления от христианства в новое время было „именно его мнимое противоречие с разумом - оно не достаточно „входило в разум", — являлось в мире „ в ложной форме", и доныне является. Соловьев, напротив, твердо веровал и открыто утверждал, никакого противоречия нет и быть  не  может,  что только в христианском откровении впервые и исполняются постулаты познающего разума и взыскующего сердца.  Потому и придавал он такое значение раскрытию христианской истины в  адекватной форме,  этому „оправда нию веры отцов" через  философию. Его  философия в целом  и притязала быть именно таким исповеданием  христианской веры в элементе истины... Религиозный синтез еще не дан, но только задан, „есть не данное  сознания, а задача для ума, для исполнения которой сознание представляет только разрозненные и отчасти загадочные данные". В этом искомом и заданном синтезе ,,элемент мистический" есть только одно из слагаемых. В одностороннем развитии теологический принцип оборачивается отвлеченным догматизмом. То верно, подчеркивает Соловьев, что философия и наука, взятые и развиваемые о себе, неизменно приводят к скептическому исходу, и к объективности можно вернуться оттуда только через „мистический" опыт. Однако, следует ли из этого, что философию и науку можно, или нужно, попросту оставить вне синтеза, и возстановить систему Аквината или восточную патристику? Соловьев отвечает решительным „нет". Здесь он и ставит вопрос: почему же ум человеческий так неудержимо в истории „отделяется от истины религиозного знания", даже под риском низвергнуться в пустоту и ничтожество безплодного скептицизма. Объявить все новейшее развитие только „произвольным заблуждением", только „неким новым грехопадением", — это было бы слишком легким ответом. Нет, в самой традиционной теологии есть повод и основание для этого отпадения или отступления разума, — отступления временного, уверен Соловьев. Традиционная теология не включает эмпирического знания природы и не дает разуму творческого простора. „Если истина не может определяться как только мысль разума, если она не может определяться как только факт опыта, то она точно так же не может определяться, как только догмат веры. Истина по понятию своему должна быть и тем, и другим, и третьим". Задача синтеза именно в том, чтобы „ввести религиозную истину в форму свободно-разумного мышления и реализовать ее в данных опытной науки, поставить теологию во внутреннюю связь с философией и наукой, " таким образом организовать всю область истинного знания в полную систему свободной и научной теософии"... Очень характерно, что уже в самые последние годы Соловьев продолжал понимать пророчество, что Евангелие будет проповедано по всей земле в том смысле, что Истина будет явлена миру с такой очевидностыо, при которой станет неизбежным: либо сознательно ее принять, или так же сознательно ее отвергнуть. Вопрос должен быть и будет сведен к такой окончательной и безусловной форме выражения, чтобы он мог быть разрешен частым и волевым актом или определенным решением каждого самого за себя, абсолютно моральным или абсолютно имморальным". „Пока еще христианское учение недостигло подобной ясности, и предстоит установить христианскую философию, без чего проповедывание Евангелия не может быть осуществлено" (из письма к Е. Тавернье, 1896)... То был возврат к метафизике,  тем самым и возврат к догматам. Это была и реакция  против  всякого психологизма, пиетизма, морализма ... Соловьев стремился пробудить мысль, прежде всего,  -  будил  умственную совесть...То был возврат  к вере через разум. Intelligo, ut credam ... Соловьев был утопическим оптимистом в своих исторических ожиданих. „Нежданное сбудется скоро". Под конец жизни он был захвачен острой апокалиптической тревогой, предчувствием конца. Но с новым чувством по-прежнему ждал: сбудется скоро... Творческий путь Соловьева был очень неровен, извилист, даже изломан. То был путь борений, не прямого развития, — путь увлечений и отречений, смена вспышек и разочарований. В разные эпохи своей жизни Соловьев очень по разному понимал и представлял смысл своего  собственного философского дела... Кризис неверия разрешился, в ранней молодости, не возвращением к христианству, но обращением в философский  пессимизм, в  веру Шопенгауэра и Э. Ф. Гаргмана (срв. влияние Шопенгауэра у Тургенева и особенно у Фета). К „историческому" христианству Соловьев в это время относился скорее  отрицательно, и всяким „катихизисам" противопоставлял „истинное" христианство будущего, которое еще нужно раскрыть. В эти  годы, под двойным влиянием  новейшого пессимизма и платонизма, Соловьев склонялся к тому, что впоследствии сам называл „отрешенным идеализмом". Он стремился тогда силою проповеди убеждать в ничтожестве мира сего, силою разумного убеждения погашать  эту слепую жажду постороннего существования. Волю к жизни нужно погасить, этот
мир уничтожить. Теоретически его призрачность уже разоблачена, в свете философского идеализма, — „мир веществен лишь  в обмане". И этот призрак разсеется некогда  без следа. То будет  апокатастазис, не нирвана, — явление мира духов. И, когда свою юношескую диссертацию о „Кризисе западной философии" Соловьев заключал провозглашением совпадения и согласия древних ,,созерцаний Востока" и новейшого „умозрения Запада", он говорил не о философском „оправдании" христианства, но именно о пессимизме. От сильного влияния Шопенгауэра до
конца  Соловьев так никогда и не освободился. К этому присоединялось увлечение духовидением и медиумизмом ... Правда, очень скоро Соловьев перешел к высшему синтезу,  к „абсолютному" идеализму  Шеллинга  и  Гегеля, с его замыслом „оправдать" мир и в явлении.  В  том ведь и был пафос этих великих идеалистических систем, чтобы увидеть и показать все существующее sub specie aeternitatis, т. е. именно под  знаком  абсолютного  обоснования, иначе сказать — логической  необходимости... Так именно и определяет Соловьев задачу метафизики. „Эта задача, очевидно,  сводится  в  выведениюу словного из безусловного, к  выведению того, что само по себе  не  должно быть, из безусловно должного, к выведению  случайной  реальности из абсолютной идеи, природного мира явлений из мира Божественной сущности"... И чрез такое „выведение" самое „условное" становится непременным... Без „достаточного основания" ведь ничего случиться не может.  Всякое явление  должно  быть  „хорошо обосновано",  так как иначе оно и не могло бы вовсе случиться. И раз уж что случается, то  значит  не могло  не  случиться. Именно „случайного" вообще не  бывает... У Соловьева этот пафос абсолютного обоснования был всегда очень острым. Он прямо и  учил  о  предопределении... С этим связано у него  такое  странное нечувствие  зла,  до  самых последних лет жизни. Его раннее мировоззрение с правом можно назвать „розовым христианством", это была очень благополучная утопия прогресса, — „христианство без Антихриста" (по остроумному выражению А.  С. Волжского). Вся первая „система" Соловьева построена из предпосылок метафизического оптимизма. В его мировоззрении, странным образом, совсем не было  трагических мотивов, несмотря на  все  его  увлечение философским пессимизмом. Это метафизическое благодушие всего более определяется органическим мироощущением, — восприятием мира, как „органического  целого",  в  котором все соразмерено и  сопринадлежно (срв.  его  учение о Мировой душе, близкое и к  Шеллингу). И  тогда  весь мировой  процесс  есть развитие (кстати  заметить, Соловьев был убежденным  дарвинистом, не только трансформистом вообще)... Зло, в восприятии Соловьева, есть только разлад, безпорядок, хаос... Иначе сказать, дезорганизованность  бытия...  Потому и преодоление зла сводится к реорганизации или  просто  организации мира,.. И это совершается уже  силою  самого  естественного развития. „На темной  основе  разлада и хаоса невидимая сила выводит светлые нити всеобщей жизни и слаживает  разрозненные  черты  вселенной в  стройные  образы"...  Это есть  сразу  и  логическая,  и  эстетическая завершенность или полнота, —космос, эта „темного хаоса светлая дочь", по поэтическому  слову  самого Соловьева… В органическом целом  ведь  не  может быть лишних элементов. Это значит, что нет  и недолжных  элементов. Зло коренится только в их распорядке, т. е. в порядке или безпорядке. Тем самым  зло  не  устойчиво. ,,Рарозненное, безсмысленное бытие существ есть только дожное положение, призрачное и преходящее"… Источник зла и самую его энергию Соловьев верно усматривал в эгоизме, в этом стремлении разъединиться, обособиться, замкнуться в себе и от других, — „это противопоставление себя всем прочим и практическое отрицание этих других". Но, во-первых, это стремление к расчуждению не выполнимо, не осуществимо, — „невольное влечение единящей силы" всегда сильнее (срв. уже закон всемирного тяготения, образующего естественную солидарность мира). Смысл  всегда и непременно торжествует над безсмыслицей. У Соловьева эта неизбежность явно преувеличена, получает характер натуральной необходимости. Ибо, во-вторых, самое расчуждение вводится в этот процесс самораскрытия смысла, как его необходимая предпосылка. „Зачем в мировой жизни эти труды и усилия? зачем природа должна испытывать муки рождения, и зачем прежде, чем породить совершенный и вечный организм, она производит столько безобразных, чудовищных порождений, не выдерживающих жизненной борьбы и безследно погибающих? Зачем все эти выкидыши и недоноски природы? Зачем Бог оставляет природу так медленно достигать своей цели и такими дурными средствами?"... Вот на это космическое зло, на это безобразие в природе, Соловьев и обращает свое внимание, прежде всего... И на свой риторический вопрос он отвечает „одним словом", выражающим нечто такое, без чего не могут быть мыслимы ни Бог, ни природа, — ,,это слово есть свобода"... Однако, вряд ли здесь не только именно одно слово... „Для самоотрицания необходимо предварительное самоутверждение: для того, чтобы отказаться от своей исключительной воли, необходимо сначала иметь ее; для того, чтобы частные начала и силы свободно возсоединились с безусловным началом, оне должны прежде отделиться от него, должны стоять на своем, стремиться к исключительному господству и безусловному значению, ибо только реальный опыт, изведанная коренная несостоятельность этого самоутверждения может привести к вольному отречению от него и к сознательному и свободному требованию возсоединения  с безусловным началом" ... Зло есть точно некий выкуп свободы. Падение мировой души есть путь к ее свободному возстановлению. „И цель достигнута заране, победа предваряет бой" ... Падшая природа, тот мир, который  „во зле лежит", есть, для Соловьева, „только другое, недолжное, взаимоотношение тех же самых элементов, которые образуют и бытие мира божественного",  только „перестановка известных существенных элементов, пребывающих субстанциально в мире божественном"... Существующее отлично от должного „только по положению".. . Именно отсюда этот замысел всеобщего синтеза, вселенского примирения или возстановления, через новую перестановку. У Соловьева было это удивительное утопическое доверие ко всякого рода соглашениям и перестановкам ... То не было для Соловьева только убеждением разсудка. У Соловьева был живой мистический опыт. В эти ранние годы то был, всего скорее, опыт спекулятивной теософии. Романтика, Якоб Беме и его продолжатели, и даже Парацельс и Сведенборг, — вот тот мистический или теософский круг, в котором выращивалось первое мировоззрение Соловьева. Вскоре прибавилось изучение гностиков и каббалы. Именно в эти ранние годы и были продуманы и даже написаны все главные философские книги Соловьева (только „Оправдание Добра", да статьи по „теоретической философии" относятся к поздним годам). В „Чтениях о Богочеловечестве" (и во французской книге) Соловьев очень близок к Шеллингу, в основной интуиции и в частных дедукциях; в „Критике отвлеченных начал" сильно чувствуется влияние Гартмана и Шопенгауера, — и всегда сказывается влияние Гегеля и его методы... В этом и было основное и роковое противоречие Соловьева, что он пытается строить церковный синтез из этого нецерковного опыта. Это касается, прежде всего, и его основной концепции, его учения о Софии. Соловьев и впоследствии так всегда и оставался в этом душном и тесном кругу теософии и гностицизма. В 90-ых годах, после крушения своих унионально-утопических надежд и расчетов, Соловьев вторично переживал очень острый рецидив этого мечтательного гностицизма. Это был, кажется, самый темный период в его жизни, „обморок духовный", соблазн эротической магией, время гнилой и черной страсти. Но все же то был уже рецидив. Во всяком случае, с нео-платонизмом и с новой немецкой мистикой Соловьев всегда был связан больше и теснее, чем с опытом Великой Церкви и с кафолический мистикой. Особенно характерно, что у Соловьева вовсе не было литургической  чуткости. Церковь он воспринимал скорее в элементах схоластики и каноники, еще и в плане „христианской политики", - всего меньше в плане мистическом, всего меньше —  на глубинах таинственных и духовных. У него бывали видения, непостижные уму (срв. его Три свидания" и всю его мистическую лирику вообще). Но именно в них, в этих загадочных „встречах" и видениях „Вечной Женственности"  Соловьев и был всего дальше от Церкви ... Именно соборность Церкви оставалась  для Соловьева мистически закрытой. Он слишком был связан с протестантизмом, через философию, через немецкий идеализм и мистику... Он всегда не на церковно- исторической магистрали, а на  каком-то мистическом окольном пути… Конечно, историю древней Церкви и святых отцов Соловьев достаточно знал и изучал, — Mansi читал  он, кажется, больше, чем Migne'я... Но и здесь его лично привлекали всего больше именно гностики (Валентина  он считал одним из самых великих в истории  мысли, особенно его учение о материи), еще и Филон, влияние которого всегда чувствуется у Соловьева при толковании Ветхого Завета (и в „Истории теократии"). Дальше Оригена, во всяком случае, Соловьев так и не  пошел, хотя Оригеновский „универсализм", после сильного им увлечения, он и отвергнул. В известном смысле, Соловьев так и остался в до-никейской эпохе, в до-никейском богословии, с его пропедевтической проблематикой. Странным образом, о Богочеловечестве Соловьев говорит много больше, чем о Богочеловеке, — и образ Спасителя остается в его системе только бледной тенью. Именно христологические главы в „Чтениях о Богочеловечестве" совсем не развиты. Это удивляло и смущало даже Розанова ... У Соловьева поражает именно эта странная невосприимчивость или невнимание к мистическим святыням Церкви, равно Восточной и Западной. Мистика света Фаворского также остается вне его кругозора, как и Тереза Испанская или Poverello из Ассизи. В его французской книге о „Вселенской Церкви" всего меньше трезвой ,,католической" церковности, вместо того — теософские дедукции догматов. Сближать Соловьева с блажен. Августином нет действительных поводов и оснований. Нет и поводов предполагать,  что к Римской церкви мистически привлекало его почитание Пречистой Девы, theologia Mariana. В его творчестве  это совсем не чув:твуется, не чувствуется и в лирике, — перевод „литаний" из Петрарки еще ничего не доказывает ... Очень  характерно, что раскрывая в „Чтениях о Богочеловечестве" свое учение о Троичности, Соловьев оговаривает, что не учитывает тех частностей, которые встречаются у отдельных мыслителей, у Филона или Плотина, у Оригена или Григория Богослова, — в существенном и основном учение у них одно. ,,В самом деле, оригинальность христианства не в общих взглядах, а в положительных фактах, не в умозрительном содержании его идеи, а в ее личном воплощении". Соловьев точно возвращается вспять к тому месту, с которого апологетам II-го века Сократ и  Гераклит представлялись „своими", казались „христианами доХриста" (Соловьев именно этими словами определяет роль Филона и Плотина). „Положительные факты", к тому же, Соловьев сразу же осложняет спекулятивным толкованием. Богочеловечество в „вечном мире" осуществлено от начала, и Воплощение есть только некое проявление этого вечного единства в мире вещественности и бывания. Воплощение Слова, в таком толковании, есть только нисхождение вечного Христа в поток явлений. „В сфере вечного, божественного бытия Христос есть вечный духовный центр вселенского организма. Но так как этот организм, или вселенское человечество, ниспадая в поток явлений, подвергается закону внешнего бытия и должно трудом и страданиями во времени возстанавливать то, что оставлено им в вечности, т. е. свое внутреннее единство с Богом и природою, — то и Христос, как деятельное начало этого единства, для его реального возстановления должен был низойти в тот же поток явлений, должен был подвергнуться тому же закону внешнего бытия и из центра вечности сделаться центром истории, явившись в определенный момент, — в полноту времен"... Это напоминает Оригена, но бледнее, чем у него, и без того личного чувства, которым у Оригена так согрето все построение (срв. учение Соловьева об „универсальном или абсолютном человеке" или „всечеловеческом организме", как о „вечном теле Божием"). От церковного догмата Соловьев, во всяком случае, далеко отходит ... Во всех его построениях силен привкус символического иллюзионизма... Символическое толкование событий и лиц у Соловьева не столько повышает ценность и значимость этих чувственных знаков, чрез соотнесение их к горним реальностям, сколько, напротив, обезценивает их, обращая в какую то прозрачную тень,—точно новое доказательство ничтожества всего земнородного... В истории лишь показуются, экспонируются бледные образы или подобия от вечных вещей ... Таков и был символизм или аллогоризм у Филона и Оригена... В этом „иллюзионизме" коренится источник всех утопических неудач Соловьева, источник всех его личных разочарований и отречений... Оригинальным мыслителем, правду сказать, Соловьев не был. Но он был мыслитель необыкновенно чуткий... Всегда оставался он только истолкователем великой идеалистической традиции, от Платона и нео-платоников и кончая немецким идеализмом. И у него был великий и редкий платонический дар — трогать мысль... Научиться методу у Соловьева невозможно, но от него можно загореться вдохновением... Он, действительно, сумел показать исторические „дела" философии, сумел вовлечь русское сознание в этот суровый  искус философского раздумья. Все его делание было действенным и подлинным откликом на религиозное томление и тревогу его века, на весь этот религиозный ропот и сомнение. То был, действительно, некий духовный подвиг... И во всем духовном складе Соловьева так много рыцарства и благородства, если и не героизма... Очень убеждает и самое его стремление от христианскоголова к христианскому делу... В разные эпохи Соловьев совсем по разному строил практические схемы. Впрочем,  в них по существу гораздо больше неизменного, чем то кажется при наблюдении со стороны... От славянофилов он унаследовал убеждение, что историческая инициатива и решающее влияние перешли от Запада к России. Недолго мечтал он о вселенском призвании Православной Церкви, но гораздо тверже веровал в универсальное призвание РусскогоЦаря. Ведь  русскую иерархию Соловьев упрекал в  отказе и забвении о своем общественном призвании, „чтобы проводить и осуществлять в обществе человеческом новую духовную жизнь, открывшуюся в христианстве". И, прежде всего, Церковь должна возстановить или вновь обрести свою свободу, в духе свободы и мира размежеваться с государством, в пределах неразложимой, но  и свободной целости исторического бытия. „Собор Русской Церкви должен торжественно исповедать, что истина Христа и Церковь Его не нуждаются  в принудительном единстве форм и насильственной  охране, и что евангельская заповедь любви и милосердия прежде всего обязательна для церковной власти". В особенности же Церковь должна вновь привлечь и притянуть к себе „лучших людей" из образованного общества, ,,отдаленных от истины христианской тем образом мертвенности и распадения, который эта истина приняла в нынешней учащей Церкви"... Эти ожидания и пожелания Соловьева не сбылись и не сбывались. Но решающим толчком были для него мартовские события 1881-го года. Вполне решительно и резко Соловьев осуждал тогда насилие революции,  и  видел в нем ясное свидетельство ее безсилия, — подлинно сильным может быть только свободное добро. Но именно потому он и ждал, и требовал от Царства—простить. Это было его тогдашнее убеждение вообще. „Чтобы молитва не была языческим пустословием, необходима полная вера в силу Духа Божия, совершенная  преданность всеблагой воле  Божией, рещительное отречение от всех внешних, вещественных,  недостойных  дела Божия средств и орудий" (см. уже  в статье о „Духовной  власти в России", 1880). Именно поэтому Соловьев и говорил о прощении. „Веруя, что только  духовная сила Христовой истины может победить силу зла и разрушения, проявляемую ныне в таких небывалых размерах, — веруя  также, что русский народ в целости своей живет и движется духом Христовым, —  веруя, наконец, что царь России есть представитель и выразитель народного духа, носитель всех лучших сил народа, — я решился с публичной кафедры исповедать эту свою веру. Я сказал в конце речи, что настоящее тягостное время дает русскому Царю небывалую прежде возможность заявить силу христианского начала всепрощения и тем совершить величайший нравственный подвиг, который поднимет его власть на недосягаемую высоту и на незыблемом основании утвердит Его державу. Милуя врагов своей власти вопреки всем естественным чувствам человеческого сердца, всем  расчетам  и  соображениям земной мудррсти, Царь станет на высоту сверх-человеческую, и  самым  делом  покажет божественное значение Царской власти, — покажет, что в Нем живет высшая духовная сила всего русского народа, потому что во всем этом народе не найдется ни одного человека, который мог бы совершить больше этого подвига" (из письма на  имя  Государя). Подвиг совершен не был. Для Соловьева это было не только социально-политическим разочарованием. Это был для него, прежде всего, духовный или мистический шок. Он теряет веру или  доверие к христианской искренности и серьезности действующих  лиц. И тем не менее  его  вера во  вселенское предназначение русского царства так и осталась неизменной ... Важно подчеркнуть,  — ведь именно эта вера была одной из главных предпосылок  и его  униональной  утопии.  Ведь под именем „соединения Церквей" Соловьев  проповедовал некий вечный союз Римского  архиерея с Русским царем, — союз высших носителей двух величайшим даров: Царства и  Священства... Без Русского царства и самое Папство  не может  осуществить  своего теократического призвания. Ибо только в славянском элементе может Священство найти среду для своего окончательного воплощения.  Здесь,  очевидно, сказывалось увлечение Штроссмаером ...  То будет  третья  империя, - после Константина и Карла Великого. „После этих предварительных воплощений она  ждет  третьего и последнего воплощения своего"...  Это  из  предисловия  к „La Russie et 1'Egise universelle"... И там же о славянском царстве... ,,Ваше слово, о народы слова, это - вселенская теократия, истинная солидарность всех наций и всех классов, — христианство, осуществленное  в общественной  жизни, — политика, ставшая христианской;  это  —  свобода для всех  угнетенных, покровительство для всех слабых; это — социальная справедливость и добрый христианский мир"... Это и есть ,,правда  социализма",  развернутая теперь в  "теократический" синтез... На  тему  об „Империи" Соловьев упоминает Тютчева и Данте. И с этим скрещивается влияние хорватских впечатлений,  особенно же влияние  епископа Штроссмайера... В  другом  месте  Соловьев прямо называл  славянство и Россию ,,новым домом Давидовым в христианском мире". Теократическую миссию и  призвание славянства  он  описывал по Ветхому Завету... В синтезе  Соловьева был еще  и третий момент  - служение  пророка...  В  ранних схемах и Соловьева был очень ярко выражен  этот  типический мотив романтики, — искусство, как „теургия". И с этим связан образ вдохновенного поэта, художника, — творца... „Великое и таинственное  искусство,  вводящее все существующее в форму  красоты", это был для Соловьева последний,  завершающий и высший, момент искомого  синтеза. „Полная  же истина мира — в живом его единстве, как одухотворенного и богоносного тела"... В таинствах  Церкви Соловьев видел преображение этой естественной „теургии",  так что „цельная эстеттика" и должна была быть, по его замыслу, именно философией христианских таинств („там будет о семи таинствах, под влиянием которых, после  примирения Церквей, весь мир переродится не только нравственно, но физически и эстетически", передает Леонтьев предположения Соловьева о недописанной части „Критики отвлеченных начал"). И вот „теургический" момент органически вводится в состав теократического синтеза. Преображение и  одухотворение самой видимой природы есть задача и будет достижением „свободной теократии" ... Под библейским влиянием у Соловьева вычерчивается в мысли образ пророка... Это есть высшая и самая синтетическая власть, „как полнейшее выражение богочеловеческого сочетания , как настоящее орудие  Грядущего Бога". В пророческом служении Соловьев всегда подразумевал и ,,теургический" мотив ... Так слагалась у него эта трехчленная схема „вселенской теократии", в которой тройственность властей соответствует троякому измерению времени, — прошедшему, настоящему и будущему. И все эти времена объединяются в некой таинственной современности... Уже в 80-х годах Соловьев развил свой ",теократический" замысел в связную систему. Но в своих предпосылках этот замысел понятен из  утопического  духа Семидесятых годов,когда он  и сложился  в  сознании Соловьева.

12. В этой связи нужно назвать еще одно имя, очень значительное и очень обособленное, — имя Н.  Ф.  Федорова (1828—1903)... При жизни его, как мыслителя, знали немногие, за пределами узкого  круга  его личных приверженцев. Правда, он был в общении и с Достоевским и с Соловьевым, и с  Львом Толстым, и умел их вовлекать в диалектику своих идей. Влияние Федорова на Соловьева особенно чувствуется в девяностые годы. Мотивы Федорова легко распознать в замысле „Братьев Карамазовых" (тема отцеубийства, как греха по преимуществу, в противоположении мысли Федорова о воскрешении предков, и некоторые другие мотивы). Однако, только после смерти Федорова впервые были изданы его рукописи и то „не для продажи"... Федоров не был писателем, даже для самого себя  записыват  свои мысли он начал сравнительно поздно, и все его произведения входят в литературный оборот очень не скоро после написания. Понять его всего легче в перспективах его эпохи, в мечтательной и утопической обстановке Семидесятых годов ... Федоров был одинокий мыслитель... Он много и настойчиво говорил  о „соборности", но сам он  был человек уединенный. И эта уединенность, это духовное одиночество принадлежит, к самому интимному строю его мысли.  В учениях Федорова, и в самой его личности, было очень много от ХVIII-го века. Он архаичен в своем опыте и мировоззрении, у него каким то странным образом оживает весь этот слишком благодушный, невозмутимый и счастливый оптимизм Просвещения. В этом отношении Федоров психологически напоминает Льва Толстого, как бы они ни расходились в своих взглядах... Федоров был мыслитель острый и тонкий. Он умел вскрывать подлинныt апории и ставить решительные вопросы. Но в его ответах всегда меньше, чем в вопросах, — есть в них всегда какая-то разсудочная упрощенность... Это был мечтатель, — у него мечты всегда больше, чем прозрения... Да, конечно, он  всегда возражал против  отвлеченной теории, и сам притязал строить философию дела, философию проективную... Но именно в этом его „проективизме" мечтательство и сказывается всего острее. Одинокая  мечта об общем деле, — вот основной паралогизм-философии Федорова... И со своим „проектом" точно приступает к действительности из-вне, как с неким предписанием, и с предписанием гетерономным .  Это очень напоминает законодателя и блогодетеля в духе ХVIII-го века ... Всего менее можно сближать Федорова с почвенничеством. Федоров был натуралистом в своей метафизике, вся его концепция выполнена в катогориях природного бытия. Но сам он был безпочвенным, был мечтателем о почве. Подлинная „власть земли" у него совсем и не чувствуется... Федоров прожил всю жизнь, точно был и не от мира его. Не потому так случилось, что в предвосхищении он уже восходил в горние миры, и не потому, что уходил подвизаться хотя бы и во внутреннюю пустыню. Нет, именно в этом мире он только отгораживался, огораживал себя мечтою или идеею... Он вел суровую жизнь. Но его скорее следует назвать абстинентом, чем подвижником, и древних киников его бедность напоминает больше, чем Франциска Ассизского. Он именно воздерживается, уклоняется, сторонится, но не подвизается. И в его мечтательном „проективизме" очень силен привкус „неделания" и самая его скромность или бедность есть своеобразный вид неделания, — он выступает из существующего порядка ... Он предлагает свое особенное дело... Очень удачно один из критиков говорил о прельщении трезвостью в мировоззрении Федорова... Словесно Федоров как будто в церковности и в православии. Но это только условный исторический язык. У Федорова совсем не было интуиции „новой твари" во Христе, он не чувствовал, что Христос есть „потрясение" для природного порядка и ритмов. О Христе он говорит очень редко, мало и неясно, в каких-то бледных и неубедительных словах. Строго говоря, у Федорова нет никакой христологии вовсе... В его „проектах" нет вовсе потусторонности, есть прямое нечувствие преображения... Строго говоря, у Федорова была одна всепоглощающая тему, один навязчивый замысел. Это — тема о смерти. И этот замысел — воскрешение мертвых. И вот в том, что Федоров говорит о смерти и воскресении, поражает его нечувствие. Странно сказать, но в смерти он не чувствовал тайны, не почувствовал в ней темного жала греха. Для Федорова то была скорее загадка, чем тайна, и неправда больше, чем грех. И эту загадку смерти он почти что исчерпывает в пределах морали и евгеники. „Воскрешение предков", возстановление родовой полноты и цельности, возстановление естественного и психологического братства, — этим и исчерпывается для него духовная сторона победы над смертью. В природе „воскресение" означает только переключение и обращение энергиии, означает разумную регуляцию процессов. Сам Федоров подчеркивал, что ничего „мистического" здесь нет и быть не должно. И всеобщее Воскресение он представляет себе, как некое возвращение к здешней жизни, только в возстановленной полноте рода... Нечувствие греха (только „недомыслие"!) искажало для Федорова все перспективы. Он не мог вместить в свою систему и осмыслить самое понятие спасения, — „спасаться" собственно было не от чего... У человека есть только один действительный враг, с которым Федоров и призывал бороться, предполагая, что у человека есть силы этого врага побороть, — это — природа или смерть... И это враг только временный... Природа слепа и в этой своей слепоте губительна и смертоносна. Но стихия сильна, пока не обуздана. Сильна, пока не силен человек, пока он не прозреет. И человек сильнее природы, и он призван овладеть природою, обуздать и обратить в покорное орудие смысла и разума. Тогда и смерть прекратится... „Природа в нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собою. В нас она достигает совершенства или такого состояния, достигнув которого, она уже ничего разрушать не будет, а все в эпоху слепоты разрушенное возстановит, воскресит"... Так природа становится и достигает исполнения в труде и делании человека. Человек не досоздан природою, и сам должен и самую природу досоздать. Он должен внести в природу разум... В мировоззрении Федорова самым неясным оказывается учение о человеке. Интересует Федорова собственно только судьба человеческого тела. И ведь именно чрез тело человек и срощен с природою... Но остается совсем неясно, какова же судьба души?.. Остается и то неясным, чтб же есть смерть?.. Остается неясным, кто умирает н кто воскресает, — тело или человек?.. О загробной жизни умерших Федоров едва упоминает. Он говорит больше о их могилах, об их могильном прахе. И весь феномен смерти в изображении Федорова сводится собственно к тому, что поколения вытесняют одно другое, что слишком коротки сроки жизни, и вся совокупность человеческих поколений не может осуществиться сразу. Смерть в его понимании есть только натуральный изъян, недоразвитость природы и мира. „Нет смерти вечной, а устранение смерти временной — наше дело и наша задача".. Потому и врачевание против смерти предлагается натуральное, в пределах природы, силами человека и природы, без всякого трансцензуса, без благодати. „Нужно еще прибавить, что воскрешение, о котором здесь говорится, есть не мистическое, не чудо, а естественное следствие успешного познания совокупными всех людей слепой, смертоносной силы  природы"…  Федоров настойчиво подчеркивает эквивалентность этого естественного возстановления... В изображении „дисгармоний человеческой природы" Федоров странным образом напоминает Мечникова. Оба решают один и тот же вопрос. У Мечникова, может быть, даже больше тревоги, больше ,,пессимизма" в начале, и больше заботы или внимания к индивидуальной судьбе. Федоров мало интересуется судьбой отдельной особи или организма о себе. И в воскрешенном мире его интересует не столько полнота лиц, сколько именно полнота поколений, —осуществленная или возстановленная целость рода... Учение о человеческой личности у Федорова совсем не развито. Индивид остается и должен быть только органом рода. Потому и среди чувств человеческих выше всего Федоров ценит привязанности и связи кровные, „родственные". В таком-же смысле толкует Федоров и самое учение о Св. Троице... Разгадку смерти Федоров ищет на путях какой-то человеческой биотехники. И характерно, что органическим  процессам он противопоставляет технические, естественной силе рождения — человеческий труд и расчет. В природе Федоров не видит и не признает никакого смысла, ни целей, ни красоты. Мир есть хаос и стихия, потому в нем и нет мира. Смысл в мир привносится только трудом, — не творчеством... Жизненному порыву Федоров противопоставляет трудовой проект, — своего рода некую космическую многолетку... Человек для Федорова есть, прежде всего, техник, почти что механик природы, распорядитель и распределитель. И высший образ действия для него—регуляция... Разум должен согласить и сочетать хаотические движения и процессы мира, внести в них разумную закономерность. Метеорическая регуляция для начала, и в будущем — управление движениями самой земли. Мы должны стать небесными механиками в прямом смысле, покорить сознанию космос. „Когда этот вопрос будет разрешен, тогда впервые в небесном пространстве явится звезда или планета, управляемая сознанием и волею". В том и видит Федоров язву грехопадения, что человек потерял свою космическую власть и мощь. И в человеке ослепла самая природа... Главное же в том, чтобы возвратить или возстановить свою власть над собственным телом... Человек должек вновь овладеть своим  телом изнутри, — „должен настолько познать себя и мир,  чтобы иметь  возможность производить Себя из самых основных начал, на которые разлагается человеческое существо". И это умение „воспроизводить себя" предполагает соответственную власть и  над всяким человеческим телом, над материей вообще,  „познание и управление" всеми молекулами и атомами внешнего мира", — ибо весь мир есть прах предков. Извлекать частицы умерших тел придется из сидерических далей, из теллурических глубин... Для Федорова здесь вопрос стоит именно о собирании и сочетании частиц, складывании разложившегося („сложить в тела отцов, какие они имели при своей кончине")...  Он  и  вообще хочет космический организм перестроить или обратить в механизм. И ожидает, что  от такого обращения и рационализации мир  оживет и воскреснет, станет безсмертным. „Обращая влияние земной массы в сознательный труд, объединенный род человеческий даст  земной силе, управляемой разумом и чувством, следовательно силе живоносной, преобладание над слепыми силами других небесных тел и соединит их в одном  живоноснсм деле воскресения"... Тогда и откроется „трудовой рай"... Сила — от знания и от сознания. Сила — от разума. Смерть от природы, жизнь  от сознания, сознания человеческого. И воскрешение есть дело человеческое, дело науки и дело искусства. Воскрешаются умершие естественными силами, теми же силами природы, только повороченными к новым целям. „Человек ни уничтожить, ни создать ничего не может, а может  лишь превращать и возсоздавать"... Федоров имел в виду, прежде всего, обращение естественной и стихийной силы рождения, „превращение рождения в воскрешение", использование эротической энергии  рождающего пола для возстановления родовой полноты. К рождению Федоров относится с брезгливой стыдливостью и гнушением. „Природному размножению в христианстве соответствует,  в отрицательном смысле, — целомудрие, т. е отрицание рождения, а в положительном — всеобщее воскрешение, т. е. воспроизведение из того излишка, который тратится на родотворение и из праха, произведенного разрушительной борьбой, прежде живших поколений"... В этом странном религиозно-техническом проекте хозяйство, техника, магия, эротика, искусство сочетаются в некий прелестный и жуткий синтез. И Соловьев имел повод спросит, не будет ли это „оживлением трупов "? Есть у Федорова несомненный привкус какой то некромантии ... И нужно  еще раз подчеркнуть: Федоров всегда предпочитает  сделанное — рожденному, и искусственно естественному... Своеобразие религиозного построения  Федорова не в том, что  созерцательному или аскетическому христианству он противопоставляет „деятельное"... Он идет много  дальше. Божественному действию он противопоставляет человеческое. Он благодати противопоставляет  труд . Одно вместо другого. Мир замкнут в себе... „Знанием вещества и его сил возстановленные, прошедшие поколения, способные уже возсозидать  свое тело из элементарных стихий, населят миры и уничтожат их рознь... Земля станет первою звездою на небе, движимою не слепою силою падения, а разумом, возстановляющим и  предупреждающим падение и смерть. Не будет ничего дальнего, когда в совокупности миров мы увидим  совокупность всех прошедших поколений. Все будет родное, а не чужое... Этот день будет дивный, чудный, но н е чудесный, ибо воскрешение будет делом не чуда, а  знания и общего труда"..- С этим гуманистическим активизмом у Федорова связано условное понимание эсхатологических пророчеств Библии, как предупреждений и предостережений,
обращенных педагогически к воображению и воле людей. Они говорят только о том, что случилось бы под условием человеческого  неделания. И для Федорова это, все таки, только некий casus irrealis... Любопытно, что „трансцендентное" воскрешение  силою Божией по Федорову приравнивается  „воскресению суда", воскресению гнева. В жизнь
воскреснуть человек должен и может только собственной или естественной силой... Федоров вдается в исключительность самого крайнего оптимистического пелагианства ... Догмат Богочеловечества в  системе Федорова совсем не раскрыт. „Религия" Федорова есть религия человечества. Это — своеобразный „культ предков", — так настаивает сам  Федоров. И „религия всеобщего предприятия", — опять его  собственное определение ... Учение Федорова есть своеобразная форма религиозного позитивизма, утонченная  форма „позитивной религии". И, строго говоря, ничто не изменится, если в нем умолчат о Боге, как многие из продолжателей Федорова теперь и поступают)... Говорят, Федоров был церковным человеком. Но его мировоззрение, „в большинстве своих преподложений", не было христианским вовсе, и с христианским
откровением и опытом резко разногласит. И это скорее идеология, чем действительная вера... „Христос есть воскреситель и христианство есть воскрешение; завершением служения  Христа было воскрешение Лазаря ... Это не случайная обмолвка. Христос и был Федорова только величайшим чудотворцем, которому духи и стихии повинуются. Таинство Креста оставалось -для  него  закрытым, — „и самая  крестная казнь, и смерть Христа  были лишь безсильным мщением  врагов воскрешения и врагов Воскресителя"... Вифания, где воскрешен был Лазарь, для Федорова выше Назарета, и Вифлеема, и самого Иерусалима... У Федоров остается одно прикладное  христианство без основного. Его „проект" нисколько  не выводит за пределы  „слишком человеческого". И не в христианском Откровении источник его вдохновений. Федоров исходит из других  преданий и традиций. Он строит какое-то „новое христианство". Его историческая память своеобразно сужена. Он строит именно нечто новое... И очень характерно, что у Федорова оказывается неожиданно много точек близости и соприкосновения с „Позитивной Политикой" Огюста Конта. Можно думать, не случайно и Влад. Соловьев взялся вновь за чтение Конта в девяностые годы, когда влияние Федорова на его мысль сказывалось так очевидно. В известной его статье о Конте нетрудно распознать прямые намеки на Федорова... Соловьев выделяет у Конта мотив воскресения. „Конт не высказывает прямо этой мысли, но кто с добросовестным вниманием прочтет все четыре тома ero Politique positive, тот должен будет признаться, что никто из  знаменитых в мире философов не подходил так близко к задаче воскресения мертвых, как именно Август Конт"...  И, кстати заметить, вряд-ли случайно Соловьев называет здесь воскресение „задачею"... Мысль Конта, действительно, всегда обращена или поворочена к предкам.И „позитивный культ" есть именно культ предков, прежде  всего. О погребении и о кладбище Конт размышлял с таким же вниманием и настойчивостью, как и Федоров. Общественный культ в „религии человечества" и прикрепляется к священным некрополям ... Прямо Конт говорит только об „идеальном воскресении", — в памяти или вечном памятовании, в культе умерших, всего  больше — в единодушии и единомыслии сменяющих поколений с отошедшими. Но подразумевает он при этом нечто большее. Он думает все время об оживляющей силе любви ... „Великое Сушество и состоит прежде всего, из усопших, из предков. И через них  Великое Существо и действует  в истории еще становящегося человечества. Усопшие властвуют над  живыми тройною силою примера, давности, предания. И ряд предков важнее  толпы современников. В том  залог поступания, чтобы власть усопших усиливалась. Непрерывность в предании и времени даже важнее солидарности и согласия среди живущих... У Конта очень силен этот пафос исторической „непрерывности", потребность интегрировать всю полноту пережитой истории в действительное единство. В позитивном „культе предков", в этой " идеализации" и „адорации" отошедших сказывается самая острая  потребность встретится и быть с  умершими, как с живыми, — потребность преодолеть этот  тягостный разрыв между сменяющимися поколениями, остановить мгновение, остановить самое время. И последнее „таинство" позитивного культа есть обряд ,,включения" или „инкорпорации", т.е.  торжественного причтения усопших к благородному  сонму предков, к составу „Человечества"...  С Контом у Федорова прежде всего тема общая. И тот же дух притязаемой „научности", такой  же натурализм или „физицизм". Федоров идет дальше Конта, у него много своего. Но ,,тип" мировоззрения у них одинакий... Есть и другие точки  сходства между ними. Теория брака у Конта очень напоминает замысел Федорова „обращать" эротическую энергию, и еще больше напоминает Конта Соловьев (разумею его „Смысл любви"). Мысль Федорова  организовать в постоянный „вселенский собор"  представителей духовенства, науки и искусства имеет  много параллелей в проектах Конта и еще Сен-Симона... Много общего у Федорова и  с  Фурье, с его „мистическим позитивизмом", где так причудливо перемешаны мотивы Дидро и Ретифа. Роднит их греза о возрождении природы и воскресении умерших, при том  именно  чрез сознательную регуляцию природы. И, подобно  Фурье,  Федоров ставил и положительно решал „небесно переселенческий вопрос",—„вознесение воскрешенных поколений на небесные миры или земли, которые и будут... возсозидаемы и управляемы вознесенными на них поколениями воскрешенных". Но на тему о ,,родстве" Федоров с Фурье резко расходится ... Мировозрение Федорова сложилось под французскими влияниями, немецкой философии он не любил. Из французского утопизма отчасти у него и самый пафос  социального строительства и ,,дела". И все его размышления о "не-родственном" состоянии мира очень близко напоминают учения французских  позитивистов  и социалистов об „анархии", (у Ог. Конта), об оскудении „братства" (у Сен-Симона), о „раздроблении" жизни (у Фурье).  Самоутверждению личности во всех этих систеиах  противопоставляется начало общения и братства, начало согласия и совместного труда. Роднит с ними Федорова и его пафос родовой  полноты и цельности, — под другими именами он говорит всегда именно о „Человечестве"... В частности, у самого Фурье и в фурьеризме были очень сильные связи с давней магической традицией. Эти магические традиции вновь оживают и у Федорова... Он и остается до конца в этом безысходном кругу магического
и технического натурализма, этого чудотворчества разума и сознания („психократия").  В его  мировоззрении не остается места для свободного вдохновения и творчества, нет места и для умного делания, для духовной жизни, и молитвенныхх восхождений. О таинствах говорит он как то двояко. И магия „всеобщего предприятия" для него реальнее Святейщей Евхаристии...  Все мировоззрение Федорова  поражено неисцельным практицизмом, под  именем „трудового сознания" он проповедует самый насильнический утилитаризм Личность подчиняется „проекту". Он  и сам проговаривается о „тягле" своего принудительного религиозно-магического„проекта". Под именем свободы он разумеет тоже только  труд, — своими руками... В  системе Федорова душно, сколько бы он ни говорил о небесных просторах и переселениях по звездам. В ней чувствуется зачарованность  смертью... У Федорова много ярких и немало верных мыслей, и много чутких догадок и наблюдений. Это был больше упрямый, чем смелый мыслитель. В критике и в своих исканиях Федоров часто бывает прав. И прежде всего, был он прав в этом требовании „делового слова" в этой жажде христианского  дела. Но и эта  правда изнутри обезсилена гуманистической самоуверенностью ... „Дело" он измыслил  себе соблазнительное и напрасное...  И  блеск мечты не  есть  пламень благодати...

13. Религиозный возврат был  вместе и  философским  пробуждением... Это — очень характерный и значительный факт русского  недавнего развития... Далеко не всегда то бывало возвращение к истинной вере, не всегда в Церковь, даже не всегда и в христианство. Иногда то бывало только искание и тревога. Томления было больше, чем верности... Однако, во всяком случае, предельные вопросы бытия и действия с какой то неудержимой силою вдвигались тогда в  поле  сердечного и умного внимания. Это мы узнаем  теперь  по письмам, дневникам, воспоминаниям людей тех поколений. Это сказывалось и в литературе, в лирике. Достаточно назвать имя Льва Толстого (срв.  его „Исповедь").. Влад. Соловьев не был одинок в своей борьбе  за философию. В ряд с ним нужно поставить немало других и значительных имен ... Чичерин, Кавелин, П. Бакунин, Страхов, Дебольский, Козлов,  Лопатин, братья Трубецкие. По разному, и часто в споре, они все делали одно и то же нераздельное философское дело... То были опыты творческого усвоения, претворения и преодоления великих исторических систем филофии, немецкого идеализма прежде всего, отчасти и философского  спиритуализма, в типе Лейбница, и  даже утопического  позитивизма (срв.  влияние Фурье у Козлова). Это была отличная школа мысли, и в ней закалилась не только сила, но и смелость русского умозрения.  И настойчивая философская проповедь преодолела, наконец, и общественное равнодушие, противление и упрямство. В  80-х годах эта проповедь  становится совсем открытой и получает размах почти что общественнного движения. В этом  отношении особенно  показательна история Московского Психологического общества и образ его долголетнего председателя, Н. Я. Грота. Его удачно называли в некрологах „философским скитальцем". Он так и прожил всю жизнь в смене мировоззрений, в тревоге и почти суете около этих предельных вопросов. Но у него была несравненная искренность безкорыстного искателя…  Очень интересно пересматривать, год за годом, эти желтоватые книжки „Вопросов философии и психологии", журнала,  издаваемого Психологическим обществом (с 1891 г.), и в них перечитывать также и протоколы собраний Общества. Внимательный читатель и по этим сухим, часто намеренно высушенным, отчетам сумеет проследить историю нарстающей мысли или философского пробуждения, историю этого сдвига или возврата к  идеализму... Здесь Соловьев читал „Об упадке средневекового мировоззрения", и Лев - „Что такое искусство"... Умозрительный прилив в конце прошлого века не был внезапным, он долго подготовлялся в тиши... И к концу века философская среда  уже сложилась. Философия становится темой  общественного внимания. И в связи с этим новым подъемом оживает и интерес к родному  философскому прошлому, к философскому  родству... Так  начинается  третий  период в истории русской философии, скорее оборванный, чем замкнутый социальной  катастрофой…


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования