Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Георгий Флоровский. Пути русского богословия [гл. V. -Борьба за богословие. Начало.] [история Церкви]


1. Вся значительность Александровского времени в общей экономии нашего культурного развития еще не была опознана и оценена до сих пор... Это был момент очень взволнованный и патетический, период великого творческого напряжения, когда с такой смелой наивностью была испытана и пережита первая радость творчества... Иван Аксаков удачно говорит об этом своеобразном моменте русского развития, когда вдруг именно поэзия на время становится каким то безспорным историческим призванием, — „имеет вид какого-то священнодействия"... Во всем тогдашнем поэтическом творчестве чувствуется какая-то особая сила жизни и независимость, „торжество и радость художественного обладания"... Это было пробуждение сердца... Но сразу же приходится продолжить: еще не пробуждение мысли... И воображение еще не было обуздано, еще не было закалено в умном искусе, в интеллектуальной аскезе. Потому так легко и так часто люди того поколения впадают в прелесть, в мечтательность или визионерство. То была эпоха мечтаний вообще, эпоха грез и вздохов, видений, провидений и привидений ... Для всей эпохи так характерно именно эти расторжение ума и сердца, мысли и воображения, — не столько даже безвольность, сколько именно эта безответственность сердца. „Эстетическая культура сердца, заменявшая нравственные правила тонкими чувствами" (слова Ключевского)... Именно в этом иъзяне сердца вся слабость и немочь пиетизма. И русская душа проходит через этот искус или соблазн пиетизма в начале прошлого века. .. Это была вряд ли не самая высшая точка русского западничества. Екатерининская эпоха кажется совсем примитивной по сравнению с этим торжествующим ликом Александровского времени, когда и самая душа точно отходит в принадлежность Европе, — это случилось не раньше „Русского Путешественника", во всяком случае Розанов удачно заметил однажды: „в Письмах русского путешественника впервые склонилась, плакала, любила и понимала русская душа чудный мир Западной Европы, тогда как раньше, в течение века, она смотрела на него тусклыми, ничего не фиксирующими глазами". А в следующих поколениях уже крепнет „славянофильская" оппозиция, не столько национально психологическая, но и культурно творческая... Западничество Александровского времени не было денационализацией в прямом смысле. Напротив, то был скорее период националистического подъема. И, однако, душа становится в это время точно Эоловой арфой... В этом отношении так характерен образ Жуковского, с его гениальным диапазоном сочувственных и творческих перевоплощений, с его напряженной чуткостью и отзывчивостию, с его свободным и непосредственным языком. Но Жуковский был и остался навсегда (в своих лирических медитациях) именно западным человеком, западным мечтателем, немецким пиетистом, всегда смотревшим „сквозь призму сердца, как поэт". Потому именно он умел так изумительно переводить, с немецкого. Это сама немецкая душа сказывалась по-русски ... Очень характерно, что этот приступ мечтательности разыгрывается в самой батальной обстановке... Ведь в начале ХIХ-го века чуть ли не вся Европа становится театром военных действий, обращается в некое подобие вооруженного лагеря... То было время великих исторических переломов и переделов, исторических гроз и сотрясений, время нового некоего переселения народов... Отечественная война и Наполеон, „нашествие Галлов и с ними двадесят явык" ... Все было вокруг точно заряжено безпокойством. Самый ритм происшествий был лихорадочным. Сбывались тогда самые несбыточные опасения и предчувствия, Душа в недоумениях двоилась между ожиданием и страхом. Сентиментальная впечатлительность скрещивается с эсхатологическим нетерпением. Очень многим казалось тогда, что живут они уже внутри сомкнувшегося Апокалиптического круга. "Не тихое утро России, но бурный вечер Европы", сказал однажды Филарет ... Искус этих горячечных лет был слишком трудным испытанием для мечтательного поколения людей с таким неустойчивым и слишком легко возбудимым воображением. И возбуждалась какая-то апокалиптическая мнительность ... Общим становится чувство какого-то совсем осязательного водительства Божия, как бы снимающего или растворяющего в себе отдельные человеческие воли. Идея Провидения получает в сознании тех поколений некий суеверный и магический отблеск, Человек не верит больше в свою собственную дееспособность... Отечественная война многими была пережита и осмыслена именно как Апокалиптическая борьба, — „суд Божий на ледяных полях".И низложение Наполеона было истолковано, как победа над Зверем. „Всюду и во всем было чувствуемо присутствие чего-то высшего и всесильного. Я почти уверен, что Александр и Кутузов Его прозрели, и что даже самому Наполеону блеснул гневный лик Его" (Вигель)... Дух мечтательного отвлечения и отрешения от „внешнего" или „наружного" в христианстве сочетается в тогдашнем самочувствиис самым несдержанным чаянием именно видимого наступления Царствия Божия на этой здешней земле... Нужно помнить, — Романтика и Просвещение равно стоят под знаком хилиазма.Мечтательный утопизм романтической эпохи был отчасти еще и наследием от ХVIII-го века,с его верою в близкое и скорое осуществление конечных идеалов. Век Разума или Царствие Божие, - но под разными именами все ожидали вновь золотого века... Дева Астрея вернется... Земной Рай снова откроется.„Тогда сойдет на землю истинный Новый Год".. .Верно понять и представить психологическую историю тех времен и поколений можно только в этой перспективе возбужденных, социально-апокалиптических ожиданий, в обстановке всех этих тогдашних и вселенских ошеломляющих событий и свершений... Это была полоса теократического утопизма...

2. Император Александр с правом может быть признан эпонимом своей эпохи. Он типичен для нее, — по своему душевному складу и стилю, по своим вкусам и намерениям....Александр был воспитан в началах сентиментального гуманизма. Отсюда переход к мистической религии сердца не был далек или труден.И от начала Александр привыкал жить в элементе грез и ожиданий,в некой умственной„мимике",в натяжении и в мечтах об „идеале". То было уже в 1804-м году, это патетическое братание двух монархов над гробом Великого Фридриха... Во всяком случае, в круг „мистических" интересов Александр вошел много раньше, чем „пожар Москвы просветил его сердце".Сперанский из Перми напоминал Государю об их беседах на мистические темы, в которых видно было, что„предмет их сообразен с сердечными чувствами" императора.Сильнее было, впрочем, влияние Родиона Кошелева (1749—1827), старого масона, лично связанного с Лафатером,Сен-Мартеном, Эккартсгаузеном, и особенно князя А. Н. Голицына... В 1812-м году Александр составил для любимой сестры своей, Екатерины Павловны, очень характерную записку "О мистической литературе". Он повторяет здесь или пересказывает скорее чужие советы и чужую программу.Но сразу чувствуется, что он ее уже освоил, уже втянулся в этот стиль, привык к нему,что у него уже сложились определенные личные вкусы и пристрастия.На первое место здесь выдвинуты Франсуа де-Саль, Тереза, книга Подражаний,Таулер ... Отечественная война была для Александра только каталитическим ударом, разрешившим давнее напряжение ... В самый канун Наполеонова вторжения он впервые читает Новый Завет, и в нем всего более был взволнован именно Апокалипсисом. В Ветхом Завете тоже его привлекали пророческие книги, прежде всего. И с тех пор и навсегда стал он доверчив и любопытен ко всякого рода толкованиям и толкователям неразгаданного и символического „Откровения". Именно этим его привлекали Юнг Штиллинг, Крюденер, пастор Эмпейтаз, Оберлин,"моравские братья",квекеры,гернгутеры. Позже именно для толкования Апокалипсиса были вызваны в столицу из Балты два священника, Феодосий Левицкий и Феодор Лисевич (они сами считали себя „двумя свидетелями верными" из Откровения). Кажется, и самого Фотия имп. Александр готов был слушать именно потому,что и о нтолковал Откровение, прорекал и грозился от Апокалипсиса и всех пророк. В тогдашней исторической обстановкене так странно было поверить,что приближается конец ... Александр не любил и не искал власти. Но он сознавал себя носителем священной идеи, и с волнением радовался об этом. Здесь именно источник его мечтательно-политического упрямства (скорее, чем упорства). В тех поколениях многие чувствовалн на себе знак особого предназначения ... В таком настроении был задуман и заключен Священный Союз.Этот замысел предполагал такую же веру во всемогущество благородного Законодателя, изобретающего или учреждающего вселенский мир и всеобщее блаженство,что и политические теории Просветительного века. Этой идеи не нужно было подсказывать Александру. Он сам ее подслушал в хитросплетении событий. „Искупитель Сам внушил нам мысль и правила, нами объявленные" .. . Священный Союз был задуман, как некое предварение Тысячелетнего царства. "Но всякому тому ощутительно, кто хочет видеть: что сей акт нельзя не признать иначе, как предуготовлением к тому обещанному Царствию Господа на земли, которое будет яко на небеси"(слова Голицына)... Акт „Братского Христианского Союза" подписан был „в лето Благодати 1815-ое", 14/26 сентября.И, конечно, вряд ли случайно был для того избран день Воздвижения,по восточному календарю. Акт Священного Союза от Синода было предложено выставить всюду на стенах,в храмах градских и сельских.И ежегодно в день Воздвиженья надлежало его перечитывать вновь с амвона, вместе с данным тогда же манифестом, — „дабы всем и каждому исполнить обет служения Единому Господу Спасителю, изреченный в лице Государеве за весь народ" ... Именно во исполнение этого обета и было устроено особое соединенное министерство, „Министерство духовных дел и народного просвещения" (указ от 14 октября 1817 года), - „величайший государственный акт, какой только от самого введения христианской веры был постановлен" (Сперанский). Строго говоря, это было министерство религиозно-утопической пропаганды. Соединенное министерство учреждалось с тем, "дабы христианское благочестие было всегда основанием истинного просвещения". Иначе сказать, это был замысел религиозного возглавления или сосредоточения всей культуры, — „спасительное согласие между верою, ведением и властию".Этот последний элемент синтеза всего более характерен. Замысел был — согласить „веру" с „ведением"силою„власти"...Новое министерство было ,в значительной степени, личным ведомством князя Голицына. Это был личный режим больше, чем ведомство. И с „падением" Голицына и самое „сугубое министерство" было упразднено, отдельные ведомства были опять разъединены и возстановлены в своей раздельности... Кн. А. Н. Голицын (1773—1844), быть может, самый характерный человек эпохи, самый отзывчивый и выразительный, во всяком случае Его впечатлительность была почти что болезненной. Он страдал прямым, мистическим любопытством. Это был человек Просветительного века, уже не в ранней молодости вдруг обратившийся сердцем.Но чувствительность вновь обратившегося сердца сочеталась с нечувствительностью и некой сухостию ума.Мечтательность и властность в религиозиом темпераменте кн.Голицына как то неожиданно сплавлялись в живое целое, — вельможность остро проступает в самой его сентиментальности.Человек  доверчивого и впечатлительного сердца, Голицын умел и хотел быть диктатором. Он и был действительным диктатором немало лет. И эта своего рода „диктатурасердца" была очень навязчивой и нетерпимой, — фанатизм сердца бывает в особенности пристрастен, и легко сочетается с презрительной жалостливостью. Голицын обратился в „универсальноехристианство",в религию сердечного воображения и опытов сердца,— этим только он и дорожил в христианстве. Отсюда его интерес к сектантским „обращениям" и „пробуждениям", — сущность религии именно здесь, казалось ему, явлена без напрасных оболочек. Во „внешнем" богопочтении и в церковности он ценил и понимал только символику, только эту чувствительно-таинственную внушительность обряда. В этих пределах Голицын был вполне искренним и чутким. Это был человек ищущий до конца дней своих. И для этого типа благочестия дух пропаганды или прозелитизма очень характерен.Голицын нашел самого себя именно в должности министра... „Сугубое министерство" явилось вместе с тем новым звеном в развитии церковной реформы Петра Великого, в осуществлении того нового церковно-политического режима, который был заведен тогда. Еще раньше Голицын, силою личной близости и личного благоволения к нему Государя, как други „наперсник Царев", успел, в должности Синодального обер-прокурора, поставить себя в положение главноначальствующего в „синодальном ведомстве". Правда, в отдельных случаях он становился на защиту Церкви от государственных притязаний(отклонение мысли Сперанского о предоставлении права развода светской власти).Теперь,с учреждением министерства, его явочный успех закрепляется всей силою регулярного закона. Синод формально вводится в систему государственной администрации „духовных дел", как особое „отделениег реко- российского исповедания". В учредительном манифесте это так было выражено.„Само собою разумеется,что к оному (т. е. министерству)присовокупятся идела Святейшего Правительствующего Синода с тем, чтобы министр духовных дел и народного просвещения находился по делам сим в таком же точно к Синоду отношении, в каком состоит министр юстиции к Правительствующему Сенату, кроме однако же дел судных"...Основное в замысле „сугубого министерства", как и во всей концепции Священного Союза, это — религиозное главенство или верховенство „князя", властвующего и управляющего не только „Божией милостию", но и Божией властью. Как сказано в "трактате" Священного Союза, „исповедуя таким образом, что Самодержец народа Христианского, коего Они и их подданные составляют часть, не иной подлинно есть,как Тот, Кому принадлежит Держава".Интересно с этим сопоставить характерный проект определения из „Уставной грамоты" Новосильцева: "как Верховная глава православной греко -Российской церкви, Государь возводит во все достоинства духовной иерархии" (ст. 20)...И это был шаг вперед ,дальше Петра и Феофана. Петровское государство подчинило себе Церковь скорее извне, и во имя мирского задания, ради„общего блага", вымогало терпимость к обмирщению жизни.При Александре государство вновь сознает себя священным и сакральным, притязает именно на религиозное главенство, навязывает собственную религиозную идею. Сам обер-прокурор как бы „вступает в клир Церкви", в качестве „местоблюстителя внешнего епископа" (так приветствовал Голицына, при его назначении, Филарет, будущий митрополит Московский). И это была „великая шимера универсального христианства", по язвительному замечанию де-Местра. Имп. Александр исповедовал некое смешанное христианство, и во имя этой „всеобщей" религии и притязал властвовать и управлять. Тем самым и всем исповеданиям в Российской империи внушалось применяться к этой всеобщей идее, приспособляться к своему частичному месту в системе. „Сугубое министерство" должно было если и не соединить, то объединить все исповедания или „церкви" не только за общим делом, но и в каком то едином вдохновении ... В этом отношении очень показателен замысл храма Христа Спасителя, развернутый Витбергом в очень сложный и многозначный символический проект. „Не здание хотелось мне воздвигнуть, но молитву Богу". Этот храм должен был быть не только православным, он должен был воплотить и выразить „мысль всеобъемлющую". Как говорил сам Витберг, „самое посвящение его Христу показывало его принадлежность всему христианству"... Режим „сугубого министерства" был жесток и насильствен. „Мистицизм" облекался при этом всей силою закона, со всей решительностию санкций против несогласных или только уклончивых. В преступление вменялось и простое несочувствие идеям „внутреннего христианства", и при том — как противление видам правительства ... Вот одна из статей тогдашнего цензурного устава. „Всякое творение, в котором, под предлогом защиты или оправдания одной из церквей христианских, порицается другая, яко нарушающее союз любви, всех христиан единым духом во Христе связующей, подвергается запрещению". По силе такой статьи оказывалось непозволительным разбирать протестантские взгляды с православной точки зрения, — это уже бывало запрещаемо и раньше, при Петре и при Бироне... Режим Священного Союза означал закрепощение совести и духа. Эта была самая притязательная форма этатизма, — этатизм теократический. И „сугубое министерство" слишком часто оказывалось „министерством затмения", как о нем отзывался Карамзин... Но вот, именно в этой очень спутанной и двусмысленной исторической обстановке начинается пробуждение... Государство стремится усилить и обострить религиозные потребности в массах. „Стремления князя Голицына", говорил о нем еще Чистович, „наклонялись к тому, чтобы вывести русский народ из того усыпления и равнодушия в деле веры, какое казалось ему почти повсюдным, пробудить в нем высшие духовные инстинкты, и чрез распространение священных книг ввести в него живую струю внутреннего понимания христианства"...„Время свободного существования Библейского Общества", говорит тот же историк, „было с самого начала ХVIII столетия единственным, когда светское общество с живым и напряженным интересом устремилось к религиозным предметам, выдвинуло на первый план интересыд уховно-нравственного развития народа"...Проповедь „внутреннего" христианства не проходила безследно. Это был призыв к самодеятельности, религиозной и нравственной. И во всяком случае, это было диалектическое выравнивание просветительского обмирщения предыдущего века. Тогда сознательно старались оттеснить духовенство в социальные низы, растворить его в „среднем роде людей" (срв. обсуждение этого вопроса в Екатерининской комиссии). Теперь выдвигается идеал ученого и просвещенного духовенства, которому место именно на верхах. И в программу нового режима входит дать носителям религиозной идеи и вдохновения побольше места или участия во всей системе народно-государственной жизни. Дисциплина при Петре, воспитание при Екатерине,теперь знаком эпохи становится творчество... В тогдашнем мистическом синкреиизме были и римско-католическиеэлементы. Ж. Де-Местр в известном смысле сам принадлежал к истории тогдашнего русского мистицизма...В молодости он прошел через масонский опыт, в своем мировоззрении многим был обязан Сен-Мартену, и в русские годы продолжал думать, что масонство не опасно для веры и государства, в странах некатолических. Очень опасным считал он, напротив, библейское движение, которое он мог наблюдать в живом действии именно в России. И эти впечатления сказались на его теократическом синтезе. Как удачно заметил Гойо, когда Де-Местр писал свою книгу „О папе", он думал о двух Странах, о Франции и о России ...В кругах русской знати его влияние очень чувствовалось (срв. его письма к гр. А. К. Разумовскому, тогда министру, о народном образовании)... И вообще в первые годы нового века сильно чувствовалось влияние иезуитов. Достаточно припомнить имена аббатов Николя и Розавена. На короткое время иезуитам удалось даже достигнуть учреждения особого учебного округа для своих школ в империи, с Полоцкой академией в качестве административного центра (1811 — 1820). На юге Одесса становится очагом прозелитизма, и в ней„благородный институт", вскоре преобразованный в Ришельевский лицей, — директором быль здесь Николь ... Однако, уже в 1815 -м году иезуиты были удалены из обеих столиц, а вь 1820-м и вообще из пределов империи, и их школы закрыты или преобразованы... Латинское влияние этим, впрочем, не было остановлено вполне... Александровская эпоха вся в противуречиях, вся в двусмысленности и двуличии. Все двоится в жизни и в мыслях. .. И впервые завязывается открытый (хотя и не свободный) религиозно-общественный спор... То было начало новой эпохи, бурной и значительной ...

3. Мистическое напряжение чувствуется в обществе с самого начала века. Оживают и вновь открываются масонские ложи. Возобновляется мистическое книгоиздательство. Это было возрождение Новиковских традиций. Вновь выступают и продолжают действовать люди, сложившиеся еще тогда: Лопухин, 3.Карнеев, Кошелев, И. Тургенев, Лабзин...Для начала века всего характернее деятельность Лабзина (1766 — 1825). Уже в 1800- м году он, тогда конференц секретарь Академии Художеств, открывает в С. Петербурге ложу „Умирающего Сфинкса". Это был замкнутый и обособленный кружок розенкрейцеров. Сам Лабзин был в свое время восторженным слушателем Шварца.При Павле он переводил с немецкого историю Мальтийского ордена (совместно с А. Вахрушевым, изд.1799 —1801г.г.).Теперь он повторяет московский опыт 80-х годов ...Лабзин действительно сумел повторить типографический опыт того времени. Уже в 1803-м году он возобновляет издание мистических переводов, Юнга Штиллинга и Эккартсгаузена больше всего. Это были его главные авторитеты или „образцы", — и еще Бем и Сен Мартен, отчасти же и Фенелон.В 1806-м году Лабзин предпринимает издание „Сионского Вестника". В эти годы общая политическая обстановка еще не была благоприятна для такого издательства. Лабзин принужден был приостановить свой журнал. Лабзин сам указывает образец, которому следовал, — это были  „Христианский магазин" Пфеннигера и Эвальда "Christliche Monats-schrift"... Действительный размах мистическоек нигоиздательство вообще получает у нас уже только после Отечественной войны, в связи с деятельностью Библейского общества. „Сионский Вестник" возобновляется уже только в 1817-м году, „по Высочайшему повелению", но снова не надолго. ..На эти „мистические книги" был тогда достаточный спрос. Эти книги были тогда в руках у многих (мы можем о том судить по признаниям и воспоминаниям современников . Для той эпохи характерно,что мистицизм становится общественным течением и одно время даже пользуется правительственной поддержкой. Создается мистическое силовое поле. И в биографиях людей того времени мы обычно встречаем „мистический" период или хоть эпизод... Проповедь Лабзина была проста и типична. Это смесь квиетизма и пиетизма, — проповедь "пробуждения" или „обращения" прежде всего .. . Это был призыв к самонаблюдению и раздумью, И все внимание было сосредоточено именно на этом моменте „обращения". Это был единственый „догмат", который в новом учении признавался существенным. Отречение от горделивого Разума в богословии приводило к агностицизму (иногда почти что к афазии). Весь религиозный опыт расплывался в какую-то зыбь пленительных и томительных переживаний. „В Священном Писании мы вовсе не видим никаких условий со стороны понятий о вещах Божественных", Разуму с его понятиями противопоставляется Откровение. Но не столько Откровение историческое или писанное, сколько „внутреннее", т. е, некое „озарение" или „иллюминация". „Священное Писание есть немой наставник, указующий знаками на живого учителя, обитающего в сердце"...Не так важны догматы и даже видимые таинства, сколько именно эта жизнь сердца. Ведь „мнениями" нельзя угодить Богу. „Мы не найдем у Спасителя никаких толков о догматах, а одни только практические аксиомы, поучающие, что делать и чего удаляться". И потому все разделения между исповеданиями от гордости разума. Истинная Церковь шире этих наружных делений и состоит из всех истинных поклонников в духе, вмещает в себя и весь род человеческий. Это истинно-вселенское или „универсальное" христианство расплывается в истолковании Лабзина в некую сверхвременную и сверхисторическую религию. Она одна и та же у всех народов и во все времена, и в книге Натуры и в Писании, и у пророков, и в мистериях и мифах, и в Евангелии. Единая религия сердца... У каждого есть свое тайное летосчисление, своя эра, — от дня рождения или обращения, от дня рождения или вселения Христа в сердце ... Для всей этой мистики очень характерно резкое различение ступеней или степеней, и эта несдержанная стремительность и торопливость в искании или приобретении каких-то „высших" степеней или посвящений. Только „нисший класс людей едва оглашенных" довольствуется обрядовым благочестием в исторических церквах ... В этой мистике мечтательность и разсудочность странно сплетаются, есть в ней прекраснодушное упрощение всех вопросов, чрезмерная прозрачность и ясность. „Его разум представлял все ясно и просто, основывал все на законах необходимости, и на законе соединяющем видимое с невидимым, земное с небесным. Итак, думал я, есть наука религии, — это было для меня большое и важное открытие" (М. А. Дмитриев в своих воспоминаниях о Лабзине)... О Лабзине мнения расходились. Многих привлекало и примиряло с ним его резкое и решительное выступление против вольтерианства и всякого вольнодумства. Это отмечает о нем даже Евгений Болховитинов: „многих отвратил если не от развращения жизни, то от развращения мыслей, бунтующих против религии". Филарет признавал за Лабзиным чистоту намерений. „Он был добрый человек, только с некоторыми особенностями в мнениях религиозных"… Другие судили о нем гораздо резче и совсем непримиримо. Иннокентий Смирнов считал переводческую деятельность Лабзина вполне вредной и опасной, и у него были единомысленники, Фотий видел в Лабзине одного из самых главных начальников ересей. Действительно, Лабзин был очень нескромен, настойчив и навязчив в своей пропаганде. Он не был терпим, у него был пафос обращения. И он имел успех. В его ложу входили, кажется, и духовные лица (называют двух архимандритов, Феофила и Иова). В ложу Лабзина входил и Витберг. Любопытно, что именно для Лабзинской ложи „Умирающего Сфинкса" был написан Херасковым известный гимн „Коль славен", этот типичный образец мистико-пиетического стихосложения того времени. — Другим очень стильным представителем тогдашних „мистических" настроений был Сперанский (1772—1834). Как и Лабзин, это был в сущности человек еще предыдущего века. Оптимист и резонер Просветительной эпохи в нем чувствуется очень остро. Современников Сперанский удивлял и даже пугал своей крайней от всего отвлеченностью. Он был силен и смел только в элементе отвлеченных построений, схем и форм,—а в жизни сразу уставал и терялся, не всегда умел соблюсти даже нравственный декорум. От своей природной разсудочности Сперанский не только не освободился чрез многолетнее чтение мистических и аскетических книг, но в этом искусе медитаций его мысль стала еще суше, хотя бы и тверже. Он достиг не столько безстрастия, сколько безчувствия. В этой разсудочности вся сила Сперанского, и в ней же его немочь. Он стал неподражаемым кодификатором и систематиком, он мог быть безстрашным реформатором. Но его мысли не живут. Они часто бывают яркими, но остаются и тогда ледяными. И всегда есть что- то нестерпимо риторическое во всех его делах и речах. В его ясности и прозрачности было что-то оскорбительное, потому его никто не любил, да и сам он вряд ли кого любил. Это был очень умышленный и надуманный человек. Он слишком любил симметрию, верил во всемогущество уставов и во всесилие форм (в этой оценке сходятся Филарет и Ник. И. Тургенев). При всей смелости своего логического проектирования Сперанский самостоятельных идей не имел. Его ясный ум не был глубоким. Его мировоззрение было каким- то беззвучным, вялым, в нем не хватает именно мужества или живости. Самое страдание он воспринимает как- то мечтательно... Сперанский не был мыслителем... И тем характернее, что человек такого типа и стиля был увлечен и вовлечен в мистический водоворот... Сперанский был из духовного звания, прошел обычный курс духовной школы, потом был учителем и даже префектом в той-же Александро-невской главной семинарии, где учился. Но богословием заинтересовался он только позже. Около 1804-го года он сближается с И. В. Лопухиным и под его руководством вдается в мистическое чтение. В эти годы он читает всего больше „теософические" книги, - Бема, Сен-Мартена, Сведенборга. Только позже, уже в ссылке, в Перми и в Великопольи, переходит он к „мистическому богословию", т. е. к квиетической мистике, отчасти и к отцам, переводит книгу „О Подражании". В то-же время он учится по-еврейски, чтобы читать Библию по-еврейски, — еще позже начинает учиться по-немецки, уже в Пензе... Для Сперанского очень характерно типическое тогда различение „внешнего" и „внутреннего", скорее даже разрыв между ними. К истории Сперанский был более, чем равнодушен, об „историческом" и „внешнем" христианстве отзывался неприязненно и резко: „сие обезображенное христианство, покрытое всеми цветами чувственного мира". Своему школьному другу, П. А. Словцову, он писал однажды: „искать в Св. Писании наших безплодных и пустых исторических истин и суесловного порядка нашей бедной пятичувственной логики, это значит ребячиться, забавлять себя безделками учености или литературы". Библия для Сперанского была книгой притч и таинственных символов, книга скорее мифическая или „феоретическая", чем историческая. Такое восприятие Библии очень характерно для всего тогдашнего мистицизма и пиетизма вообще. У Сперанского удивляет его разсудочное визионерство, игра схем, даже не образов. Любопытно, что к Юнг Штиллингу и к апокалиптике вообще Сперанский относился сдержанно, — в апокалиптике для него было слишком много жизни и истории... Сперанский был масоном. Но он примкнул не к розенкрейцерам, а к „сциентической"системе Феслера. Де -Местр считал Сперанского „почитателем Канта", без достаточных к тому оснований...Вызов Фесслера очень характерен. Видный масонский деятель, реформатор немецкого масонства на более рационалистических и критических основаниях, он был вызван Сперанским для занятия кафедры во вновь тогда открытой С. Петербургской духовной академии. Сперанский подчеркивал впоследствии что Фесслер был вызван „по особому Высочайшему повелению". Вызван он был на кафедру еврейского языка, который и преподавал раньше во Львове (там его слушал Лодий, который и указал на него Сперанскому). Но с прибытием его Сперанский открыл в нем отличные сведения философские, и кроме еврейского языка ему была вверена и кафедра философская, „протектором" которой считался Сперанский... Даже старый и оффициальный биограф Сперанского, барон Корф, догадывался, что были и скрытые виды в вызове Фесслера. С тех пор стали доступны очень интересные заметки Гауеншильда, служившего одно время при Сперанском в Комиссии законов. Гауеншильд разсказывает о масонской ложе, учрежденной Фесслером в Петербурге, куда входил и Сперанский,— собиралась она в доме известного барона Розенкампфа. „Предполагалось основать масонскую ложу с филиальными ложами по всей Российской империи, в которую были бы обязаны поступать наиболее способные из духовных лиц всех состояний. Духовные братья были бы обязаны писать статьи по известным гуманитарным вопросам, говорить проповеди и т. Д., и эти бумаги должны были затем препровождаться в главную ложу"... Гауеншильд припоминает, что при первом же с ним свидании Сперанский заговорил о „преобразовании русского духовенства"... Можно думать, что именно с этим умыслом и был призван Фесслер и введен в Академию... Фесслер был вольнодумцем, не мистиком. Он примыкал к идеям Лессинга и Фихте, задачу истинного масона он полагал в созидании новой гражданственности, в перевоспитании граждан для наступающего века Астреи. Московские розенкрейцеры встретили весть о Фесслере с негодованием и страхом: "ибо это подкрадывающийся враг, отвергающий божество Иисуса Христа, а признающий его только великим мужем" (отзыв Поздеева в письме к гр. А. К. Разумовскому). Враждебно его встретили и в Петербурге. Однако, и в его ложу вошли видные люди, — С. С. Уваров, А. И. Тургенев, ряд карпато-россов из Комиссии законов — Лодий, Балудьянский, Орлай, лейб-медик Стоффреген, известный врач Е. Е. Эллизен, филантроп Помиан Пезаровиус, основатель „Русского Инвалида" и Александровского Комитета о раненых... В Академии Фесслер преподавал недолго, — скоро был обнаружен его социнианский образ мысли. Конспекты его предположенного курса были найдены „темными". И вскоре Фесслер был перемещен на службу „корреспондентом" в Комиссию законов, а вслед затем Сперанский, защищавший и его, и его конспекты, и бывший до тех пор самым деятельным членом „Комиссии духовных училищ", вовсе перестал приходить на собрания, и даже просил его уволить. Это было в 1810-м году. В 1811-м году Фесслер должен был уехать в Поволжье, к тамошним гернгутерам. В 1818-м он снова вернулся в Петербург в должности лютеранского генерал супер-интендента, и пользовался здесь благосклонностью князя Голицына... Этот эпизод очень характерен для тогдашних смутных лет, — так ясно сказывается здесь вся сбивчивость и двусмысленность религиозных представлений.

4. В первые же годы Александровского царствования было начато преобразование духовных школ. Это было связано и с общим переустройством всей школьной системы, с открытием нового ведомства или министерства „народного просвещения" (с 1802 г.); и в 1804-м году, 5 ноября, было распубликовано и введено в действие новое „учреждение" Университетов и прочих гражданских училищ. Первое „предначертание" нового устройства духовных училищ было составлено в 1805-м году Евгением Болховитиновым (1767—1837), тогда викарным епископом Старорусским (в 1822 г. митрополит Киевский). Ему были переданы и отзывы, полученные с мест на вопрос о желательных усовершениях. Вполне отрицательно к самой мысли о преобразовании отнесся, кажется, только Платон Московский. Впрочем, и никто из спрошенных преосвященных, не предложил большего, чем только отдельные поправки и изменения в пределах привычного порядка. Единственным исключением было мнение московского викария Августина (Виноградского), епископа Дмитровского, который предлагал разделить ступени преподавания и построить Академию, как школу одних только „вышних наук", хотя и не только богословских. Он же предлагал перенести Московскую академию в Троицкую лавру... И сам Евгений был очень нетребователен в своих предложениях. Он предлагал освежить программу, ослабить засилие латыни в преподавании, оставив ее только для богословия и философии ("да и оные лучше преподавать с переводом, как у нас всегда и поступали"). В том же смысле высказывалось тогда и правление Невской академии ... Евгений внес в свое начертание только одну интересную подробность, — впрочем, тоже скорее в старом вкусе. Он предложил образовать в окружных Академиях особоеученое (точнее, учено-административное) отделение, или „ученое общество",с довольно смешанными обязанностями и компетенцией,— „поощрять богословскую ученость", издавать и цензуровать книги, следить за прочими духовными школами, заботиться об учебных пособиях. Эта мысль перешла и в позднейший проект (срв.устав Московского общества истории и древностей Российских, открытого именно в 1804-м году)... Евгений был и остался вполне человеком предыдущего века.По личным вкусамэто был человек мирской. Он и не скрывал, что монашество принял ради служебного движения, и постриг свой описывал (правда,в дружеских письмах) с какой-то неопрятной развязностью („монахи, как пауки, опутали меня в черную рясу, мантию и клобук")... Евгений учился в свое время в Москве, был отчасти связан тогда и с „Дружеским обществом", — во всяком случае, лекции Штадена он предпочитал урокам Академии. Богословием и тогда он мало интересовался, — его предмет была история. В истории он оставался тоже только собирателем, — „ум регистратурный",по отзыву Иннокентия Борисова; „статистик истории", назвал его Погодин; „в Евгении сколько изумляет собою обширность сведений, столько же поражает бездействие размышляющей силы", замечает Филарет Черниговский... Евгений не был силен даже в критике. Он не пошел дальше любознательности,—он был антиквар и библиограф. И в этих областях у него много безспорных заслуг, но не в истории богословия.Не случайно впоследствии Евгений оказалсяв рядах ревнителей „обратного хода". Богословия он не любил и богословских интересов у студентов Киевской академии, в бытность там митрополитом, не поощрял. Он считал более надежным отвлечь лучшие силы в архивную работу и в библиографию. В свое время он увлекался новой литературой, читал Шефтсбери, Дидро и Даламбера, Руссо, любил Расина и Вольтеровы трагедии, любил трагательные романы и чувствительные повести, сам переводил Попа. Но к философии всегда относился с враждебной сдержанностию...Понятно,что он не мог быть достаточно подвижен и изобретателен в своих преобразовательных „предначертаниях". В дальнейшей работе по переустройству школьного дела Евгений уже не участвовал ... В 1807-м году, ноября 29, был образован, по Высочайшему повелению, особый „Комитет о усовершении духовных училищ". В него вошли митр. Амвросий( Подобедов), епископ Феофилакт (тогда Калужский), князь А. Н. Голицын, Сперанский, и два протоиерея, государев духовник и военный оберсвященник. Решающую и руководяшую роль в этом Комитете сыграл именно Сперанский... Комитет закончил свои работы очень скоро, — уже через полгода общий план реформ получил Высочайшее утверждение, под именем „Начертания правил о образовании духовных училищ". 26 июня 1808-го года Комитет был распущен и учреждена была, в прежнем составе, уже постоянная „Комиссия духовных училищ", высший и почти независимый главный орган духовно-школьного управления... В этой стремительности уже чувствуется настойчивость Сперанского. Его влияние так явно в систематическом размахе и строгой геометричности всего плана духовно-школьной сети... Вводится система ступеней и они обособляются в раздельные учебные завадения. Это было прямой противоположностью старому порядку. Ступеней различено было четыре, — считая снизу: приходские училища, уездные училища, (епархиальные) семинарии, академии, — за одно из оснований деления взят здесь территориальный признак. Последовательные ступени сомкнуты в единство отношением подчинения. Вся школьная сеть разделена была на округа с Академией во главе или в центре. Таким образом местные учебные заведения высвобождались от местной власти... Весь этот план очень напоминает обидую систему „народного просвещения" по уставу 1803—1804 года. И всего вернее, что в образец была принята Наполеоновская реформа (организация Universite de France, — закон 10 марта 1806 г.). Это очень подходит ко вкусам Сперанского (срв. впрочем об академических округах уже и в „предначертании" Евгения)... Прежде всего, нужно было обосновать независимое существование второй и параллельной сети школ. Главный довод был взят от особой цели духовных училищ. Самый „род просвещения" в соответствии с иной целию здесь особый. Эта школа должна готовить наслужение Церкви, а не государству. Практически не меньшую убедительность имел уже самый факт долголетнего существования очень развитой духовно-школьной сети, тогда как гражданские училища еще только предстояло заводить вновь... Одна неожиданная оговорка была сделана уже в первоначальном „Начертании" — семинарии должны подготовлять не только к священству, но и для медико-хирургической академии (если бы то понадобилось)... „Цель просвещения духовенства есть без сомнения твердое и основательное изучение Религии. К познанию Религии, основанной в догматах ее на Св. Писании и преданиях древних, нужно знать самые сии древние источники и части наук, непосредственно к ним принадлежащие. Части сии Суть: изучение древних языков, и наипаче греческого и латинского, основательное познание языка славянского и славяно-российского, познание древней истории и особливо священной и церковной, познание лучших образцов духовной словесности, и наконец, учение богословское во всех его отделениях. Из сего открывается, что главною целию духовного просвещения должна быть ученость (eruditio), собственно так называемая. Сие есть первое начало, на коем должны быть основаны Духовные училища"... Высшие ступени старой школы превращались в отдельную среднюю школу, под именем семинарий. Курс семинарский распадался на три двух годичных класса или „отделения", — нисшее словесное, среднее философское, высшее богословское. Программа восполнялась введением наук исторических и математических... Академия надстраивалась над всей старой системой совсем заново. По новому плану Академия есть очень сложное учреждение. Во-первых — высшая школа. Во-вторых — ученая корпорация или коллегия, — для этой задачи организовывалась особая "Конференция" с участием внешних членов, из числа любителей и покровителей просвещения. В-третьих — административный центр, и для целого учебного округа (Правление, внутреннее и внешнее)... Высшая школа теперь впервые выделяется в самостоятельную учебную единицу. „По разделению сему Духовные академии, не препинаясь в поприще, им предназначенном, первоначальным и так сказать стихийным обучением наук грамматических и исторических, займут в науках философских и богословских пространство, им приличное, и станут на чреде просвещения, высшему духовному образованию свойственной". В составленном затем уставе в связи с этим было увеличено число преподавателей: по штату положено было 6 профессоров и к ним 12 баккалавров ... Комитет разработал только план преобразования, установил для него принципы и задания. Вновь учрежденная Комиссия прежде всего и должна была разработать Устав. В работах комиссии духовных училищ действительное участие Сперанский принимал недолго; за это время он успел обработать только часть Академического устава, раздел об ее учебной организации и управлении. Очень скоро он отстранился от работы в Комиссии. Академический Устав был докончен и разработан Феофилактом, человеком умным и влиятельным (и „не по сану отважным", как отозвался о нем Платон), — он внес в работу Комиссии свою жизненную опытность, но вместе и не очень строгий, скорее светский дух. Отчасти он напоминает Евгения, только его увлекала не история, а красноречие и эстетика, в духе того-же предыдущего века... Устав Академий был принят, как пробный, и с 1809-го года введен для испытания в С. Петербургской Академии. Одна только Академия и была открыта в первую очередь. Еще Сперанский заметил: „сколь тщательно собираемы и соображаемы были все предметы к делу сему принадлежащие, но один опыт может положить на них печать достоверности". На основании опыта первого курса С. Петербургской Академии (1809—1814) и замечаний ее тогдашнего ректора Филарета пробный Устав был еще раз исправлен, в 1814-м году утвержден и распубликован, и тогда же введен для второй, в этом году открытой Академии, Московской, помещенной теперь в Лавре. Киевская Академия была открыта еще позже, только в 1819 м году. Открытие Казанской Академии задержалось еще больше, она была открыта уже только в 1842-м году. Главная причина такого постепенного устроения Академических центров была в недостатке учителей и профессоров. Предупреждение Платона сбывалось, — людей не хватало. Учившие в дореформенной школе в редких случаях могли быть употреблены для новых: учить приходилось тому, чему сами не учились, — в Киеве и в Казани подходящих лиц вообще не нашли... При всех своих невязках и пробелах новый Академический Устав был несомненным успехом. Вместо служилой идеологии ХVIII-го века вся система построена теперь на подлинной педагогической основе. И задача преподавания определяется теперь не в том, чтобы сообщить учащимся и заставить их запомнить или усвоить определенный объем сведений или познаний. „Добрая метода учении заключается в том, чтобы способствовать к раскрытию собственных сил и деятельности разума воспитанников: а посему пространные изъяснения, где профессоры тщатся более показать свой ум, нежели возбуждать ум слушателей, доброй методе противны. По сей же самой причине противно доброй методе диктование уроков в классе". Поэтому новый устав особое значение придавал частым сочинениям и вообще письменным упражнениям учащихся, на всех ступенях учебного плана. Вместе с тем поощрялось возможно обильное чтение внеучебных источников. От этого постулата приходилось отступать довольно часто — в виду недостаточности книг и учебных пособий. Это был общий и самый худший изъян нового устава, — законодатель не посчитался в достаточной мере с состоянием средств, наличных для воплощения его идеала... Очень важно было и то, что принципиально было осуждено засилие латыни. „Введение в училищах латинской словесности, хотя в некотором отношении принесло им великую пользу, но исключительное в ней упражнение было причиною того, что во многих из них учение письмен словенских и еллинских, толико для Церкви нашей необходимых, мало помалу ослабевало". Впрочем, латинский все еще оставался языком преподавания, переходить на русский дерзали немногие и позже.Греческий оставался только предметом преподавания в ряду многих...„Классические книги" еще долгое время по-необходимости оставались прежние, а из вновь составленных не все бывали лучше бывших. Между тем, новый Устав безстрашно требовал, чтобы преподаватели и учебники „всегда держались на одной линии с последними открытиями и успехами каждой науки"...Кроме этих трудностей встретились сразу и другие. В 1809-м году была открытапо новому уставу С. Петербургская Академия и история первого в ней академического курса (1809—1814) была жизненным комментарием в отвлеченной программе преобразователей..."То была особая милость Провидения, что первый курс академии окончился благополучно", говорил впоследствии Филарет, ректор с 1812г. Он имел в виду дело Фесслера, больше всего. Фесслер (1756—1839) преподавал в Академии достаточно, чтобы произвести впечатление и завязать связи, тем более, что был он оратор вдохновенный и умелый, говорил „языком пламенного, восторженного одушевления", вводил студентов в таинства современной немецкой философии, проповедовал „о блаженном ясновидении истины чрез внутреннее око ума". В своих позднейших воспоминаниях Фесслер причисляет сам к своему кругу из своих академических слушателей Павского (связь уже и по еврейскому языку) и Иродиона Ветринского...„Фесслер прельщал студентов ученостию", вспоминал Филарет; ,но должно почитать благодеянием Провидения, что вскоре,по случаю некоторых распрей и запутанностей, удален от академии, потому что, как дознано после, был человек опасного образа мыслей"...Не менее опасным было и мистическое веяние или поветрие...Латинский плен мог смениться немецким или даже английским, вместо схоластики угрожало теперь засилие немецкой философии и пиетизма. Тень немецкой учености с этих пор надолго ложится на русское богословие, к соблазну многих.Тем не менее, духовно-школьная реформа этих смутных лет внесла подлинное оживление в богословскую работу. Начинается творческое безпокойство и возбуждение. Болезнь была к жизни и росту, не к смерти или вырождению,—хотя и было то действительная болезнь, и из опасных...Но среди крайностей мистических и философских увлечений, с одной стороны, и опасений или подозрений, сдругой, постепенно обозначается узкий и горный путь церковного богословия ... То было время споров, столкновений, борьбы. И борьбы за богословие, — против тех, кто его боялся и не любил, кто боялся мысли и творчества...Первое действиеэ той борьбы был спор о русской Библии ...

5. Второе десятилетие нового века в России все проходит под знаком Библейского общества ...Это был как бы автономный отделн езадолго до того составившегося British and Foreign Bible Society (открыто в 1804-м году). И открыто Российское Библейское общество было под внушением и с деятельным соучастием агентов Британского. Замысел и идеология были восприняты вполне... Устав был утвержден 6-го декабря 1812- го года, первое общее собрание произошло 11-го января 1813-го, и на нем председателем был избран кн. Голицын, тогда уже Синодальный обер-прокурор, а позже и Министр „сугубого министерства". Практически, Библейское общество и превратилось во второй и не столь оффициальный лик ведомства духовных дел, стало неким двойником „сугубого министерства"...Общество было открыто под именем С. Петербургского, в сентябре 1814г. переименовано Российским... Сперва задача Общества была ограничена распространением Библии среди иностранцев и инославных,  „оставляя неприкосновенным издание книг Св. Писания на славянском языке для исповедующих греко-российскую веру, принадлежащее в особенности и исключительно ведомству Святейшего Синода". Но уже в 1814 м году Общество приняло на себя издание и распространение и славянской Библии, особо и Нового Завета. Одновременно в состав совета Общества,где до того участвовали только светские лица, были введены, в звании вице-президентов и директоров, иерархи и другие духовные персоны, православные и инославные (даже Римско-католический митрополит Сестренцевич). В начале 1816-го года было решено издание русской Библии...Первая задача Библейских обществ, Российского и Британского равным образом полагалась в том,чтобы "приводить в большее употребление" Слово Божие, хотя бы и в прежних или чужих изданиях, с тем, чтобы каждый сам смог испытатьспасительное его воздействие, и в этом непосредственном восприятии познать Бога, "как открывает Его священное Писание".С этим и было связано твердое правило издавать священные книги „без всяких на оные примечаний и пояснений", чтобы не заслонить человеческим толкованием, всегда по необходимости частичным, универсальной многозначности самого БожественногоСлова, неисчерпаемого и безпредельного. За этим стояла та же теория о "немых" знаках и о „живом Учителе, обитающем в сердце". В „библейской" идеологии всего резче сказывалось тогда влияние „общества друзей" (Society of friends), т. е. квекеров. Общение русских библейских деятелей с английскими в эти первые годы было очень тесным и живым. Особо нужно отметить миссионерские поездки английских миссионеров в области некрещеных инородцев (срв. английскую миссию за Байкалом для обращения бурят, или шотландскую миссионерскую колонию в Каррасе, на Кавказской линии, от Эдинбургского общества миссионеров). Деятельность Общества развивалась очень быстро и с большим успехом, по всей Империи сразу же раскинулась сеть отделений. За первые десять лет работы было издано (и приобретено) книг на 43-х языках и наречиях в общем количестве 704 831 экземпляра. Этот успех, впрочем, всего больше зависел от правительственной поддержки и даже инициативы. Российское Библейское общество, в отличие от Британского, вовсе не было общественным начинанием, и держалось совсем не общественным сочувствием или вниманием. Успех создавался именно административным внушением или приказом, „благовестие" слишком часто передавалось точно по команде. „Во всех обнаружилась ревность к Слову Божию и стремление просвещать седящих в сени смертной. Губернаторы начали говорить речи, совершенно похожие на проповеди; городничие и градские головы, капитан-исправники с успехом распространяли Свящ. Писание и доносили о том по начальству в благочестивых письмах, переполненных текстами"... Во всем этом было много показной казенщины, казенной шумихи (своего рода „Потемкинские деревни"). Библейское Общество практически превращалось в особое „ведомство", и вырабатывалось особое ведомственно-библейское лицемерие, достаточно слащавое и неприятное. Однако, не следует и преувеличивать эти темные стороны. Созидательные последствия библейской работы не менее очевидны и достоверны. И с Библейским обществом был сразу же связан ряд других „человеколюбивых" начинаний, отчасти тоже английского образца, но тем не менее живых и нужных. Особого упоминания требует издательская деятельность княгини С. С. Мещерской, обычно переводившей или приспособлявшей для народного чтения брошюры или памфлеты, изданные т. наз. Religious-Tract-Society, основанного в 1799-м году (т. наз. „Мейеровские" брошюры, от имени книгопродавца Мейера, бывшего и корресподентом Британского Библейского общества в С. Петербурге). Можно спорить о степени доступности и пригодности этих брошюр, „сочиненных некоторою благочестивой дамою", для „простого народа" (впрочем было издано и кое-что оригинальное — выборки из Св. Тихона и из проповедей митр. Михаила). Но принципиальную важность этого начинания вряд ли можно оспаривать. То же приходится сказать и о заведении школ по „Ланкастерской" системе. Еще важнее было заведение „Императорского человеколюбивого Общества",  работа в тюрьмах (срв. деятельность В. Веннинга, члена Лондонского общества попечения о тюрьмах, основавшего подобное общество и в С. Петербурге, в 1819 г.)...Все это было проявление модного и того же английского влияния.И эта волна англо-саксонской Non conformit yсливалась с волной немецкого пиетизма и старого масонского мистицизма. Из прежних масонскихдеятелей в Библейском Обществе усердно участвовали Кошелев, 3. Карнеев, Лабзин,Ленивцев. В Московском отделе к этой группе принадлежал Бантыш-Каменский, этот „белый монах, светский архиерей", как его остроумно определяет Вигель. Может быть, такое определение еще больше подходит к самому князю Голицыну, который и сам себя чувствовалименно неким „светским архиереем", тем более значительным от того. Издательская деятельность Лабзина была, во всякомслучае,согласована с работами Библейского общества, — и его издания распространялись обычно именно через налаженный аппарат Библейского общества, так что легко и естественно могли быть приняты в качестве рекомендуемого от самого Общества комментария к его собственным изданиям. Разсылка этих книг облегчалась и тем, что в Почтовом департаменте главноначальствовал так же Президент Библейского общества и Министр „сугубого" ведомства, а среди чиновников почтового ведомства редкий не был включен или хоть вписан в какую нибудь ложу или отдел. Это издание „мистических" книг видными членами Библейского общества ложилось роковою тенью и на самое библейское дело. Не без поводов Библейское Общество могло представляться учреждением двусмысленным. В составе Общества, и при том в положениях или ролях руководящих и ответственных, было слишком много людей крайнего образа мыслей, которые даже и не скрывали своих надежд и намерений. По уставу и по замыслу Библейское Общество должно было быть всеконфессиональным, так чтобы все „конфессии" были в нем представлены, как равно владеющие святынею Слова Божия. На деле самое Библейскоее Общество становилось какой -то новой конфессией или сектою, по крайней мере— психологически, с особой кружковой, эсотерической и экзальтированной психологией.Стурдза не без основания говорил о некоей „англо-русской секте" (la secte anglo russe) и называл Библейское общество „экзотическим"... Многие видные члены Библейского общества участвовали в кружке или „духовном союзе" Татариновой, в частности В. М. Попов, секретарь Библейского Общества... Веротерпимость и всеконфессиональность слишком часто обертывались покровительством сектантам (особенно духоборам и молоканам, даже и скопцам, — в этой среде хорошо расходились „мистические" книги, особенно Юнг-Штиллинг и Эккартсгаузен; срв. Библейскую секту „духоносиев", основанную на Дону Котельниковым). И во всяком случае, слишком часто тогда декламировали против „наружной церковности", в надежде сорвать эти „обветшавшие пелены" с истинного и внутреннего христианства. У Юнга-Штиллинга можно было прочитать и о „тьме нелепостей и суеверий, называемых Греко - Католическим Восточным исповеданием", которую подобает разогнать „светом Божественной книги"... Уже одна эта административная навязчивость библейских предприятий не могла не раздражать. Свободное обсуждение Библейского дела не входило в виды тогдашнего правительства. И оно само было виновато, если у многих создавалось впечатление, будто под покровом санкций, административных, цензурных и полицейских, правительством подготовляется какой -то сверх-конфессиональный переворот, на который согласие будет так же вымогаться и вынуждаться. Редкие попытки критически высказаться встречали столь бурное противодействие властей, что подозрения могли только сгущаться... В этом отношении особенно характерно дело Иннокентия Смирнова (1784—1819), тогда архимандрита и ректора С. Петербургской семинарии. Иннокентий с 1815- го года был членом и директором Библейского общества, принимал участие в переводческом комитете; и даже в Пензе, уже после высылки, поднял вопрос о мордовском переводе. Искренняя и крепкая дружба связывала его с кн. Мещерской. И был он человек сердечного благочестия и строгой духовности, любил странников и юродивых. Его смущал только этот дух притязательного всеконфессионализма, которым воодушевлялись всего более Лабзин и сам Голицын. В конце 1818- го года Иннокентий, в качестве духовного цензора, разрешил к печати книгу некоего Евстафия Станевича, „Разговор о безсмертии души над гробом младенца". Грек по крови, Станевич воспитан был в России, вполне обрусел, был фанатическим приверженцем Шишкова и членом „Беседы", но вместе и почитателем Юнга и других аглицких писателей. Книга его, как о ней отзывался Стурдза, была — "сочинение слабое, но безгрешное". Вся умышленная острота книги была в откровенном осуждении идей „Сионского Вестника" и подобных, и еще в резких намеках на двоящиеся намерения „сугубого министерства". Филарет говорил впоследствии об этой книге: „в ней заключалось много выражений слишком оскорбительных для предержащей власти и вообще для духа правления того времени". Потому Филарет и остерегал Иннокентия от пропуска этой книги, но тот не послушался. Это было принято именно как вызов... Книга Станевича была остановлена и изъята по Высочайшему повелению, спешно испрошенному Голицыным, и автор был выслан из столицы в 24 часа. Любопытно, что и освобождена от ареста книга Станевича была тоже по Высочайшему повелению, уже в 1824-м году, после падения Голицына, что и помечено во втором издании... Иннокентий, несмотря на заступничество митр. Михаила, был тоже удален из С. Петербурга, при первом же благословном случае, в почетную ссылку, назначенный без ведома Синода по единоличному представлению Голицына на освободившуюся кафедру в Оренбург. Только с большим трудом удалось изменить это назначение и Иннокентий был назначен в Пензу. Здесь через несколько месяцев он скончался, от нервного потрясения и горькой тревоги... Очень показательны пункты суждения Голицына о книге Станевича. „К суждению о безсмертии души привязано защищение Восточной церкви, тогда как никто на нее не нападает, и ежели бы что подобное случилось, то не частному человеку брать на себя сие защищение. Автор, понимая превратно, не чувствует, что может привести умы в безпокойство, что подлинно Церковь в опасности". Конечно, именно с тем книга Станевича и была написана, чтобы посеять такую тревогу... „Судит, кто более прав, св. Иоанн Златоуст или св. Августин, и отдает преимущество Златоусту только потому, что он Восточной церкви, хотя в проповедях и в сочинениях духовные особы часто указуют на Августина" ... Еще характернее: „Автор опорачивает такие книги, кои гражданская цензура пропустила, как, напр., сочинения Дютуа, и именно Христианскую философию, и опасается, что и Божественная философия не вышла бы, которая однако же выходит на русском языке и напечатана иждивением Вашего Величества". И наконец: „Под видом защищения наружной Церкви вооружается против внутренней, т. е. хочет отделить тело от души"... Отсюда вывод, — „одним словом, книга сия совершенно противна началам, руководствующим христианское наше правительство по гражданской и духовной части"... Утверждая доклад Голицына, Государь выразил надежду, „что впредь Комиссия духовных училищ возьмет меры, чтоб сочинения, ищущие истребить дух внутреннего учения христианского, никоим образомнемогли выходить из ее цензуры"... Это было очень ясное и откровенное заявление... Важно отметить, что безпокойство захватывало и людей, вполне сочувствовавших библейскому делу и соучаствовавших в нем.Таков был,напр., Михаил (Десницкий), тогда митрополит Новгородский,человек теплого благочестия и мистического склада, из воспитанников Новиковской семинарии. В свое время он выдвинулся, как проповедник для простого народа,будучи приходским священником в Москве. Вопросы внутренней жизни были предметом его преимущественного внимания, он призывал уйти из Египетского разсеяния в „пустыню внутреннего уединения". Говорил он просто и сердечно, и очень любил проповедовать.В Синоде митр. Михаил возмущался всего больше самоуправством Голицына в делах церковного управления. И ,конечно, никак не мог одобрить той истерической и сектантской экзальтации, которой так увлекались Голицын и другие, — в проповедях Линдля и Госнера, или в писаниях пиетистов, или даже в "проказливых таинствах Михайловскогоз амка"(как остроумно Вигель называет радения Татариновского кружка). Митр. Михаил скончался уже в 1824 м году, усталый и истощенный в борьбе со „слепотствующим министром". Незадолго перед смертью он написал Государю откровенное письмо, предостерегая, что Церковь в опасности и в гонении, — Государь получил это письмо в Лайбахе, когда митрополита уже не было в живых. Молва называла Голицына „убийцей митрополита". Оченьхарактерно, что против Голицына и против его режима выступалии такие люди, как Михаил. „Пустота и сиротство им оставленное велико", писал тогда Филарет,бывший викарием Михаила. И молился: „чтобы Господь даровал нам человека с духом и силою Илииною,ибо надобно проповедовать покаяние и суд, и с любовию и терпением Христовым, ибо надобно миловать и утешать, без надежды собственного утешения"...Эти тревоги о засилии и самоуправстве „ложных" мистиков были прелюдией к открытому "возстанию" против Библейского общества, против русской Библии в особенности...„Но что простираться вдаль. Библейские общества не заменяют ли уже некоторым образом видимую церковь?..Трудно ли уразуметь, что смешение в их собраниях всех вероисповеданий христианских есть только образец той всеобщей религии,которую они затевают"?.. Это "единое сословие библейское" многим представлялось уже какою-то противо-Церковию. Библейское Общество слишком напоминало „тайные общества", — „и есть то же у методистов,иллюминатов,что франк-масоновложа"...Архим.Фотий выражался еще более решительно: „и готовили враги какую-то библейскую религию ввести, смесь вер сделать и православную веру Христову утеснить"...Эта „новая" вера казалась ему прямым обманом. „В наше время во многих книгах сказуется и многими обществами и частными людьми возвещается о какой-то новой религии, якобы предуставленной для последних времен. Сия новая религия, проповедуемая в разных видах, то под видом нового света, то нового учения, то пришествия Христа в Духе, то соединения церквей, то под видом какого-то обновления и аки-бы Христова тысячелетнего царствования, то внушаемая под видом какой-то новой истины, есть отступление отверы Божией, Апостольской,  отеческой, православной. Эта новая религия есть вера в грядущего антихриста, двигающая революцией,  жаждущая кровопролития, исполненная духа сатанина. Ложные пророки ее иапостолы — Юнг-Штиллинг, Эккартсгаузен, Гион, Бем,Лабзин, Госнер, Фесслер, методисты, гернгутеры"...Во всех этих пугливых догадках и подозрениях, однако, не все было напрасным. Поводов и оснований тревожиться было более, чемд остаточно. Духовная обстановка не была здоровой, во всяком случае...Но случилось так,что это полуоправданное „возстание" обернулось нечестной придворной интригой, и тревога разрешилась болезненным припадком. Чувство меры и трезвая перспектива были потеряны...В разыгравшемся споре и борьбе обе стороны были только полуправы, и обе были очень виноваты...


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования