Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Георгий Флоровский. Пути русского богословия [гл. V. -Борьба за богословие. Продолжение.] [история Церкви]


6. О русском библейском переводе открыто заговорили впервые в 1816-м году. Голицын, как президент Российского Библейского обшества, получил Высочайшее изустное повеление, "дабы предложил Святейшему Синоду искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия, на коем книги свящ. писания у нас издаются". Предполагалось при этом, что новый перевод будет издаваться со славянским текстом совокупно, как еще раньше уже было выпущено послание к Римлянам, с дозволения Синода (имелась в виду книга архиепископа Мефодия Смирнова, перевод и толкование; первое издание еще в 1794 г., третье в 1815) „Само собою разумеется, что церковное употребление славянского текста долженствует остаться неприкосновенным"... Российский перевод назначался только для приватного употребления, для чтения дома... Голицын в оправдание предположенного перевода на современный язык ссылался, между прочим, и на то, что в подобных изъясненным здесь обстоятельствах в церкви греческой патриаршею грамотою одобрено народу чтение священного писания Нового Завета на новейшем греческом наречии, вместо древнего (самая грамота патр. Кирилла была припечатана в отчете Р. Библейского общества еще за 1814-ый год)... Синод не принял на себя руководства библейским переводом и не взял за него ответственности на себя, — может быть, такой образ действий был и подсказан свыше... Перевод был отдан в ведение Комиссии духовных училищ, которой надлежано избрать надежных переводчиков в местной Духовной Академии. Издан перевод должен был быть от Р. Библейского общества... Перевод был поставлен под охрану Высочайшего имени. Замысел принадлежал самому Государю, или был ему приписан. „Не токмо одобряет все споспешествующее сему спасительному делу, но и одушевляет деятельность Общества внушениями собственного сердца. Он сам снимает печать невразумительного наречия, заграждавшую доныне от многих из Россиян евангелие Иисусово, и открывает сию книгу для самых младенцев народа, от которых не ее назначение, но единственно мрак времен закрыл оную". Правду сказать, „невразумительное наречие" закрывало Библию не столько от народа, сколько именно от высшего круга, от самого императора, прежде всего, — он сам привык читать Новый Завет по французски (в известном переводе Де-Саси), и не изменил этой привычки и с изданием „российского" перевода... Ведение перевода от Комиссии духовных училищ было поручено Филарету, тогда архимандриту и ректору С. Петербургской Академии, и он имел избрать переводчиков по своему усмотрению. Считалось, что перевод производится при Академии. Филарет сам взял на себя Евангелие от Иоанна. От Матфея переводил Павский, от Марка архим. Поликарп (Гайтанников), тогда ректор С. Петербургской семинарии, а вскоре и Московской Академии, и от Луки архим. Моисей (Антипов-Платонов), ректор Киевской семинарии, а потом и Академии, бывший пред тем баккалавром в С. Петербурге, впоследствии Экзарх Грузии. Работа отдельных сотрудников пересматривалась и сверялась в особом комитете из членов Библейского общества, — в нем участвовали митр. Михаил (Десницкий), впосл. митрополит С. Петербургский, Серафим (Глоголевский), тоже будущий митрополит, Филарет, Лабзин, В. М. Попов, директор департамента в „двойном министерстве" и секретарь Библейского общества, человек крайних мистических взглядов, переводчик Линдля и Госнера, член кружка Татариновой, окончивший жизнь свою в Зилантовом монастыре в Казани, как заточенный „кроткий изувер", как его остроумно называет Вигель. Этот неожиданно пестрый состав наблюдающего комитета очень характерен... Правила для перевода были составлены Филаретом, это сразу чувствуется уже в их стиле. Переводить надлежало с греческого, как первоначального, преимущественно пред славянским, с тем, чтобы в переводе удерживать или употреблять слова славянские,"есть ли они ближе руских подходят к греческим, не производя в речи темноты или нестройности", или если соответственные русские „не принадлежат к чистому книжному языку".В переводе всего важнее точность, затем ясность, наконец чистота. Очень характерны некоторые стилистические директивы. „Величие священного писания состоит в силе, а не в блеске слов;из сего следует, что не должно слишком привязываться к славянским словам и выражениям, ради мнимой их важности". Еще важнее другое замечание. „Тщательно наблюдать должно дух речи, дабы разговор перелагать слогом разговорным, повествование повествовательным, и так далее"... Эти положения литературным „архаистам" показались дурной стилистической ересью, и это был один из решающих моментов взволнованного „возстания" или интриги против русской Библии в 20-х годах ...Русское Евангелие было закончено и выпущено в 1819-м году, и весь Новый Завет уже в 1820-м...Сразу же был начат русский перевод и Ветхого Завета. Прежде всего была переведена Псалтырь и выпущена отдельно, — один российский текст, без славянского, — в январе 1822-го года. В то же время началась работа над Пятокнижием. Филарет в своих „Записках на книгу Бытия" (первое издание уже в 1816 г.) всюду дает библейский текст в русском переводе, с еврейского. К переводческим работам были привлечены и вновь открытые Академии, Московская и Киевская, также и некоторые семинарии. Сразу же встал трудный и сложный вопрос о соотношении еврейского и греческого текстов, о достоинстве и достоинствах перевода Семидесяти, о значении Масоретских чтений, — и эти вопросы обострялись тем, что всякое отступление от Семидесяти означало практически и расхождение со славянской Библией, остававшейся в богослужебном употреблении,а потому нуждалось в нарочитых оправданиях и оговорках. Для начала вопрос был решен слишком просто. В основу был положен еврейский (масоретский) текст, как "подлинный",а в объяснение расхождений со славянской Библией было составлено особое предисловие, убедительное и для незнающих древних языков. Составил его Филарет, и подписано оно было митр. Михаилом,митр. Серафимом,тогда ещеМосковским,и самымФиларетом, тогда архиепископом Ярославским... Окончательная корректура Пятокнижия была поручена о. Герасиму Павскому. Печатание и было закончено в 1825-м году, но — по изменившимся обстоятельствам — издание не только не было выпущено в свет, но было арестовано и вскоре сожжено. Cамое библейское дело было остановлено и Библейское общество закрыто и запрещено... Этот злополучный финал библейского начинания требует объяснения... Русский перевод Библии в общем привлек к себе внимание и сочувствие. Вслух и открыто было сказано и написано много похвальных, пылких, восторженных слов.Не все они были искренними, было очень много оффициальной риторики и прямой лести. Но немало было сказано и слов от самого сердца и с полным убеждением. Издание русской Библии отвечало несомненной потребности, утоляло действительный „глад слышания слова Божия", как выражался Филарет. И, вспомним, еще ведь Тихон Задонский прямо говорил о необходимости русского перевода... Перевод Российского Библейского общества не был безупречен, конечно. Но трудности и погрешности перевода были таковы, что исправить их можно было только чрез гласное обсуждение и широкое сотрудничество, а никак не чрез испуг, запрет или подозрение...Строго говоря, подлинным предметом тревог и нападения был князь Голицын,„мирской человек в еретическом платье",а не русская Библия...В окончательном „возстании" против Библейского общества и дела соединились люди, вряд ли очень близкие или похожие один на другого по душевному складу и стилю ...Идеология всей анти – библейской интриги принадлежит двоим, — архимандриту Фотию и адмиралу Шишкову.Здесь было собственно две разных идеологии... Архимандрит Фотий (в миру Петр Спасский, 1792—1838) очень типичен для своей взбаломученной и смутной эпохи ,для всей этой тогдашней подозрительной неразберихи. Изуверный обличитель мистических и прочих зловерных происков,Фотий был при этом человек того же психического склада, что и его противники, и страдал тем же экстатическим недугом. Фотий написал впоследствии свою автобиографию, — оченьубедительный и очень жуткий автопортрет. Пред нами экстатик и визионер, почти что вовсе потерявший чувство церковноканонических реальностей, и тем более притязательный, совсем не смиренный. Это образ самозванного харизматика, очень самомнительного и навязчивого, всегда создающего вокруг себя атмосферу какого-то изолирующего возбуждения. Это типический образ прелести, страшный закоулок или тупик ложного аскетизма, Фотий весь в душевности, весь во впечатлениях и переживаниях, у него нет ни духовной перспективы, ни подлинной глубины, ни созерцательного размаха.Он весь в испуге и в страхах, — он прячется, боится гласности, — и если наступает, то именно с перепуга. В этом ответ на трудный вопрос о его искренности.Нет, он не был нечестным лицемером, он целен в своих действиях и разоблачениях, — он возставал на Библейское общество в действительной уверенности, что борется с самим Велиаром („архангельское подвизание"). Но для такого типа изуверов, действительно, характерно это своеобразное самомнение, самочувствие пророка, призванного или посланного,самочувствие чрезвычайной миссии или посольства, некий экстатический эгоцентризм. Скорее можно говорить об одержимости, чем о лицемерии. Во всяком случае,всего менее слышится в неистовых воззваниях и выкриках Фотия голос церковной старины или древнего предания. Он для этого слишком мало знал, с отеческими и даже аскетическими творениями был мало знаком, и на них почти не ссылается. „Святых отец не имею", писал он сам, — „одну св. Библию имею и оную читаю". В этом отношении Фотий не отступает от привычек тогдашнего „библейского"времени.Фотий не был и строгим ревнителем или хранителем церковных обычаев и преданий. Он любил все делать по-своему, потому и ссорился постоянно с церковными властями. Аргументирует он обычно от личных прозрений и вдохновений, видений, явлений, снов. Фотий был не столько суеверен, сколько был изувер...Фотий учился в Петербурской академии, „под тонким взором архим. Филарета", — и не доучился, по болезни. Это был какой-то пароксизм страхов и душевное изнеможение. Фотий смутился и разбился о тогдашний общественный мистицизм. Юнга-Штиллинга слишком много читали многие в Академии, ядовитые книги этого враля и богоотступника. „В академии было позволено читать вновь вышедшие сочинения, както: Штиллинга, Эккартсгаузена и прочие романические и вольномысленные книги... Выходили споры о тысячелетнем царстовании на земли Христа, о вечности мучений и других вещах духовных; некоторые любили уклонение от Св. Писания, а другие таинственность везде находить.Святых отцов не давали читать из академической библиотеки, ибо никто совета не подавали примера.Толковникина Св. Писание были рекомендованы и выдаваемы немецкие и прочие иноверные, более ко вреду,нежели на всеполезные"... Фотий растерялся в такой обстановке. Однако, не малому и научился здесь, за тот год с небольшим, что пробыл в Академии. Вряд ли не здесь именно научился и приучился он „таинственность всюду находить". И вряд ли не здесь заразился этой тогдашней болезненной модой толковать Апокалипсис, и по апокалиптическим текстам, как по знакам, разгадывать современность, — и когда его действительные или воображаемые враги вычитывали оттуда Тысящелетнее царствие, он всюду разгадывал Антихриста. „Теперь дрова уже подкладены, и огнь подкладывается"... Выйдя из Академии, Фотий поступил учителем в Невское училище и был здесь под смотрением ректора Иннокентия. В 1817-м году Фотий принял монашеское пострижение и сразу же был определен законоучителем в 2- ой кадетский корпус. Поле наблюдений расширилось, Фотий продолжал собирать обличительные материалы, — перечитывал и обозревал зловерные книги, вновь печатанные, „и особенно явно и сокровенно революционные и злодейские". Подбор и перечень оказался у него довольно пестрым и безпорядочным. Сюда входили и книги материалисма английского, и книги сквернословия французского, масонские и магические, немецкие философские, волшебской Бем, Штиллинг и подобные „книги бесовские", „революционные, злыя", „худыя, масонские", „масон-еретик" Фенелон и „скверная жена французская" Гионша, и прочие, „излагающие учение методистов и квиетистов, т. е. же того якобинства и философии личиною христианства закрытые"... К „новоученым" духовным лицам у Фотия навсегда осталось глубокое недоверие: „не было даже ни единого сотрудника к тому годного, всяк был готов продать истину". На этом фоне является затем и русская Библия... Сперва Фотий действовал против действительных масонов, — как сам он говорит, „действовал с опасностию жизни против Сионского Вестника, Лабзина, лож масонских и ересей, старался ход расколов их остановить". Во многом Фотий был прав, но отзывался он на все соблазны в каком-то истерическом надрыве, и потому скорее раздражал, чем убеждал. И была у него какая-то экстатическая мнительность, искажавшая и верные наблюдения примесью воображаемых и незримых черт. Митр. Михаил поручил Иннокентию успокоить Фотия. Иннокентий вряд ли не разволновал его еще более своими собственными горькими речами о сетях бесовских. Фотий впоследствии написал „Житие" Иннокентия, которого считал своим учителем, — но в нем он стилизовал действительного Иннокентия под самого себя или под свой воображенный идеал. Иннокентий был в действительности много тоньше и глубже, хотя и не было у него достаточно самообладания и териения.Фотия вскоре нашли слишком шумным для столицы, и его услали в Новгородское удаление, настоятелем сперва в Деревяницкий монастырь, затем в Сковородский, наконец и в Юрьев архимандритом. К этому именно времени и относится знакомство и сближение Фотия с графиней А. А. Орловой, — этот решительный факт его жизни. Неожиданным образом, именно в эти же годы и через „графиню Анну" Фотий сближается и с князем Голицыным.Сохранились их письма, они имеют сердечный и задушевный характер. Фотий в своей „автобиографии" вспоминает о долгих и длинных беседах своих с Голицыным, у Орловой, иногда даже до девяти часов кряду, и подчеркивает,что Голицын горячо полюбил его и был готов исполнить любую его просьбу. По подлинным письмам Голицына мы можем судить, что Фотий не преувеличивал. И он сумел примирить на время Голицына и митр. Серафима. Голицын увлекался Фотием как Златоустом и „юным старцем" (Фотию было тогда с небольшим только 30). И Фотий не скрывал своих дружеских чувств:„А ты и я — два,как тело и душа, как ум и сердце; одно мы, ибо Христос посреде нас"...„Возстание" вспыхнуло в 1824-м году. Фаларет так вспоминал о нем.„Возстание против министерства духовных дел и против Библейского общества и перевода священных книг образовали люди,водимые личными видами, которые чтобы увлечь за собою других добронамерных, употребляли не только изысканные и преувеличенные подозрения, но и выдумки и клеветы"...Нет нужды много говорить об участии в этой интриге Аракчеева. Для него это был сходный повод и средство удалить о твласти и правительственного влияния соперника, сильного личной связью с Государем...Предлогоми поводом к решительным действиям был взят русский перевод книги Госнера „О Евангелии от Матфея"(в немецком подлиннике книга называлась: Geist desLebens und der Lehre Jesu Christi, in Betrachtungen und Bemerkungen ueber das ganze Neue Testament, I Bd., MatthausundMarcus). Это был только повод, так как самая книга ничем не выделялась из ряда многочисленных тогдашних назидательно-пиетических изданий. Фотий несколько раз писал Государю об опасности, вполне в лихорадочном стиле. Он писал в сознании и убеждении, что послан и посвящен во свидетельство, на защиту осажденной Церкви и отечества.В Вербное воскресенье был послан к нему Ангел Божий, — предстал ему во время сна, имел в руке книгу разгнутую, а по ней было сверху начертано вряд :„сия книга составлена для революции и теперь намерение ее революция". Оказалось, то было „Воззвание к человекам о последовании внутреннему влечению Духа Христова" (перевод с французского, вышел еще в 1820-м году; переводчик, И. И. Ястребцов, служил в Комиссии духовных училищ, правителем дел). „Весть к отступлению о тверы Христовой и к перемене гражданского порядка по всем частям", так Фотий определяет основную идею этой лукавой и нечестивой книжицы...„Революция" была единственным доводом, которым еще можно было поколебать „двойное министерство" в глазах Александра I, — Фотий прямо об этом говорит: „на него таковое политическое действиеи умышление больше имело влияния, нежели самое благо Церкви всей"...В религиозном отношении Александр был вряд ли не радикальнее самого Голицына...Фотий свидетельствовал. „Пребывая в сем граде полтора месяца, я вслед за Госнером тайно назирал и узнал, что он для приуготовления революции умы вызван учить и всячески так огражден, что никто не смеет его и коснуться:он вызван потому, что из нашего духовенства правоверного никого не нашлось способного к умыслам"...Письма Фотия заинтересовали Государя именно своим истерическим апокалиптизмом. Потому и захотел он видеть Фотия лично. Перед тем был у него митр. Серафим ...После аудиенции у Государя Фотий дважды встречается с Голицыным, и на втором свидании его проклинает...„Фотий стоит у св. икон: горит свеща, святыя тайны Христовыпредстоят, Библия раскрыта (Иерем. XXIII глава). Входит князь и образом яко зверь рысь является (Иерем.гл. V, ст. 6); протягивает руку для благословения. Но Фотий ему не давая благословения, говорит тако: в книге „Таинство креста" под твоим надзором напечатано: духовенство есть зверь, а я Фотий из числа духовенства есмь иерей Божий, то благословить тебя не хощу, да тебе и не нужно оно (дал ему прочитать Иерем. гл. XXIII). Но кн.Голицын не хотел и убежал, но Фотий в след растворенной двери закричал: если не покаешься, то попадешь в ад".,..Так разсказывает сам Фотий. Шишков в своих „Записках" прибавляет: „Фотий в след ему кричал: анафема и да будешь проклят"...В этот же день был дан рескрипт о высылке Госнера заграницу и о сожжении русского перевода его книги рукою палача, с тем чтобы переводчики и цензора были преданы суду...Фотий очень боялся гнева царева за свою дерзкую анафему, но продолжал посылать во дворец свои воззвания, — одно с изложением как „плана разорения России", так и „способа оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо". Вопрос о Библейском обществе здесь был поставлен со всей остротою. „Библейское общество уничтожить под тем предлогом, что уже много напечатано Библий, и оно теперь не нужно"...Министерство духовных дел упразднить, а другие два отнять от настоящей особы...Кошелева отдалить, Госнера выгнать, Фесслера изгнать и методистов выгнать, хотя главных...И Фотий снова ссылается на вдохновение. „Провидение Божие теперь ничего более делать не открыло. Повеление Божие я возвестил: исполнить же в Тебе состоит. От 1812 года до сего 1824-го ровно 12лет. Бог победил видимого Наполеона, вторгшегося в Россию. Да победит Он духовного Наполеона лицем твоим"...В ближайшие дни затем Фотий и еще не раз писал и пересылал свои взбудораженные „хартии" к Государю. „Тайна беззакония великая, страшная деется, я и открываю тебе, о, "сильный крепостию и духом Божиим"...Цель была достигнута. 15-го мая 1824-го года Голицын был уволен, „сугубое министерство" упразднено и разделено по прежнему. Впрочем, Голицын не впал при этом в немилость, и личного влияния не потерял, даже и послесмерти Александра. Министром отделенного министерстванародного просвещения был определен престарелый адмирал Шишков, — „вырыли из забвения полумертвого Шишкова" И Шишков, хотя уже и не был министром духовных дел, по инерции продолжал политику„сугубого министерства", только с обратного конца, и настойчиво вмешивался в дела Синода... Религиозные воззрения самого Шишкова не отличались большой определенностью. Это был сдержанный вольнодумец ХVIII-го века,ограничивавший свой рационализм только народно-политическими сооображениями. Даже по свидетельству лиц, к нему расположенных и близких, был он причастен „мнений, подходящих близко, если не совершенно следующих социнианству".Фотийо нем выражается уклончиво: „Церкви православной ревнитель, поколику имел сведения"...Фотий хорошо знал, что эти „сведения" были очень скудными, и относились больше к положению Церкви в государстве, где она призвана быть опорой и оплотом против мятежа и революции... Однако, по Библейскому делу у Шишкова было свое и очень твердое мнение. Для него самая мысль о переводе Библии представлялась злейшей ересью, — но это была, прежде всего, „литературная ересь" (по остроумному замечанию Свербеева) Ибо Шишков отрицал самое существование русского языка,— „как будто бы некий особый", говорил он в недоумении. „У нас славянский и русский язык один и тот же, он различается только на высокий и простой", — это была основная религиозно-филологическая теза Шишкова. Литературный или разговорный русский язык, в его представлении и понимании, есть „только простонародное наречие" единого славено-русского языка.„Что ж такое русский язык отдельно от славянского? Мечта, загадка!.. Не странно ли утверждать существование языка, в котором нет ни единого слова"... Ибо словарь в обоих стилях или „наречиях" один и тот же. „Мы не иное что под славенским языком разумеем, как тот язык, который выше разговорного и которому, следственно, не иначе можно научиться, как и зчтения книг;оне сть высокий, ученый ,,книжный язык".В последнем счете Шишков различает два языка: „языкверы"и „язык страстей", — или „язык Церкви" и „язык театра". Бибблейский перевод и представлялся Шишкову„перекладкою" Слова Божия с наречия высокого и важного на этот низкий стиль, на этот язык театра и страстей. Это было умышленным умалением священного достоинства Библии, думал он. Отсюда именно все его хлопоты „о наблюдении православия в слоге". И к тому же перевод был сделан небрежно („был брошен нескольким студентам академии, с приказанием сделать оный как можно скорее"). Отступление русского перевода от славянского наводит тень на этот привычный и освященный церковныму потреблением текст, внушает к нему недоверие. „Гордость какого-нибудь монаха или хвастуна ученого скажет: так по-еврейски. Да кто меня уверит, что он знает всю силу еврейского толь мало известного языка, на котором писано сие в толь отдаленные веки". Он имел в виду при этом вряд ли не самого Филарета... Довольно часто Шишков выражается так, точно именно славянский язык был оригинальным языком Свящ.Писания: „как же дерзнуть на перемену слов, почитаемых исшедшими из уст Божиих"...В этих религиозно-филологических разсуждениях Шишков был не один. Любопытно, что вполне отрицательно к русскому переводу отнесся и Сперанский, и по схожим мотивам. Язык и ему показался „простонародным", не столь выразительным и точным. Не лучше ли было бы приучить всех к славянскому языку?..Дочери Сперанский советовал в трудных случаях обращаться к посредстау английского перевода, но не русского. Подобным образом разсуждали и многие другие (срв., напр.,у барона Штейнгеля, декабриста, о русской Библии: „подрывает доверие к одной из священных книг, чтомых в Церкви")...Особый умысел Шишков открыл еще в том, что к выпуску был приготовлен отдельный том Пятокнижия Моисеева, „отдельно от книг пророческих".В действительности, это был первый том полной русской Библии, предназначенный к выпуску прежде томов последующих, для скорости. Шишков догадывался, — не с тем ли это задумано и сделано, чтобы подтолкнуть простой народ к совращению в ересь молоканскую или просто в иудейство. Как бы не понял кто об рядового закона Моисеева в буквальном смысле, в частности установление субботы,— не следует ли оговорить, что все это только прообразы и прошедшия тени... С поддержкой митр. Серафима Шишкову удалось добиться, чтобы это русское Пятокнижие было сожжено, на кирпичных заводах Невской лавры. Впоследствии и Филарет Киевский с содроганием и ужасом вспоминал об этом истреблении Священных книг... Шишков не видел никакой нужды распространять Библию среди мирян и в народе, — „может ли мнимая надобность сия, уронив важность Св. Писаний, производитьиное,какне ереси и расколы" ... Не унизительно ли будет для Библейского достоинства иметь Писание в домах... „Что же из этого последует?.. Употребится страшный капитал на то, чтобы Евангелие, выносимое с такой торжественностью, потеряло важность свою, было измарано,изодрано,валялось под лавками,служило обверткою каких-нибудь домашних вешей, и не действовало более ни над умами, ни над сердцами человеческими". И даже еще решительнее: „чтение священных книг состоит в том, чтобы истребить правоверие, возмутить отечество и произвести в нем междоусобия и бунты". Шишков верил,что Библейское общество и Революция есть одно ... Вполне последовательно, Шишков возражал и против перевода на другие языки: татарский. турецкий, — кто же поручится за верность перевода... Шишков опасается и толкования Библии.Кто же будет объяснять Писание, когда эти книги станут так распространены и доступны? "Разсееваемые повсюду в великом множестве библии и отдельные книги св.писания, без толкователей и проповедников, какое могут произвести действие. При сем необузданном и, можно сказать, всеобщем наводнении книгами св. писания, где найдут место правила апостольские, творения св. отцов, деяния св  соборов, предания, установления и обычаи церковные,одним словом — все, что доселе служило оплотом православию... Все сие будет смято, попрано и ниспровергнуто"... С той же точки зрения Шишков усматривал злостное покушение в издании „Катихизиса", — к чему было так много экземпляров печатать, как не для распространения нечистой веры(отпечатано было всего18 000 экз.)...Всего больше Шишкова пугал здесь опять таки русский язык. "Неприлично таковым молитвам, как Верую во единого Бога и Отче наш, быть в  духовных книгах переложеннымна простонародное наречие".Катихизис, составленный Филаретом, (первоначально поручение дано было митр. Михаилу) был выпущен с одобрения Синода и по Высочайшему повелению в 1823-м году. В конце 1824-го, „по отношению министра Просвещения", и под прикрытием Высочайшого имени, Катихизис был изъят из продажи. Кстати и тексты Писания были приведены в Катихизисе по русски. Против этого изъятия Катихизиса сразу же заявил протест Филарет, и открыто поставил вопрос о православии. „Если сомнительно православие катихизиса, столь торжественно утвержденного Святейшим Синодом, то не сомнительно ли будет православие самого Святейшого Синода"... Митр. Серафим в своем ответе Филарету настаивал, что вопрос о православии не подымался, и о православии никакого сомнения и спору нет. Остановлен де катихизис только из за языка текстов и „молитв". И Серафим продолжает, но не без двоящихся мыслей. „Вы спросите, почему русский язык не должен иметь места в катихизисе, а наипаче кратком, который предназначен для малых детей, незнакомых вовсе с славянским языком, а потому неспособным понимать истин веры, которые излагаются им на языке сем, тогда как он, т. е. русский язык, доселе удерживается в священных книгах Нового Завета и в Псалмах. На сей и на многие другие вопросы, которые по сему случаю сделать можно, я удовлетворительно ответствовать Вам никак не могу. Надеюсь, что время объяснит нам то, что теперь нам кажется темно. А время сие скоро, по моему мнению, настанет"... Этот ответ мог означать и то, что к новому ходу дел Серафим лично и активно непричастен, и то, что кажущаяся непоследовательность будет вскоре устранена распространением запрета и на русский Новый Завет, и на самое Библейское Общество. Во всяком случае, Серафим говорил прямую неправду, отрицая, что ставился вопрос о православии Катихизиса. Фотий прямо и открыто обзывал его еретическим, сравнивал его с „канавной водой", и противопоставлял Катихизису давнее „Православное Исповедание". Кстати, именно в это время „Православное Исповедание" было переведено вновь, под смотрением лично близкого к Фотию князя С. А. Ширинского Шихматова (вскоре иеромонаха Аникиты), — однако, перевод был остановлен духовно-цензурным комитетом, по заключению о. Гер. Павского. Если и не оффициально, то оффициозно и Катихизис был подвергнут разбору, — кажется, этот разбор был поручен прот. И. С. Кочетову, тогда законоучителю Царскосельского лицея (1790—1854, из магистров I–го курса Петербургской академии, был впоследствии настоятелем Петропавловского собора), и заключениебыло дано скорее не впользу катихизиса. Кочетов интересовался больше вопросами языка, чем богословием, и как филолог был членом Российской академии с 1828 года, а потом ординарным академиком (срв.его разсуждение „О пагубных следствиях пристрастия к иностранным языкам", в духе Шишкова, который и ввел его в академию)... Очень критически отнесся к Катихизису и митр. Евгений, вызванный в то время к присутствию в Синоде. Симеон Крылов-Платонов, преемник Филарета в Твери и в Ярославле, называл Катихизис презрительно „книжонкой" и находил в ней неслыханное учение и „нестерпимую дерзость"... Во всяком случае, обращение Катихизиса было возстановлено только в новом издании, после внимательного пересмотра, причем все тексты и цитаты „вместо российского наречия предложены по славянски", и самый язык изложения был нарочито приближен или приспособлен к славянской речи. Изменение в содержании были на этот раз, впрочем,только незначительные...Шишков добивался от имп. Александра запрещения русских переводов и закрытия самого Библейского общества. Одни доводы он сам изобретал, другие ему подсказывались ревнителями, как Магницкий или А. А. Павлов (состоявший тогда за обер прокурорским столом в Синоде, „славный воин 1824-го года, как его называет Фотий) ...С Шишковым заодно действовал и митр. Серафим. Впрочем,  больше под внушением.Человек не смелый, Серафим не имел „достаточной светлости в понятиях", чтобы ответственно разбираться в водоворотах тогдашних слухов, страхов, увлечений, подозрений. Лично он настаивал бы только на удалении „слепотствующего министра". Все дальнейшие выводы были ему подсказаны и даже втеснены. В свое время Серафим учился в Новиковской семинарии, в Библейском обществе был деятельным членом, и в звании Минского архиепископа, и в должности Московского митрополита. В Москве на библейских собраниях он не раз произносил патетические речи. В Петербургон переехал уже в новых настроениях. С Голицыным сразу же разошелся.Ставши, по удалении Голицына от дел, президентом в Библейском обществе, митр. Серафим стал домогаться у имп. Александра упразднения и закрытия библейских обществ вообще,с передачею всех дел, имущества и самого переводческого задания в Синодальное ведомство. Добиться этого удалось очень не скоро,только уже в новое царствование, под свежим впечатлением декабрьских событий, ответственность за которые Шишков уверенно возлагал именно на „мистиков". Однако, даже и в рескрипте о закрытии Библейского общества (от 12 апреля 1826 г.) была очень важная оговорка. „Книги священного писания, от Общества уже напечатанные на славянском и русском языке, равно и на прочих, жителями Империи употребляемых, Я дозволяю продолжать продавать желающим по установленным на них ценам". Даже Николай 1 не был готов следовать за Шишковым. На деле, впрочем, издания Библейского общества были изъяты из обращения, и только попечительные о тюрьмах комитеты продолжали из своих запасов снабжать Новым Заветом в русском переводе ссыльных и заключенных... Любопытно, что Шишкова в 1828-м году заменил в должности „министра Просвещения" князь К. К. Ливен, бывший пред тем попечителем в Дерпте, видный и влиятельный деятель бывшего Библейского общества, от самого его основания. Позже, в 1832-м году, кн. Ливен стал во главе возобновленного немецкого Библейского общества. Князь Ливен принадлежал к секте моравских братьев. „Случалось, что присланный откуда-нибудь чиновник, с важным поручением, застанет его в зале, громко распевающего псалмы перед налоем. Он обернется к нему, выслушает его, но, не отвечая ему, продолжает свою литургию" (Вигель). Конечно, кн. Ливен был немец и протестант, и возстановлено было немецкое Библейское общество. Но ведь министерством он был призван управлять всероссийским ... „Виды правительства" к этому времени, во всяком случае, опять переменились...

7. „Возстание" в 1824-м году было поднято не против Библейского общества только, но против всего „нового порядка". Филарет Московский верно определил смысл этого „возстания" — „обратный ход ко временам схоластическим". И главным защитником „нового порядка" оказался в эти годы именно сам Филарет... Филарет Московский прожил долгую жизнь (1782 — 1867). Буквально: от покоренья Крыма и до „великих реформ". Но был он человеком именно Александровской эпохи... Филарет родился в тихой и глухой Коломне. Он учился в старой дореформенной школе, в которой учили по латыням и по латинским книгам. Впрочем, в Троицкой Лаврской семинарии, где Филарет докончил свое школьное обучение и затем был учителем, дух протестантской схоластики был смягчен и умерен веянием того воцерковленного пиетизма, типическим выразителем которого был митр. Платон (Левшин). Ректор, архим. Евграф (Музалевский Платонов), как вспоминал впоследствии сам Филарет, преподавал по протестантским пособиям,— „задавал списывать отмеченные статьи из Голлазия". Уроки в классе сводились к переводу и объяснению этих списанных статей. „Общие нам с протестантами трактаты, как-то: о Св. Троице, об Искуплении и т. п., пройдены были порядочно; а другие, напр. о Церкви, совсем не были читаны. Образования Евграф не имел стройного, хотя увидел нужду изучать отцов и изучал их". Евграф был представителем переходного поколения. Он любил и увлекался мистическим толкованием Свящ. Писания („Царствие Божие не слове, а в силе заключается"), старался переходить в преподавании на русский язык. Впоследствии он был ректором преобразованной Петербургской академии, но вскоре умер. Филарет не был слишком суров, когда отзывался: „богословию учил нас незрелый учитель по крайней мере с прилежанием". По личным воспоминаниям Филарет к этой „дореформенной" школе относился вполне отрицательно: „что там завидного"... Сам Филарет вынес из школьного обучения блестящее знание древних языков и основательную стилистически-филологическую подготовку. Всем остальным он обязан был собственным дарованиям и самоотверженному трудолюбию. И впоследствии древние языки знал он лучше новых, а по немецки и вовсе не научился. С основанием, в известном смысле, он любил называть самого себя самоучкой... Из тихого Лаврского приюта, обвеянного духом благочестивой мечтательности, новоначальным иноком иеродиакон Филарет в 1809- м году был вызван в Петербург „для усмотрения" и для употребления во вновь образованных духовных училищах. Контраст был слишком резкий, переход был слишком внезапен. Странно показалось Филарету все в Петербурге,— "ход здешних дел весьма для меня непонятен", признавался он тогда же в письмах к отцу. В Синоде его встретили советами читать „Шведенборговы чудеса", учиться по- французски,—повезли смотреть придворный фейерверк и маскарад, чтобы там, буквально „средь шумного бала", представить его синодальному обер-прокурору, кн. Голицыну. На всю жизнь запомнились Филарету эти первые Петербургские впечатления. „Вот торопливо идет по двору какой-то небольшого роста человек, украшенный звездой и лентой, при шпаге, с треугольной шляпой и в чем-то, плащ не плащ, в какой -то шелковой накидке сверх вышитого мундира. Вот взобрался он на хоры, где чинно расположилось духовенство. Вертляво расхаживает он посреди членов Св. Синода, кивает им головой, пожимает их руки, мимоходом запросто молвит словцо тому или другому, — и никто не дивится ни на его наряд, ни на свободное обращение его с ними". Филарет был в первый раз в маскараде тогда, и не видал домино прежде. „Смешен был я тогда в глазах членов Синода", вспоминал он,—„так я и остался чудаком"... Филарета встретили в Петербурге не очень ласково, и не сразу допустили к преподаванию в Академию. Но уже в начале 1812-го года он оказался ректором Академии и архимандритом, с настоятельством в Новгородском Юрьевом монастыре. Он выдвинулся, прежде всего, своим усердием и отличием „в проповедывании Слова Божия", своими „назидательными и красноречивыми поучениями об истинах веры", — как проповедник и стилист, Филарет привлек внимание к себе еще в Троицкой лавре. Действительно, у него был редкий дар и мера слова. Из отечественных проповедников у него чувствуется влияние Платона и еще Анастасия Братановского (+ 1806), — в Петербурге он читал французских проповедников ХVII-го века, Массильона и Бурдалу, Фенелона больше других. Но очень слышится и влияние отеческой проповеди, Златоуста и Григория Богослова, которого Филарет всегда как то особенно любил и ценил. Темы для своих проповедей Филарет выбирал современные,—говорил о дарах и явлениях Духа, о тайне Креста, „о гласе вопиющего в пустыни",— излюбленные темы пиетизма и квиетизма. Нередко проповедовал и в домовой церкви князя Голицына, даже в будни. Ученик и друг Филарета, Григорий (Постников), под конец жизни бывший митрополитом Новгородским, довольно сурово отзывался об этих ранних проповедях. Самому Филарету он писал откровенно, что в этих проповедях „часто видна была заботливость об игривосги в словах, о замысловатости, о выражении другой мысли обиняками, что подлинно могло быть досадным сердцу, ищущему истины прямой и назидательной". Действительно, в первые годы Филарет говорил слишком напряженным и украшенным стилем; позже он стал спокойнее и строже, но навсегдя его язык остался сложным и фразы у него построены всегда точно по контрапункту. Это не умаляет выразительности его проповедей. Даже Герцен признавал за Филаретом этот редкий дар слова: „владел мастерски русским языком, удачно вводя в него церковно-славянский". В этом „мастерстве" языка и первая причина влиятельности его слова, — это было всегда живое слово, и мыслящее слово, вдохновительное размышление вслух. Проповедь у Филарета всегда была благовестием, никогда не бывала только красноречием. И именно к этим ранним Петербургским годам относятся его неподражаемые и образцовые слова в Великий Пяток (1813-го и особенно 1816-го годов)... Более напряженной была в эти годы учено-педогогическая деятельность Филарета. Ему достался тяжкий и суровый искус, — "мне должно было преподавать,что не было мне преподано". И за короткий срок, с 1810 по 1817 год, ему пришлось прочесть и обработать почти полный курс богословских наук, со включением сюда и истолковательного богословия, и церковного права, и древностей церковных. Не удивительно, что жаловался он на крайнее изнурение.Не удивительно и то, что эти первые опыты не всегда были удачны и самостоятельны, и отдают часто разными, слишком еще свежими впечатлениями, — сказать:„влияниями" было все-же бы слишком сильно. Первые книги Филарета: „Начертание церковно - библейской истории" (1816) и „Записки на книгу Бытия"(1816) составлены были по Буддею,и из Буддея взят был и ученый аппарат.Это было совершенно неизбежно при срочной и спешной работе, — нужно было дать студентам учебную книгу и пособие к экзаменам...Профессором Филарет был блестящим и вдохновенным. „Речь внятная; говорил остро, высоко, премудро;но все более к уму, менее же к сердцу. Свободно делал изяснение Св. Писания:какбы все лилось из устего.Привлекал учеников так к слушанию себя, что когда часы кончались ему преподавать, всегда оставалось великое усердие слушать его еще более без ястия и пития. Оставлял он сильные впечатления в уме от учений своих. Всем казалось истинно приятно, совершенно его учение. Казалось он во время оно оратор мудрый, красноречивый, писатель искусный. Все доказывало, что он много в науках занимался"... Это отзыв самого архимандрита Фотия. И он прибавляет еще, что Филарет был истый ревнитель монашеского чина,„и был весьма сердоболен", — сердечность Филарета Фотий испытална себе, в свои трудные и смутные академические годы... Как разсказывал Стурдза, и Филарет бывал тогда „колеблен внушениям и духов много различных".Филарет читал, как все в то время, и Юнга Штиллинга, Эккартсгаузена, Фенелона и Гион, и книгу о ясновидящей Преворстской, и от этого чтения безспорный след остался навсегда в его душевном и мыслительном складе. Он умел находить общий язык не только с Голицыным, но и с Лабзиным, и даже с проезжавшими квекерами, — его интересовали и привлекали все случаи духовной жизни.Но при всем том Филарет оставался церковнотвердым и внутренно чуждым этому мистическому возбуждению.Он был всегда очень впечатлителен, потому и склонен к подозрительности, за всем следил и во всякую подробность вдумывался и всматривался,что не было уютно для окружающих. Но он были очень сдержан,себя он сдерживал и ограничивал больше и прежде всего. Даже Фотий, во многом укорявший и очень не любивший Филарета, в своих записках признает,что во времена своего студентского „жития под тонким взором архимандрита Филарета" он, „никогда не заметил и не мог заметить даже единой тени противу учения Церкви,ни в классах в академии, ни частно". В одном только Фотий яростно винил Филарета, — в чрезмерной терпеливости, в чрезмерной молчаливости. Иннокентий Смирнов и советовал Фотию ходить почаще к Филарету и у него учиться молчанию. Это, действительно, было оченьхарактерно для Филарета. Он казался скрытным и уклончивым. Как говорит Стурдза в своих воспоминаниях, было „нечто загадочное" во всем его существе. Вполне открытым был он только пред Богом, не перед людьми, — во всяком случае, не перед всеми и не перед каждым.„Филарет никогда не увлекался порывами беззаботной искренности" ... Отчасти его можно обвинить в чрезмерной опасливости и предусмотрительности, он не хотел рисковать, выступая против сильной власти („нам, двум архимандритам, Юрьевскому и Пустынскому, не спасти Церковь, если в чем есть погрешность", говорил Филарет Иннокентию). Но в этой осторожности был и другой момент.Филарет не верил в пользу и надежность суровых запретительных мер, не торопился вязать и осуждать. От заблуждения он всегда отличал человека заблуждающегося, и с доброжелательством относился он ковсякому искренному движению человеческой дущи. В самих мистических мечтаниях он чувствовал подлинную духовную жажду, духовное безпокойство, которое потому только толкало на незаконные пути, что „не довольно был устроен путь законный". И потому обличать нужно не прещениями только, но прежде всего учительным словом.Прежде всего нужно наставить, вразумить,— о такой положительной и творческой борьбе с заблуждениями прежде всего и думал Филарет, и воздерживался от нетерпеливых споров...Под покровом мистическихсоблазновон сумел распознать живую религиозную потребность, жажду духовного наставления и просвещения. Потому и принял он участие в работах Библейского общества с таким увлечением. Его привлекла самая задача, ему казалось,что за библейское дело должны взяться церковные силы, — „да не отымется хлеб чадом"... В обновляющую силу Слов Божия он твердо верил...С библейским делом,с русской Библией, он неразрывно и самоотверженно связал свою жизнь и свое имя. Его библейский подвиг трудно оценить в должной мере. Для него лично он был связан с великими испытаниями и скорбями. В самый разгар антибиблейского „возстания" в Петербурге Филарет в Москве свидетельствовал, напротив,что „самое желание читатьсвященные книги есть уже зало гнравственного улучшения". И, если кто предпочитает питаться кореньями, а не чистым хлебом, не Библейское общество в том виновато. На угадываемый вопрос, „для чего сие новое заведение в деле столь древнем и не подлежащем изменению, как христианство и Библия", Филарет отвечал:„для чего сие новое заведение?Но что здесь новое? Догматы? Правила жизни? Но Библейское общество не проповедует никаких, а дает в руки желающим книгу, из которой всегда истинною Церковию были почерпаемы, ныне почерпаются и православные догматы, и чистые правила жизни. Новое общество? Но сие не вносит накакой новости в христианство, не производит ни малейшого изменения в Церкви... Для чего сие заведение иностранного происхождения? говорят еще. В ответ на сей вопрос можно было бы указать любезным соотечественникам на многие вещи, с таким же вопросом: для чего они у нас не токмо иностранного происхождения, но и совершенно иностранные"... По выражению современника, в то время „самые набожные люди имели несчастную мысль,что от чтения сей священной книги люди с ума сходят". Одно время чтение Библии было формально воспрещено воспитанникам военно-учебных заведений — в предотвращение помешательства, под тем предлогом, что два кадета уже помешались.А многие другие „почитали ее книгою только для Церкви потребной и для попов одних годной". Из страха мистических заблуждений и чрезмерностей тогда вдруг стали избегать и Макария Египетского, и Исаака Сирина, — „и умная сердечная молитва уничтожена и осмеяна, как зараза и пагуба"...Несколько позже Филарету пришлось доказывать, что позволительно писать новые толкования на послания ап. Павла, несмотря на то, что на них уже давно написал свои объяснения Златоуст ...„Дым ест глаза, а они говорят: так едок солнечный свет.Задыхаются от дыма, и с трудом выговаривают: как вредна вода от источника жизни"...Вот этот дух пугливого неделания в богословии всегда смущал Филарета, в чем бы и где бы он ни проявлялся ...„Есть в природе человеческой странная двоякость и противоречие направлений", говорил он однажды, — „с одной стороны,чувство нужды в Божественном и желание общения с Богом, с другой — какая -тот айная неохота заниматься Божественным и наклонность убегать от собеседования с Богом ... Первое из сих направлений принадлежит природе первозданной, а последнее — природе, поврежденной грехом"... Недостаточно иметь веру и хранить ее,— „может быть сомнение в том, точно ли ты ее имеешь и как имеешь"… И Филарет продолжает: „Поколику ты имеешь ее в Слове Божием и в Символе веры, потолику она принадлежит Богу, Его пророкам, апостолам, отцам Церкви, а еще не тебе. Когда имеешь ее в твоих мыслях и памяти, тогда начинаешь усвоять ее себе; но я еще боюсь за твою собственность, потому что твоя живая вера в мыслях, может быть, есть только еще задаток, по которому надлежит получить сокровище, т. е. живую силу веры"... Иначе сказать, вера во всей полноте своего догматического содержания должна стать живым началом и средоточием жизни. И это содержание веры каждый должен не столько запомнить, сколько именно усвоить, — взыскующей мыслию и всецелой душой. Филарет не боялся пробудить мысль, хотя знал о соблазнах мысли. Ибо верил, что эти соблазны преодолеваются и побеждаются только в творческом делании, а не в пугливом укрывательстве... „Довольно необходимости сражаться с врагами, с учениями противными догматам", писал он однажды впоследствии; „какая нужда воевать против мнений, не враждебных никакому истинному догмату"... Филарет всегда подчеркивал необходимость богословствовать, как единственное и незаменимое основание целостной духовной жизни. „Христианство не есть юродство или невежество, но премудрость Божия"... Стало быть, никто из христиан не смеет останавливаться в начале или оставаться при одних начатках только. Христианство есть путь... И Филарет постоянно напоминает, „чтобы никакую, даже в тайне сокровенную премудрость не почитали (мы) для нас чуждою и до нас не принадлежащею, но со смирением устрояли ум свой к Божественному созерцанию". Только в таком постижении и разумении складывается христианская личность, складывается и образуется „совершенный Божий человек". Любимый оборот Филарета — „богословие разсуждает", — и эта заповедь „разсуждения" дана не немногим, но всем ... Слишком подробные учебники Филарет считал вредными. И очень характерны его мотивы. „Студент, имея при себе широкую классическую книгу, видит, что ему и готового не вместить, а следственно не до того, чтобы вырабатывать что-нибудь от себя. Таким образом ум не возбуждается к деятельности, память хватает скорее слова, чем мысли, со страниц книги"... Между тем, нужно именно пробуждать и упражнять „действие ума", а не просто развивать память ... Здесь разгадка и объяснение того рвения, с которым Филарет всю жизнь боролся за русский язык, — и в Библии, и в богословском преподавании. Он стремился и хотел бы сделать богословие общедоступным. Именно это в нем представлялось таким страшным и опаснымего противникам. Именно общедоступности они и не хотели.„Дело же перевода НовогоЗавета на простоенаречие вечное и неизгладимое пятно на него наложило", писал Фотий... За русский язык преподавания в духовной школе нужно было бороться на две стороны. С представителями светской власти, во-первых, — в Николаевское время всякое „размышление" казалось уже началом мятежа. И так наз. „Комитет 6 декабря" (1826—1830) отнесся к предложению о преподавании по-русски вполне отрицательно,полагая, что необходимое при таком нововведении издание учебников догматического и истолковательного богословия на русскомже языке может привлечь внимание (непросвещенных) людей к вопросам веры, — „подать случай к неосновательным толкам и догадкам".И,во-вторых,о латинском языке богословского преподавания приходилось спорить с представителями старой учености, — их все еще оставалось слишком много. После увольнения Голицына к присутствию в Синоде был вызван из Киева митр. Евгений, и ему предполагалось поручить новое устроение духовных училищ, — „для постановления духовных училищна твердом и незыблемом основании Православия", как писал митр. Серафим. Евгения рекомендовал Фотий и прямо противопоставлял Филарету: „и умнее Филарета,и при том правоверен, великий человек и столп Церкви".(Самого Евгения Фотий восторженно приветствовал). Однако, Евгений и в Петербурге был слишком занят своими личными и археографическими делами, чтобы увлекаться большими вопросами церковной политики.Впрочем, воля к попятному движению в Комиссии духовныхучилищв новом составе чувствовалась довольно сильно. В эти смутные годы Филарет Московский не присутствовал в Синоде, занятый делами епархии, — если не считать краткой сессии Синода в Москве на коронацию Николая 1. Вернулся он в Петербург только в 1827-м году. И в первые же недели ему пришлось обсуждать вопрос о церковной реформе.Императору кем-то был подан проект решительных преобразований, — „учредить над церковию какую-то протестанскую консисторию из духовных и светских лиц", так Филарет передает смысл этого предложения. Сделано оно была,по видимому,через генерала Мердера, воспитателя Наследника престола. Автором проекта Филарет считал А. А. Павлова, этого сподвижника Фотия и Шишкова в возстании 1824-го года... Синод затруднился представить отзыв по существу этого проекта. Вместо того Филарет представил свою личную записку, которая и была подана от Синода, как мнение одного из членов. Государь написал на этом мнении: „справедливо". В нем Филарет поднимал снова вопрос о Библейском переводе. Но эта мысль не смогла получить дальнейшого движения в виду безоговорочного сопротивления митр. Серафима. Филарет не настаивал, -„не хочу производить раскола в Церкви" ... В ближайшие годы Филарет имел еще раз повод изложить обстоятельно свои взгляды по церковно-школьному вопросу, в связи все с тем же вопросом о преобразованиях ... Филарет очень резко отзывается о старинном типе школы, еще резче о запоздалых попытках вернуться к этим обветшавшим примерам. „До преобразования духовных училищ некоторые из сих училищ полагали свою славу в преимущественном перед другими знании латинского языка. Отсюда священники, которые лучше знали языческих писателей, нежели священных и церковных, лучше говорили и писали на латинском языке, нежели на русском, более способны были блистать в кругу ученых отборными выражениями мертвого языка, нежели светить народу живым познанием истины. Богословия преподаваема была только догматическая, по методе слишком школьной. Отсюда знание сухое и холодное, недостаток деятельной назидательности, принужденный тон и безплодность поучений, неумение говорить с народом о истинах, которые казались очень знакомыми в училищах... Со времени преобразования духовных училищ, в 1814 г., введено преподавание деятельной богословии; таким образом богословское учение сделалось ближе к употреблению в жизни... Дозволено преподавать богословские уроки на русском языке; от сего, правда, знание латинского языка сделалось слабее, но за то школьная терминология начала уступать место более чистому и ясному изложению истины, распространение существенных познаний усилилось и сообщение оных народу в поучениях облегчилось". Филарет подчеркивает: „богословские понятия, преподаваемые на латинском языке, основанные тяжелою школьною терминологией, не свободно действовали в умах во время учения, и после учения с трудом переносимы были на русский язык для сообщения народу"... И обращается против новейших распоряжений Комиссии духовных училищ. То верно, соглашается он, что не все учителя удачно составляли свои уроки, — следует-ли поэтому вовсе запретить преподание „собственных уроков", и снова сделать обязательной латынь, а классическою книгой назначить богословию Феофилакта, „выписанную из лютеранской богословии Буддея"... И снова Филарет приводит довод от пастырского воздействия. „Сей обратный ход от внятного учения на природном языке к латинскому схоластицизмуне может способствовать улучшению образования готовящихся к священству, и удивительно, чтово время, особенно хвалящееся ревностию о православии, возвращается пристрастие к латинскому языку" ... На эту настойчивую записку в Синоде ответил другой Филарет, тогда архиепископ Рязанский, впоследствии известный Киевский митрополит.Нес поря прямо с Фнларетом Московским, он настаивал на сохранении латинского языка, по разным мотивам, для поддержания учености, но особенно из предосторожности, как бы через русские книги не получили огласки заблужения и ереси, опровергаемые в догматиках ... Впрочем, он кое с чем соглашался и предлагал издавать катихизические книги для общего употребления, по-русски и по-славянски, в частности „Православное Исповедание". Богословию деятельную, он признавал, лучше преподавать по-русски. Наконец, желательно организовать перевод отеческих творений с греческого и латинского на русский... Филарету Московскому пришлось уступить. В окончательный доклад положение о русском языке богословского преподаванияв ключено не было. „Я предлагал учить в семинарии богословие на русском, чтобы удобнее было и приниматьучение и передавать народу, и чтобы недоверчивые не говорили, зачем мы закрываем святое Евангелие языком неправославных.Я говорил,что странно и уродливо в греческой Церкви дать владычество латинскому языку, что Феофан Прокопович сим образом изуродовал учение вопреки общему мнению тогдашней Российской иерархии, вопреки примеру всей древности восточной; но я должен был замолчать,чтобы кончить разногласие, которое затруднило бы нас и дело". Одного, впрочем, он добился, и в Синодальное решение был внесен особый пункт: „дабы преподаваемое в духовных училищах учение вернее направлять к цели народного наставленияв вере и нравственности через образованное духовенство, для сего поощрить способных людей к составлению учебных книг богословских с изложением истин точными незапутанным схоластическими тонкостями,с приспособлением учения к состоянию восточной греко-российской Церкви"...Спор о языке преподавания был разрешен в явочном порядке. В короткое время всюду перешли в преподавании на русский язык, несмотря на запреты. В Петербургской академии по-русски читал уже сам Филарет и после него Григорий (Постников), в Московской Кирилл (Богословекий Платонов), — оба из воспитанников первого выпуска Петербургской академии.В Киеве по-русски преподавал уже ректор Моисей, за ним Мелетий (Леантович), a позже - Иннокентий...Постепенно и в семинариях латынь выходила из употребления, в сороковых годах вряд ли где еще учили богословию по-латыне...Впрочем,п ереход на русский язык не означал еще действительного освобождения от схоластического плена или рабства.И как раз в сороковых годах русскому богословию пришлось пережить еще один рецидив латинского схоластицизма... Инициатива и на этот раз принадлежала обер - прокурорскому надзору...


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования