Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Сергей Бычков. "Облачите меня в зэкову робу...". Памяти священника Глеба Якунина [воспоминания]


Москву 70-х годов прошлого столетия трудно представить без священника Глеба Якунина. Он был одной из самых ярких и неординарных личностей не только в Русской Церкви, но и среди правозащитников. Уже тогда его имя было овеяно легендой. О нем сочувственно писал Александр Солженицын. К нему с уважением относились многие из московского духовенства.

Я познакомился с ним летом 1973 года, когда он был под запретом и работал сторожем в храме иконы Божией Матери "Нечаянная Радость" в Марьиной роще. Невысокого роста, коренастый, с огненно-рыжей шевелюрой и рыжей бородкой клинышком, он казался спокойным до тех пор, пока речь не заходила о положении в Церкви. Его отличала основательность, неторопливость, и в то же время чувствовался скрытый огонь, который он с трудом сдерживал в себе. Несмотря на все невзгоды, пережитые им ко времени нашего знакомства, он твердо стоял на земле и был предельно открыт для друзей. А дружбе он отдавался без размышлений, как будто с разбега бросался в воду. Его доверчивостью злоупотребляли, не раз обманывали, но открытость была частью его натуры. В то же время он без сожаления разрывал отношения с людьми, которые предавали его, пусть даже в мелочах. Особый случай — разрыв с чаровником и провокатором Феликсом Карелиным, с которым его связывали долгие годы тесной дружбы.

В Церкви в те времена существовало негласное правило — заштатный священник обязательно должен служить при храме. Местные уполномоченные по делам религий знали об этом и свято соблюдали его. Если священник попадал за штат не по причине пьянства или блуда, а по политическим причинам, необходимо было пристроить его под надежный присмотр настоятеля. В противном случае заштатный священник выпадал из поля зрения органов и мог, хотя и тайно, но безнаказанно крестить, отпевать, венчать. А это в СССР было недопустимо. В Марьиной роще настоятелем был друг юности отца Глеба — священник Владимир Рожков, недавно вернувшийся из Италии и делавший успешную карьеру. Несмотря на карьерные устремления и умеренное сотрудничество с органами, он оставался вполне терпимым человеком, не забывшим старых друзей. К отцу Глебу он относился по-братски, не утеснял его, предоставляя возможность петь и читать на клиросе, что приносило ему дополнительный приработок.

Вокруг его имени клубилось немало легенд самого разного свойства. Причем более всего – неосновательных. Наша дружба длилась 40 лет и не была омрачена ничем, несмотря на разность позиций по отношению к РПЦ. Я разделял многие его критические взгляды на историю РПЦ советского периода, но всегда оставался в ее лоне. Я считал, что его правозащитная деятельность советского периода была необходима и всячески, в меру сил и возможностей, помогал ему. Его попытка создать альтернативную Церковь в России была мне чужда. В беседах он часто жаловался на епископат и духовенство созданной им Апостольской Церкви. Но, несмотря на разочарования, оставался верен своему делу. Последний звонок от него был за месяц до смерти – накануне его госпитализации в ЦКБ.

Я хорошо знал окружение отца Глеба и его семью. Вспомнить его, очистив его имя от вымыслов и в то же время отказавшись от приукрашиваний, мой долг церковного историка. Но для этого придется сделать небольшой исторический экскурс в прошлое исчезнувшей страны, коммунистической империи СССР.

МОСКВА В КОНЦЕ 40-Х — 50-Х ГОДАХ

После кровавых экспериментов большевиков, развязавших в 1917 году Гражданскую войну, а затем спровоцировавших страшный голод 1921 года, после так называемых «чисток» и «большого террора» конца 30-х годов, организованного Сталиным, СССР перед Второй мировой войной напоминал огромное кладбище, по которому бродили как тени миллионы выживших заключенных и тех, кто еще оставался на свободе. Люди в этой стране не жили, а выживали. Победа во Второй мировой войне распахнула на несколько лет перед выжившими в этой кровавой и беспощадной бойне советскими солдатами и офицерами «железный занавес». После окончания войны они возвращались домой другими людьми. Солдаты везли часы и вещи, генералы — антиквариат и полотна великих художников, а кто-то из офицеров - запрещенные в СССР книги эмигрантских мыслителей и поэтов. Тогда многим казалось, что жизнь в стране должна кардинально перемениться. Но этого не произошло. Хотя что-то почти незаметно изменилось в воздухе. Начали появляться кружки молодежи, которые, отвергнув догмы марксизма-ленинизма, искали смысл жизни. В послевоенной Москве из-под прилавков букинистов еще можно было приобрести полное собрание сочинений Владимира Соловьева, дореволюционные издания Сергея Булгакова, Николая Бердяева, Петра Струве и других мыслителей русского религиозного ренессанса начала ХХ века.

Но политика террора против собственного народа продолжалась. Аресты не были такими массовыми как в конце 30-х годов, но не прекращались. В 1953 году, после того как умер Сталин, запахло переменами. После его смерти сначала робко, потом все чаще начали освобождать из лагерей и тюрем невинно осужденных людей. Были расстреляны чекистские палачи, занимавшие долгие годы ключевые посты в руководстве СССР, - Берия, Абакумов, Рюмин, Меркулов. ХХ съезд КПСС, на котором Никита Хрущев развенчал культ личности Сталина, стал знаком того, что в стране начались долгожданные перемены. Всемирный фестиваль молодежи, прошедший в 1957 году в Москве, стал еще одной освежающей струей воздуха, своеобразным призывом для мыслящей молодежи к творчеству и свободе. Начали появляться полулегальные литературные и художественные кружки, участники которых понимали, что их творчество почти не имеет шансов на публикации в официозных изданиях или же на участие в художественных выставках. Тем не менее, они продолжали творить, ища новые пути в искусстве.

Но вернемся к концу 40-х годов, к тем первопроходцам, которые пытались осмыслить происходящее в СССР вне рамок официальной пропаганды и, найдя свое место в жизни, изменить ее.

Характерным для для этого времени было дело «Кузьмы» - Анатолия Ивановича Бахтырева (1928-1968). Обычная судьба советского мальчика. Отца он потерял в раннем детстве. В начале войны был эвакуирован вместе с матерью. В 1943 году вернулся в Москву. Окончил школу-семилетку. Зимой 1946 года умерла мать. Он поступил проводником на железную дорогу. У него была своя комната, и это многое определило в судьбе компании молодежи, которая собралась около него. Дочь одного из участников кружка, Ильи Шмаина, Анна Великанова-Шмаина вспоминала: «У него можно было ночи напролет беседовать о возвышенном. В то время, как у других были родители, они могли поинтересоваться: «Не пора ли спать? Не пора ли в школу?» Когда я просила отца описать, в чем был главный дар Кузьмы, папа сказал: «Он владел сократовским методом, как Сократ». То есть, он вызывал человека из себя. Среди множества его дарований выделялось одно - он был гениальный педагог. В его присутствии любой человек становился собой и обретал свободу».

В 1948 году Бахтырев был призван в армию. А через месяц был арестован как лидер подпольного кружка молодежи. Политическое дело было сфабриковано МГБ. По делу арестованы В.А. Красин, Е.Б. Федоров, И.Х. Шмаин, И.И. Калина и Ф.В. Карелин (провокатор). Постановлением Особого совещания при НКВД Бахтырев был приговорен к 10 годам Исправительно-трудовых лагерей. Большие сроки получили другие участники кружка. Великанова-Шмаина вспоминала: «Феликс Карелин стал вести в компании антисоветские разговоры. Они не то что возражали, но им это было неинтересно, не это для них главным. Кроме того, он стал приставать к женщинам. 
Пройдя войну, он маме сказал: «Я разоблачил сеть шпионов!» То есть, он в СМЕРШе работал. Потом Феликс стал отдельно обрабатывать Витьку Красина, а Витька был человеком с бредовыми мыслями, единственный человек в компании с золотыми руками и разными познаниями.
 Он свободно говорил по-английски, причем сам выучился. С другой стороны, был очень легковерным и бестолковым. Феликс его отогнал от компании и внушил идею, что нужно проворачивать какие-то махинации, чтобы сбежать за границу. И вызвал его куда-то это обсуждать, спрятал магнитофон и все записал.

Карелин был сыном расстрелянного чекиста, который занимал высокие посты в ОГПУ-НКВД и курировал контрразведку (1). Когда отца в 1937 году арестовали, взяли жену и 12-летнего сына и превратили в провокаторов.
 Феликс Карелин стал в конце войны профессиональным сотрудником НКВД–МГБ, получавшим зарплату и имевшим звание. У него была форма, оружие, – все, как подобает. 
Однако, однажды с ним что-то произошло, он пришел к ребятам и сказал: «Я провокатор, я сделал из вас группу, и всех скоро арестуют». Непонятно зачем пошел к тетке и матери Жени Федорова и рассказал им: «Сушите Женьке сухари!» А тетка была партийная, она поехала сразу в приемную МГБ и рассказала, что он сделал. Поэтому и его арестовали. Но перед ребятами он действительно покаялся. А если уж тетка сказала, то кому нужен такой секретный сотрудник, о котором всем известно?

Все остальные брали на себя вину, Кузьма говорил, что он организатор группы, папа на себя наговаривал… В общем, никто не сказал ни одного плохого слова про другого, поэтому, когда они вышли на свободу, встретились радостно, никакая тень не разделяла их.
 У папы была очная ставка с Феликсом, перед которой ему дали прочесть показания Феликса, и он с немалым интересом узнал, какой он антисоветчик. Потом следователь не то вышел, не то не заметил, и папа стал читать следующий лист, который оказался показаниями Феликса на его отчима, скульптора Шан-Гирея, что он в целях террора выкалывал глаза статуям товарища Сталина.
 Понятно, что будучи скульптором, он делал статуям зрачки. Это не 8-10 лет, а расстрел. Следователь, заметив, что он читает, выхватил у него из рук дело и сказал: «Это не тебе, ты что!» Тут же ввели Феликса. Потрясенный папа, забывший о своей судьбе, сказал: «Феликс, что ты написал про этого скульптора? Что ты о нем рассказал? Ведь ты же убиваешь человека!» – тот ответил: «Ах, Илюша, если бы ты знал, что он сам о себе наговорил!». То есть, его пытали» (2).

Члены кружка Красин Виктор Александрович (1929), Федоров Евгений Борисович (1929) и Шмаин Илья Хананович (1930) были арестованы 19 января 1949 года и приговорены ОСО к восьми годам ИТЛ (Красин за побег с этапа получил дополнительный срок). Калина Ирина Игнатьевна (1928) была арестована в апреле 1949 года, приговорена ОСО к пяти годам ИТЛ. Карелин Феликс Владимирович (1925) был арестован в конце января 1949 года и приговорен ОСО к восьми годам ИТЛ. С 1949 по 1954 год Бахтырев отбывал наказание на общих работах в Степспецлаге, в районе Джезказгана, в медных и угольных шахтах. Будучи сиротой, посылок не получал. Неоднократно помещался в Барак усиленного режима (БУР), в больницу. Позже, в связи со смягчением режима, был этапирован в обычный лагерь – вблизи порта Ванино и Совгавани. Работал на строительстве судоремонтного завода и жилых домов. В 1954 году, после смерти Сталина, началось переследствие. Содержался в Лубянской и Лефортовской следственных тюрьмах. 2 октября 1954 года были сняты политические обвинения. Он был реабилитирован и освобожден (3).

Дочь Ильи Шмаина вспоминала: «Феликс находился в другом лагере, он сидел в одном бараке с Львом Николаевичем Гумилевым. От него набрался христианства. Как рассказывал Лев Николаевич, который относился к нему очень хорошо: «Он был такой еврей, знаете ли, недоучка – и сразу все! Этот Феликс, я ему еще Евангелия не рассказал целиком, а он уже бежал проповедовать, не крещенный еще!» Потом он его крестил, был крестным. 
В 1955 году из лагеря приехал и встретился с моей мамой возле нашего дома Лев Консон, впоследствии известный писатель в Израиле, а тогда только что освободившейся молодой зек. Он привез маме письмо от Феликса Карелина и его фотографию.
 Мама спросила: «А Феликс еще не выходит?» – «Когда он выйдет, кто знает? У него 25 лет срок!» Мама ахнула, говорит: «Почему?» (4)

Лев Консон (1927-2005) был узником сталинских лагерей. На фронте во время войны погибли отец и брат. В 1943 году шестнадцатилетним юношей был арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Пока шло следствие, находился во внутренней тюрьме Лубянки. Был помещен в одиночный бокс, где можно было только сидеть и стоять. Объявил голодовку и был переведен в общую камеру. Там произошло знакомство с писателем Аркадием Белинковым. Был осужден и направлен на Дальний Восток, в Совгавань. В 1949 году в Озерлаг. В лагере находились французы, испанцы, японцы, матрос из Израиля. Возникла группа молодых заключенных разных национальностей, в состав которой вошел Консон.

Когда на лагпункт прибыл лейтенант Красной Армии, а затем «власовец» Энгельс Слученков (5) (лагерная кличка «Глеб»), знакомый Консона по штрафной колонне, он стал руководителем группы, а Феликс Карелин его помощником. Была разработана программа, устав и даже прозвучали клятвы. В какой-то момент они поняли, что среди них провокатор. Тогда Феликс объявил, что знает человека, который на них стучит. «А как докажешь?» – «Убью его, казню». Подумали и сказали: «Да, надо, чтобы ты его убил. Тогда ясно, что это не ты, а он».
 Потому что тот человек в отчаянии указал на Феликса. И Феликс убил его заточкой, нанеся 14 ранений. И был немедленно арестован внутренним лагерным следствием, получил 25 лет, но не расстрел. Из показаний на следствии выяснилось, что Феликс был провокатором. После этого вся группа была заперта в Барак усиленного режима (БУР), а потом отправлена в Центральный Тайшетский следственный изолятор. Слученков всю ответственность за дела организации и за убийство взял на себя. Сидел в камере смертников, потом приговор заменили и отправили в Джезказган. Весной 1954 года он принял активное участие в восстании заключенных в концлагере Кенгир.

Консон два года провел в одиночной камере. Пытался бежать из лагеря, но был пойман. В 1955 году был освобожден и направлен в ссылку на поселение в Казачинский район Красноярского края. Работал на прокладке дорог в тайге и на лесоповале. Вернулся в Москву, женился на Елене Суриц, внучке первого советского посла в Афганистане Якова Сурица. Принял крещение у священника Александра Меня, которому поведал лагерную историю с участием Феликса Карелина. В 1983 году Консон эмигрировал в Израиль (6). Часть срока Карелину была заменена ссылкой, и в 1956 году он освободился. Феликс был изломанным человеком, темпераментным и страстным. Он мог, как в народе говорят, «по книжке говорить» - много часов. Будучи человеком со схематическим складом ума, он мог бы принести много пользы и для Церкви, и для дела, если бы не его безудержная натура. Он вышел из тюрьмы в 1958 году, по окончании срока. Но тогда еще не был реабилитирован. Женился на актрисе, которая получила распределение в Иркутск, и отправился с нею работать в театре. Там он узнал о Мене и Якунине, которые в то время жили и учились в Иркутске. Пытался их найти. По рассказам он составил превратное представление о Мене, воображая, что он визионер или мечтательно настроенный человек. И только в начале 60-х годов в Москве Якунин его разыскал и привел к отцу Александру на приход. Позже отец Александр вспоминал: «Карелин отвел меня в отдельную комнатку и сразу стал рассказывать, как он сидел в одиночке, как там - тоскуя, - начертил на стене шестиконечную звезду и стал над ней размышлять. И у него возникли системы мироздания, системы искупления. Я на него смотрел с такой скорбью - как смотрят на умалишенных. Он быстро все смекнул и больше мне этой «крутистики» не излагал. Но Глеб был им прельщен, и в Москве прокатилась волна восторгов вокруг Феликса. Он устраивал публичные толкования Апокалипсиса и книги Даниила. Все пребывали от него в полном упоении, а через месяц почему-то выгоняли из дома. Так произошло и с Анатолием Васильевичем Ведерниковым, и со многими другими. Он сначала производил исключительно хорошее впечатление, а потом - столь же исключительно отвратительное» (7).

ПИСЬМО ДВУХ СВЯЩЕННИКОВ

В истории с письмом патриарху и главе Советского правительства многое до недавнего времени оставалось малопроясненным. Поэтому придется сделать еще один экскурс в прошлое. В связи с написанием знаменитого письма вновь возникает фигура Феликса Карелина. Чтобы разобраться в этой запутанной истории, важно выслушать участников тех далеких событий. Многие подробности я слышал от участников — священника Александра Меня, Льва Регельсона, Феликса Карелина и отца Глеба Якунина. Священник Александр Мень вспоминал, как в начале 60-х годов в Москве возникла группа единомышленников. В нее входили молодые священники — Глеб Якунин, Николай Эшлиман, Дмитрий Дудко, Сергий Хохлов, Алексий Злобин. Их поддерживал влиятельный человек в Московской патриархии, секретарь «Журнала Московской патриархии» Анатолий Васильевич Ведерников.

В этой группе молодых и талантливых священников отец Глеб выделялся уже тогда. И не только потому, что в юности увлекался оккультизмом и что это увлечение причудливым образом сочеталось с игрой на саксофоне, который считался в СССР «буржуазным» инструментом. Его отец был музыкантом и играл на кларнете в оркестре. Мать вместе с сестрами работала на Главпочтампте. Сестры матери – Агафья и Лидия - не вышли замуж, поэтому к племяннику они относились с материнской любовью, баловали его. Отец Александр Мень всегда относился к отцу Глебу с любовью. Позже он вспоминал: «Мы с ним познакомились как соученики, потом вместе жили в Сибири. Он тогда занимался теософией. Как-то незаметно при мне христианизировался. Он человек темпераментный и страстный, которого в основном интересовала борьба. Больше ничего. Если когда-то можно было противника сокрушить, для него не было больше радости. Хотя человек он вообще ленивый, чистый в душе. В нем что-то детское осталось до сих пор» (8).

Несмотря на то, что Глеб был старше Меня, он учился в Пушно-меховом институте на курс младше. Руководство узнало, что Мень после того, как не был допущен к сдаче госэкзамена и отчислен из института, почти сразу был рукоположен и стал диаконом. Поэтому было принято решение не отчислять Якунина, о котором было известно, что он верующий. Он сдал госэкзамены и получил диплом. Это обстоятельство значительно осложнило его путь к священству. Власти стремились не допускать к священству людей с высшим образованием. Тем не менее, ему удалось поступить в семинарию в 1958 году. Но проучился недолго. Он взял в семинарской библиотеке непонятно как попавшую туда «Философию свободы» Бердяева. Когда же узнал, что руководство решило изъять книгу из библиотеки, отказался ее вернуть. Сказал, что потерял и предложил оплатить стоимость. За то был исключен из семинарии. В течение четырех лет продолжались его мытарства. В 1961 году он женился. Его избранница Ираида была родом из Иркутска. Не сразу она дала согласие стать его женой. Наконец в августе 1962 года Глеб был рукоположен в сан священника и направлен в Зарайск, а затем переведен в подмосковный Дмитров. Рукополагал его архиепископ Можайский Леонид (Поляков), будущий митрополит Рижский и Литовский. Три года, вплоть до написания знаменитого письма патриарху Алексию I, он успешно служил на приходе.

Позже отец Александр вспоминал: «Я чувствовал, что положение ненормально: с епископатом, с «официальной» Церковью у духовенства возникает внутренний раскол. Мы перестаем им доверять: ведь практически все епископы пошли на эту реформу, все согласились… И вот тогда, в конце 1962 года, я решил это положение изменить. Началось с самой невинной вещи. У меня было несколько друзей–священников, которые не кончили духовных академий; сам я еще только учился в Академии заочно. И вот я предложил: «Иногда мы собираемся по праздникам, на именины друг к другу ходим, - давайте будем собираться и обсуждать некоторые богословские вопросы, которые нас конкретно интересуют, а также делиться пастырским опытом, потому что нет у нас академии, нашей академией станем мы друг для друга». Все согласились. Входили в этот круг отцы Дмитрий Дудко, Николай Эшлиман, Глеб Якунин, еще несколько батюшек — примерно десять человек. Они стали приезжать ко мне в Алабино, иногда мы собирались у них. Разговоры действительно шли именно в таких рамках. Некоторые делились проблемами, которые у них возникают на исповеди, другие говорили о богословских вопросах, которые им задают и они их не могут решить. Но, в конце концов, все свелось к обсуждению того, что же нам делать, когда нет епископов. Сказать, что епископы нас предали, было бы слишком сильно… Но я все время настаивал на том, что Церковь без епископа - что–то ненормальное. Все–таки преемник апостолов - епископ, а мы только его помощники.

Чтобы избавиться от этого тягостного состояния, я написал епископу Ермогену (Голубеву) письмо. Примерно следующее: «Владыка, мы следим за вашей деятельностью в течение многих лет, видим, что вы отстаивали храмы, что вы не согласились с решением Архиерейского собора 1961 года… И хотя мы принадлежим к другой епархии, мы просили бы Вас быть духовно - не административно, - нашим архипастырем. Тогда мы будем себя чувствовать более нормально в церковном отношении». Я писал от лица четырех -  Дмитрия Дудко, Николая Эшлиман, Глеба Якунин и себя. Владыка (тогда калужский епископ) ответил нам приветливо и обещал приехать. И приехал в Алабино, как раз когда у нас шел ремонт храма… Он все обошел, посмотрел, и потом мы посидели вместе. Во время встречи владыка говорил, что на Московской Патриархии почила печать обновленчества, что, в общем, это те же самые обновленцы, вся программа та же и тот же дух обновленчества, приспособленчества… Много суровых слов говорил в адрес Патриархии. Мы это понимали и сказали владыке: «У нас нет намерения нападать на Патриархию, критиковать ее. А вы будьте «нашим» епископом, и когда у нас будут возникать проблемы, с которыми нужно обращаться к епископу, - будем с ними обращаться к вам». На сем мы расстались, и жизнь потекла дальше» (9).

Это было время атеистического разгула, когда первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев заявил, что через 20 лет в СССР будет построен коммунизм и по телевидению он покажет народу последнего попа. Отец Александр вспоминал: «В разгар всех этих безобразий мы с отцом Николаем однажды прогуливались по нашему парку около дворца и я сказал ему: «Давай соберем факты и напишем конкретно, адекватно и авторитетно, чтобы люди знали». Потом мы встретились с отцом Дмитрием Дудко и с другими и стали эту идею обсуждать. И в конце концов пришла такая мысль: «Зачем говорить про это, когда надо искать корень. А корень зла в том, что все происходит от попустительства архиереев. Те представители Церкви, которым это полагается, не борются за дело Церкви. Теперь, после передачи власти старосте, любая староста может завтра закрыть храм по своему желанию. Потому что ее вызывают в райисполком и говорят: «Закройте!» - и она находит причины к закрытию. Все упирается в Архиерейский Собор 1961 года. Надо выступить против него». Стали мы это обдумывать. Краснов-Левитин стал свои мысли предлагать, и некоторые другие священники.

Однако отец Николай Эшлиман и другие продолжали обдумывать проблему создания письма. Мы встретились у меня в Семхозе: приехал Анатолий Эммануилович, отец Дмитрий и отцы - Николай Эшлиман и Глеб. Анатолий Эммануилович привез страниц на десять - проект письма к патриарху на тему, что все произошедшее незаконно, и сказал, что надо действовать «против». Но мы с отцом Дмитрием Дудко образовали «правую фракцию» и сказали, что без епископа не будем действовать. Николай и Глеб остались в неопределенности, и тогда я предложил обсудить это дело соборно. Мы решили созвать более расширенный «собор». У Эшлимана на даче в Химках собралось десять человек для обсуждения. Всем было предложено высказать свое мнение, но кончилось это тем, что было предложено пригласить кого–нибудь из людей более старших - мы все были молодые, -  в частности, Анатолия Васильевича Ведерникова. Некоторые не соглашались с его кандидатурой, другие были «за». Решили пригласить и его, и владыку Ермогена (Голубева). После этого собора мы пришли к какому выводу. Надо все–таки выработать проект послания - Анатолий Васильевич даже предлагал, чтобы текст до отправления был зачитан лично патриарху в Елоховском соборе во время службы. Кое–кто выйдет и — «Ваше святейшество!..» — и зачтет. Владыка Ермоген это одобрил. И стали думать, какой же должен быть текст. Тогда я написал текст на три страницы, где было все коротко изложено. Смысл был такой: что реформа 1961 года противоречит не только церковной практике, но и государственным законам, потому что священник теперь не лишенец. Если он не может быть принят в церковную общину, то получается парадокс: он может быть избран членом местного совета, но не может быть избран членом церковного совета. В основном мой документ состоял из вопросов — в большинстве своем риторических: как вообще совместить с церковной практикой нынешнее положение…

Тогда отец Глеб сказал: «Нет, это для них слишком непробойно. Их надо долбить! долбить! так, чтобы до них дошло». — «Ну, — ответил я, — если это вам не нравится, то пишите сами». Я знал, что Глеб никогда ни одной строчки не напишет, а Николай вообще–то пишет, но очень медленно — страшно медленно — сверхмедленно! — и никогда не доводит до конца. Поэтому я был не особенно взволнован. И тут как раз пришло сообщение от Анатолия Васильевича Ведерникова (по непонятным причинам я не мог с ним встретиться): что это дело надо сейчас прекратить, что письмо сейчас писать не надо. Они обсудили это с кем–то, по–моему, со Шпиллером, и решили, что сейчас это будет несвоевременно. Это при Хрущеве имело смысл. Осенью 1964 года Хрущева сняли, начались перемены, и сейчас речь идет о том, чтобы завоевать хоть какую–то минимальную стабильность. То же самое решил владыка Ермоген (10). Глеб Якунин с ним встретился и потом рассказывал: «Я поговорил с ним сухо…». И они с Эшлиманом начали писать. У меня не было никакого страха, потому что оба служили, и Дудко служил, и каждый из нас делал свое дело, все мы общались, а эта «улита» с письмом могла ползти лет пятнадцать–семнадцать. Но тут произошло «роковое стечение обстоятельств и пересечение судеб», началась «достоевщина»: к составлению письма подключился Феликс Карелин» (11).

Об истории создания знаменитого письма 1965 года спустя многие годы Феликс Карелин писал в самиздатском журнале «Слово»: «Священник Глеб Якунин “Открытое письмо” не писал. Он торопился подписать бумагу, наскоро состряпанную А. Э. Красновым-Левитиным. С этим и пришел к отцу Николаю Эшлиману. Однако, когда отец Николай прочел левитинский “документ”, он категорически заявил: “Эту цидульку я подписывать не буду”. После этого началась серьезная и продолжительная работа над составлением “Открытого письма”. В этой работе мне пришлось принять самое активное участие. Однако мое участие сводилось в основном к работе литературной. Что же касается духа “Открытого письма”, то он почти всецело определялся личностью отца Николая» (12). Эти строки писались в то время, когда отца Николая Эшлимана уже не было в живых. Но еще в конце 1971 году отец Глеб Якунин в телеграмме, направленной в Париж Н.А.Струве, подтверждал, что на самом деле у письма было три автора: «...2. Третий автор Открытого письма к Патриарху Алексию, Феликс Карелин, мой друг, никогда не наталкивал меня ни на какие, как Вы пишете, слишком резкие, а иногда и сумасбродные поступки. Я знаю Феликса Карелина как серьезного богослова, человека православного, церковного, духовно трезвого. 3. Повторив легенду о влиянии третьего на двоих, вымышленную людьми, не понимающими духа соборного единомыслия, Вы нарисовали перед читателями Вестника такой образ взаимоотношений между тремя авторами Открытого письма, который совершенно не верен.
 В заключение не могу не выразить свое глубокое сожаление, что Вы стали жертвой сознательной и злостной дезинформации, усердно распространяемой всевозможными гасителями духа. 
Говоря Вашими словами: сложность ситуации да не будет извинением наивности. 
Ради пресечения соблазна, пастырски прошу Вас опубликовать текст телеграммы в очередном номере Вестника» (13).

У Феликса Карелина не угасала идея рукоположиться. Он объехал много городов. До Москвы долго жил в Ташкенте. Архиереи встречали его с распростертыми объятиями, но потом прогоняли. В лагере он прошел большую школу. Были подробные беседы с католическими прелатами, с бывшими эсэсовцами, с еврейскими и латышскими националистами, с профессорами русской литературы. Как человек способный и быстро схватывающий, он многое усвоил и был довольно образованным. Заявлял, что он немец - у него, действительно, мать была наполовину немка, остальное еврейское. Потом пережил обращение в христианство и был крещен. Крестил его “карловацкий”, кажется, священник. Отец Александр Мень вспоминал, как однажды Карелин привел к нему своего лагерного друга, Льва Консона: «Консон изображал его в образе Ставрогина, который совращал зеленую молодежь и всех губил. В его представлении Карелин был страшным, демоническим человеком. Я подумал: если Феликс заслан ко мне как провокатор, зачем он привел Льва Консона, который все это поведал? Или он думал, что Лев не проговорится? И через некоторое время я Феликсу прямо сказал: «Лева рассказывал о Вашем таком... богатом прошлом...». Он сказал: «Ну, вы понимаете, что я не мог вам всего рассказать сразу. Подумайте - пришел и сказал: я бывший стукач и убийца». Мне крыть было нечем. Действительно, он был прав: если бы человек пришел и так отрекомендовался, то, при всем моем «либерализме», я бы, его, конечно, как-то принял, но с величайшим трудом. Это стоило бы больших усилий. Было бы трудно погасить в себе шевелящиеся сомнения. Так он меня убедил.

Впоследствии о Карелине много слышал от людей, сидевших с ним в лагере. Рассказывали о его пророчествах: он там высчитывал по книге Даниила конец света. Это получалось довольно талантливо, и на людей малоосведомленных действовало потрясающе. Помню, ко мне приехал один из бывших студентов, с которым я учился. Он просил, чтобы Феликс при мне рассказал эту историю. Друг был поражен - у него прямо рот открылся. Я-то, признаться, ни во что это не верил, потому что знал, что книга Даниила написана совсем о другом, и Апокалипсис - совершенно другое. Эта библейская алхимия, которая им преподносилась, была мне нипочем. Но Глеб был в восторге; некоторые дамы записывали за ним. Роль Феликса в этот ответственный момент оказалась роковой. Глеб и Николай Эшлиман писали письмо. Но ни один, ни другой не «тянули», и они попросили помощи у Феликса» (14).

Когда письмо было готово, они принесли его владыке Эстонскому и Таллинскому Алексию (Ридигеру), который был в то время управделами. По их свидетельству глаза его потеплели, когда он принимал документ. Почему-то им казалось, что письмо произведет благоприятное впечатление, хотя и подозревали, что будут репрессии. Отец Александр считал этот шаг роковым: «Я думал, что их запретят немедленно по прочтении документа. В день подачи я встретил Карелина, и он сказал мне торжественно: «Началось!» Я был мрачен и сказал, что очень жалко - такие два человека выпадают из наших рядов. На что он сказал, как Кайафа: «Что стоят два человека в сравнении с великим делом!» Письмо было подано в официальном порядке. Второе, но уже заявление - более удачное, на мой взгляд, - было отправлено правительству. Какое это произвело впечатление в высших церковных кругах, сказать не могу. Старенький патриарх реагировал противоречиво. Сначала он сказал: «Вот, все-таки нашлись порядочные люди!» А один видный церковный деятель, в то время находившийся в заграничной командировке, прочтя письмо двух священников, сказал: «Ну теперь стоит жить!» С другой стороны, патриарх сказал: «Они хотят поссорить меня с властями». Однако, он даже не поинтересовался ими. Не захотел познакомиться» (15).

Эшлиман с Якуниным продолжали жить и действовать. А документ читался где-то в верхах, печатался за границей, передавался по Би-Би-Си, и так прошло три месяца. Вскоре после подачи письма Карелин вместе с отцами явился к Анатолию Васильевичу Ведерникову домой и начал читать это письмо. Они с упоением читали его вслух друзьям. Не будучи людьми, привыкшими к собственной письменной продукции, они были довольны не самим фактом, а формой. Отец Александр с юмором вспоминал: «Надеюсь, меня простят за некоторую комичность изображения - назревала трагедия, но комичность заключалась в том, что они читали вслух - а там семьдесят страниц на машинке! Я, для упражнения в терпении, присутствовал и слушал это чтение, и вскоре знал письмо наизусть. Самая забавная история приключилась, когда мы с отцом Сергием Желудковым пришли к отцу Николаю Эшлиману, и он стал опять зачитывать вслух весь текст, как будто Желудков неграмотный. А тот сидел и не слушал его. Впоследствии он мне признался - в это время решал другую задачу: подписывать или не подписывать. Он вообразил, что ему предложат этот документ подписать. И так пропустил все мимо ушей, находясь во внутреннем борении под удавьим взглядом сенбернара отца Николая, который там сидел.

Потом устроили чтение у Анатолия Васильевича. Полагаю, что Анатолий Васильевич был несколько оскорблен, что ему вслух читают документ такой длинноты. К концу чтения я почувствовал, что все накалились до предела. Я предчувствовал, что сейчас произойдет взрыв. Но было поздно, надо было ехать за город домой, я сказал всем: «Арриведерчи» - и уехал. Позже мне рассказывали - когда окончилось чтение, позеленевшие слушатели вскочили - и началось побоище. Карелину говорили: «Что вы тут написали, гордыня!» - а он кричал: «Федор Студит тоже так говорил!» Произошло бурное препирательство - малоизящное и совершенно бессмысленное» (16). В среде же рядового духовенства письмо вызвало большой отклик. Отец Александр в то время учился на заочном отделении в Ленинградской духовной академии.

Приезжали священники из разных краев страны - многие слышали письмо по радио, собирали для опальных священников деньги и были вдохновлены их действием. Отношение изменилось лишь потом, когда выяснилась их диссидентская позиция. Отец Александр тогда уже ввел в оборот это слово, хотя в политике оно еще не употреблялось. Диссиденты - это церковные оппозиционеры, а вовсе не политические. Он вспоминал о попытках остановить друзей-священников: «Я им говорил, что диссидентская позиция не приведет их, куда нужно. Но они еще считали меня «своим» и на торжественные молебны в честь месяца или еще какого-то юбилея этого письма приглашали. Феликс был заводилой. Опять звучали бесконечные пророчества, без конца говорили, что вот-вот поднимется все Православие, и что патриарх Кирилл Болгарский на каком-то званом обеде сказал нашему Куроедову: «Что-то у вас непорядки, раз такие письма пишут». Впрочем, этим все и кончилось. Приходили сочувственные письма из-за границы от частных лиц, присылали им деньги, помогали. Но позиция была занята крайняя. Никакой поддержки на самом деле им не было оказано. Все схлынуло и погасло.

Наступил решительный момент. Я понимал, что важно было им сохраниться как священникам. Я умолял их сделать все, чтобы сохранить свои приходы. Письмо письмом - они войдут в историю, совершив акт гражданской и церковной честности, - важно, чтобы они продолжали служить Церкви. Однако диссидентство начало в них играть. Феликс Карелин был экстремистом, его несло. Глеб - человек искренний и горячий. Отец Николай - человек безапелляционный. Заняв определенную позицию, он всегда говорил: «Вот так». Он был авторитарным человеком и признать свою ошибку не мог» (17). В мае 1966 года вызвал их митрополит Пимен – ставший впоследствии патриархом - и предложил написать объяснительную записку с тремя пунктами. Первый пункт - не изменили ли они своих взглядов; второй пункт - что они собираются дальше делать, и третий пункт - не собираются ли извиниться перед епископатом за нанесенное оскорбление. Отец Александр считал, что они заняли неверную позицию: «Вместо того, чтобы сесть и написать вежливое письмо: мол, мы никого не собирались оскорблять, написали письмо с церковных и гражданских позиций. В общем, это скорее наше вопрошание, нежели обличение (хотя текст был очень обличительным, там было едва ли не полторы страницы цитат из пророка Иезекииля). Но они не последовали совету митрополита Пимена. Ответили, что взгляды наши не переменились» (18).

13 мая 1966 года они были запрещены в священнослужении указом митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена (Извекова). Священники решили ответить обличением патриархии - что их незаконно запретили. Протоиерей Владимир Тимаков вспоминал: «Время шло, «декабристы» (так отец Владимир называл двух священников, поскольку свое письмо они подали в декабре 1965 года — С.Б.) написали патриарху новую петицию. Наша с отцом Александром задача была – убедить ревнителей веры в том, что если уж и писать воззвание, то приемлемое и по содержанию, и по объему. Нам удалось уговорить отца Николая и отца Глеба обсудить все в спокойной обстановке у меня дома. Для помощи в работе над письмом мы с отцом Александром пригласили отца Всеволода Шпиллера. Это был вынужденный маневр, поскольку понимали мы, что лично у нас не хватит ни сил, ни авторитета для достижения цели.

Выслушав меня, отец Всеволод задумался, но потом дал согласие. «Декабристов» же мы просто поставили перед фактом встречи со Шпиллером. В беседе с Эшлиманом и Якуниным отец Всеволод был, как всегда, на высоте. Выслушал их аргументы и, не выражая прямо своего несогласия, весьма красочно показал, что письмо недостаточно аргументировано и не выдерживает никакой критики ни с фактической, ни с этической стороны. Заседали мы, помнится, не менее трёх часов. Говорил, в основном, отец Всеволод, которого мы с отцом Александром всячески поддерживали.

В конечном счете, отец Всеволод описал итог, к которому приведет письмо, если оно будет получено патриархом в таком виде, и посоветовал «декабристам» доработать текст, подойдя к этому с предельной ответственностью. Результатом встречи стало то, что второму обличительному письму хода дано не было. Первое письмо в какой-то мере все же встряхнуло интеллигенцию, второе – не увидело света» (19).

Отец Александр потом выяснял и его друзья спрашивали епископов – никто из них никогда не видел ни отца Николая Эшлимана, ни Глеба Якунина. Они в этом деле не разобрались и даже не заинтересовались. Один из архиереев как-то ехал с другом отца Александра в машине, ему кто-то сказал: «Что ж вы погубили двоих ребят - они молодые, горячие, надо было с ними поговорить» - «Да, - ответил он, - мы-то их не знали». Митрополит Пимен, когда вызвал Эшлимана, первое, что ему сказал: «Так-то вы меня отблагодарили, Николай Николаевич!» Он многое сделал для его рукоположения. А тот ответил: «Я вам лично ничего плохого сделать не хотел, но я должен был свидетельствовать...». На что митрополит Пимен, отбывший при Сталине два лагерных срока, сказал: «Плетью обуха не перешибешь».

За рубежом письмо двух священников имело широкий резонанс в православной среде. На него сочувственно откликнулись в США протоиерей Александр Шмеман, а в Париже Никита Струве. Он писал: «Письмами двух священников не только восстанавливается достоинство Церкви, ими продолжается старый процесс оздоровления церковного строя. С давних времен, с неудачной и ненужной попытки патриарха Никона подчинить себе гражданскую власть, Церковь поработилась государству, тем самым утратив и свою внутреннюю свободу. Подчинение государству ведет неминуемо к утрате соборного начала, замененного своего рода непогрешимым авторитетом одного лица или небольшой группы. Подчиняться государству Церковь может лишь в лице своего возглавителя или верхушки, но не как свободное целое. Неслучайно в синодальный период не было соборов хотя фактически они были возможны. Конечно, нельзя провести знак полного равенства между подчинением Церкви правовому и номинально христианскому государству и порабощением Церкви государству активно безбожному. Во втором случае подчинение Церкви имеет кощунственный характер, хотя и находит себе ряд смягчающих обстоятельств.

Двухвековое синодальное пленение замутнило экклезиологическое сознание: некоторым, даже за рубежом, акция двух священников кажется непонятной и даже предосудительной, по той только причине, что истина выражена не церковной властью, а независимо от нее и даже против нее. И это вопреки истории, которая гордится мужественным стоянием за правду одиноких лиц, будь то епископов (Иоанн Златоуст, Марк Ефесский), монахов (Максим Исповедник) или мирян (литовские братья), вопреки догмату Церкви, утверждающему, что хранителем истины является весь народ Божий.

Письмо двух священников показывает, что заветы Всероссийского Собора 1917 года, смело вернувшегося к соборно-свободной экклезиологии, не забыты. В трудных условиях церковных гонений оно стремится их продолжать и воплощать. Как экклезиологическое свидетельство, письмо двух священников имеет значение не только для данной ситуации в России, оно имеет силу для всего православия – я сказал бы даже – для всего христианского мира» (20).

А через год после запрещения в служении произошли события, которые окончательно выявили сущность лжепророчеств Карелина. Позднее непосредственный участник всех событий Лев Регельсон вспоминал: «Афонские события начались ровно через год - в 1967 году, после очередной совместной поездки. Случилось так, что о. Николай Эшлиман задержался в Новом Афоне, и мы возвращались вчетвером: Карелин, Якунин, Капитанчук и я. В купе поезда продолжались наши обычные собеседования. И вот что с нами произошло. В какой-то момент мы осознали, что "шестая печать" Апокалипсиса Иоанна означает вовсе не атомную войну, как раньше полагал Феликс, но скорее какой-то геофизический катаклизм. Никакого откровения свыше при этом не было, мы просто непредвзято прочитали текст. Таких моментов у нас и до и после было множество, и мы, как всегда, пережили это новое постижение с воодушевлением. Но сразу после этого произошло то, чего мы сами придумать никак не могли: путем сплетения символов, явно не случайного, нам было указана определенная дата, а именно 10 июля. Затем это число было подтверждено другим сочетанием знаков, никак не связанным с первым.

Откровение исчерпывалось датой: нам не был указан год, а главное – не было указано, что же именно в этот день должно произойти. Все остальное мы "домыслили" сами, при этом, в силу еще недостаточной опытности, не всегда четко отделяя действительное содержание откровения от наших "добавлений". 
"Домыслили" мы следующее: 10 июля наступающего 1968 года может (именно только "может") произойти некий катаклизм, например, столкновение астероида с поверхностью Земли. Ничего невозможного в этом нет: кстати, через месяц ученые заговорили о приближении к Земле астероида "Икар". Даже был депутатский запрос в британском парламенте: что собирается предпринять правительство в связи с этой угрозой? Но мы-то в поезде про этот "Икар" еще ничего не знали!
 Однако даже после этих сообщений по радио мы не имели права ничего утверждать – была только некоторая вероятность столкновения. У нас хватило трезвости признать, что никакого определенного откровения на этот счет мы не получили; точно так мы об этом и рассказывали тем немногим, с кем сочли нужным поделиться».

Вдруг — где–то в дороге— на них сошло озарение, что скоро приближается конец света и что в этом году будут те знамения, которые описаны в Апокалипсисе: будут землетрясения и так далее» (21).

Объясняя те давние события в начале ХХI века, Лев Регельсон пытается придать им характер откровения, причем сам признается, что это не было «откровением свыше». Для человека верующего это означает, что так называемое «откровение» пришло «снизу», от лукавого. Тем более, что оно не сбылось. Тем не менее даже сегодня он настаивает на истинности «откровения». А в тогдашней жизни православной Москвы это «откровение» приняло облик откровенного соблазна. Эта история существует в двух вариантах. Один принадлежит отцу Александру Меню. В конце 70-х годов он  надиктовал на магнитофон воспоминания об этом периоде, не особо вдаваясь в подробности карелинского «откровения» и поездки москвичей на Новый Афон, поскольку в это время отдыхал на озере Селигер. Второй вариант изложен Львом Регельсоном, непосредственным участником описываемых событий: «Тех, кому мы (в основном именно я, хотя в этом Феликс меня и удерживал) об этом рассказали, оказалось не более 10-15 человек. А уж они разнесли все это дальше: и, конечно, без всяких этих наших оговорок и уточнений: что, мол, это только вероятность, а не уверенность, и что в крайнем случае речь идет только о начале длительной апокалиптической эпохи. Народ у нас в этих вопросах прост до наивности и лишними сложностями свой разум не обременяет: "конец света" – и все тут! Все или ничего! Считать "больше чем до двух" в таких делах почему-то не принято. Конечно, речь идет не о "народе", а о нашей церковной интеллигенции.
 Поскольку вероятность катастрофы все же была, и мы не имели права ее игнорировать, то мы приняли вполне рациональное и компромиссное решение: проповедью не заниматься, осторожно сообщить о наших опасениях только ближайшим друзьям, а самим быть в этот день на Иверской горе.

При этом каждый поступал по своему личному усмотрению. Капитанчук и я взяли с собой жен с грудными младенцами, Феликс – больную престарелую мать. Был также привезен большой чемодан с бумагами и книгами: подготовительные материалы к анализу "новоявленного лжеучения митрополита Никодима Ротова". Мы полагали, что после ожидаемого катаклизма продолжится жизнь со всеми ее заботами: и церковные проблемы, которые нас тогда волновали, не только не исчезнут, но еще более обострятся. О. Глеб, в предвидении массового крещения местных жителей после этих событий, даже захватил с собой комплект икон и пятьсот крестиков. Отец Николай Эшлиман с января 1968 года от нас отошел, повидимому, опасаясь публичного "позора", если "ничего не случится". Неожиданно появился отец Николай Гайнов: по своему духовному складу человек трезвый и рациональный, он отнесся к нашим ожиданиям со всей серьезностью и поехал вместе с нами. Но поехал один, без семьи и через две недели вернулся, поскольку истекал его церковный отпуск. Отец Глеб тоже был один – его супруга энтузиазма не проявила, а настаивать, даже по отношению к членам семьи, никто из нас не считал себя вправе. Вот, собственно, и весь состав нашей паломнической группы. Получается два священника и три мирянина с семьями» (22).

Эта поездка на Новый Афон и апокалиптические чаяния серьезно ударили по репутации двух священников. Эхом оно отозвалось и за рубежами России. Отец Николай Эшлиман еще до поездки разобрался в темных пророчествах Феликса Карелина. Поэтому он дистанцировался и от него, и от его тогдашнего окружения. Он уболезненно переживал крушение иллюзий, связанных с его деятельностью. Разочарование окончательно надломило его. Отец Александр Мень вспоминал: «Были тяжелые переживания, что ничего не состоялось. Я впоследствии Глебу говорил: «Ты не видишь, что все это было иллюзорно?» Но он упорствовал — ему хотелось в это верить. Он не отказался от иллюзий, а постепенно потерял к этому интерес. После этого отец Николай Эшлиман сказал мне, что его представления о Феликсе как о «Божьем человеке» никуда не годятся. И полностью от него отошел. Но катастрофа была для него слишком тяжела, он не смог этого пережить. Я пытался его поддержать. Он душевно настолько изменился, что стал совершенно другим человеком. Я никогда в жизни не встречал подобного рода метаморфозы личности. Весь слой духовности - значительный, насыщенный мистицизмом, смыло начисто. Обнаружился изначальный слой, весьма поверхностный. Мы с ним, будучи по-настоящему близкими друзьями - вдруг оказались людьми совершенно чужими, которые не только не понимали друг друга, но которым не о чем было говорить. Глеба спасла более крепкая натура, а потом он ввязался в диссидентство, принял руководство группой по защите прав верующих. Эта деятельность, пожалуй, самая подходящая и родная душе отца Глеба. Мы с ним продолжаем изредка встречаться, по–прежнему любим друг друга и по–прежнему следим за судьбой друг друга, хотя внешне наши пути разошлись.

Из попытки создать церковную оппозицию можно сделать несколько выводов. Вывод номер один: оппозиция возможна, только когда есть на что опираться. Во–вторых, для нее должны быть условия. Здесь же все было иллюзорно. Не было сил, на которые можно было опираться, не было условий. Мне казалось, что надо было непрерывно и терпеливо работать по выработке этих условий — хотя бы внутренних. Слишком тонкой была пленка из активных мирян и священников. Тогда активных священников на пальцах можно было пересчитать — теперь их стало еще меньше. Надо было увеличить это число и работать на совесть. Я  не хочу сказать, что в принципе был против такого рода деятельности. Но я считал, что она преждевременна. Считал, что ничего не сделано для того, чтобы можно было выступить. И хотя я всегда ценил мужество в людях, но у меня всегда вызывает тревогу курица, которая кудахчет, но снесла еще только одно маленькое яичко. После того как в течение десятилетий церковная жизнь была разрушена и сломлена, после того как в течение столетий в нее вносились различные искажающие ее вещи,— для того, чтобы возродить ее, нужна была совместная, сотрудническая, упорная и терпеливая спокойная работа на местах, работа в приходах, работа с людьми - христианский труд» (23).

 

Примечания:

1 - Карелин Владимир Петрович (1897-1938). Член партии с 1931 года (в 1917 году - член партии эсеров). Родился в Одессе в семье учителя. В органах ЧК с 1921 года. Работал в ГПУ-НКВД Украины (начальник отделения Контрразведывательного отдела, в 1930-1934 годах - помощник и зам. начальника Особого отдела, в 1933-1935 годах - одновременно начальник Иностранного отдела). С 1935 года майор - начальник ОО УГБ НКВД БССР (подразделение военной контрразведки). С января 1937 года - замначальника 5-го (Особого) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Награжден орденами Красной Звезды (1936) и «Знак Почета» (1937).
 Арестован 29 июля 1937 года, расстрелян в сентябре 1938 года.

2 - Шмаина-Великанова Анна «О людях, «верных бессмертию», опубликовано
30 апр. 2014 г. Правмир, http://www.pravmir.ru

3 — После освобождения Бахтырев два года работал в Москве на заводе рабочим-гальванщиком. К этому же периоду относится начало его писательской деятельности. С 1964 года работал в музее. С 1965 по 1968 годы  работал в археологических экспедициях. В 1968 году перешел на работу в научно-исследовательский институт. 31 марта 1968 года  скончался от инфаркта. В 1973 году П.Ю. Гольдштейн издал в Израиле небольшим тиражом экземпляров книгу А.И. Бахтырева «Эпоха позднего реабилитанса». В 1998 году  состоялась публикация рассказов Бахтырева в журнале "Континент" к семидесятилетию со дня рождения.

4 - Шмаина-Великанова Анна «О людях, «верных бессмертию», опубликовано
30 апр. 2014 г. Правмир, http://www.pravmir.ru

5 - там же

6 — На фронт в штрафную роту он попал из тюрьмы, потому что еще до войны юный Эня Слученков (1924-1956) связался с уголовниками. А в июне 1944-го оказался в плену и вступил в Русскую освободительную армию — армию генерала Власова. Воевал на Балканах с партизанами. Следующий шаг — немецкая разведшкола. А за несколько месяцев до конца войны подпоручик РОА Слученков сразу после заброски в тыл Советской армии попал в руки СМЕРШа и был осужден на 10 лет лагерей. Отбывал срок в зонах особого режима — Дальлаг, Озерлаг, Степлаг, Кенгир. Лев Консон оставил в своих воспоминаниях выразительный портрет незаурядного человека, умевшего  тихим словом останавливать назревающую поножовщину, способного послать своего товарища на убийство человека, которого сам считал провокатором. «Глеб считал себя христианином. Но верил как-то чудно. Нравилась ему поэма Некрасова, в которой Бог прощает грехи разбойнику за то, что тот убивает жестокого барина».

В Кенгире Слученков возглавил службу внутренней безопасности лагерного «правительства» и до конца настаивал на обороне, на жесткой позиции восставших. Пойти на компромисс для него значило покориться. Людей могла объединить и сплотить только идея, стоящая выше любых различий. Это была идея прав человека и лозунг «Мы за советские законы, но против тех, кто их извращает». Кенгирские зэки, захватив лагерь, не пытались бежать; они ждали и требовали справедливости. Прибывшие из Москвы генералы — заместитель министра внутренних дел СССР Сергей Егоров, начальник ГУЛАГа Иван Долгих и начальник Управления по надзору за местами заключения Прокуратуры СССР Николай Вавилов не верили своим глазам — они ведут переговоры с людьми, которых они привыкли воспринимать как лагерную пыль. Но для того, чтобы сломить их, потребовалось ввести на зону танки. Руководители восстания были взяты живыми. Их судил Верховный суд Казахской СССР. По официальной информации, Энгельс Иванович Слученков был расстрелян 12 сентября 1956 года.

7 - Лев Консон после эмиграции стал печататься в лучших журналах русского зарубежья, издал книгу.

8 — Мень, протоиерей Александр «О себе», М.2007, с.146.

Об этих особенностях Карелина вспоминал и его близкий друг Лев Регельсон: «...Феликс, при всех его личных недостатках, человек искренний, глубоко верующий и церковный по духу. Главным препятствием была дурная репутация Феликса в сочетании с его ужасным характером: вспыльчив, обидчив, нетерпим, порой просто груб. Впрочем, были у него и весьма положительные качества: отходчивость, готовность просить прощения и, главное - исключительное дружелюбие и верность.»

Регельсон   Л.Л. « Мой ответ о. Александру Меню», www.apocalyptism.ru/Mihail.htm

9 — там же, с.116

10 — там же, с.111

11 — дело заключалось в том, что в это же время архиепископ Ермоген (Голубев) подготовил письмо на имя патриарха, в котором призывал его к пересмотру решений Архиерейского Собора 1961 года, который сделал священника лишь наемником. Согласно этим решениям судьба священника целиком зависела от старосты, которая по своему усмотрению могла с любой момент расторгнуть с ним договор. Письмо было написано, его подписали еще 9 епископов и оно было направлено патриарху. Поэтому он просил священников повременить, не посвящая их в подробности, чтобы можно было совместно выступить против решений Собора.

Более подробно об этом см. Бычков С.С. «Освобождение от иллюзий», М.2010

12 -  Мень, протоиерей Александр «О себе», М.2007, сс.127,143

13 - Карелин Ф. «Рубикон перейден», самиздатский журнал «Слово» № 1. 1988

14 -  ТЕЛЕГРАММА СВЯЩ. ГЛЕБА ЯКУНИНА, «Вестник РХСД» № 100, 1971.

с.326

Там же было опубликовано извинение Н.А.Струве: «Приношу извинения свящ. Глебу Якунину в том, что в ответе Р. Гулю (Вестник, № 99, стр. 47), походя и на основании слухов, правда широко распространенных и заслуживающих доверия, коснулся той сложной психологической ситуации, в которой оказались авторы исторических писем Сов. правительству и Патриарху Алексию. (Напомним, что неправедное и жестокое запрещение, наложенное Патриархией на о. Г. Якунина и о. Н. Эшлимана, до сих пор не снято). Признаю, что, не имея точных сведений и достоверных данных, не следовало касаться личной судьбы о. Г. Якунина и Ф. Карелина в полемической заметке.
» с.327

15 - Мень, протоиерей Александр «О себе», М.2007, сс.146-150

16 - там же, сс.150-151

17 — там же, сс. 151-152

18 — там же, с. 153

 

21 -  Струве Н.А. «Историческое событие»,  Вестник РСХД № 81, 1966г.

22 - Регельсон Л.Л. «Мой ответ о. Александру Меню», www.apocalyptism.ru/Mihail.htm

23 — там же

24 - Мень, протоиерей Александр «О себе», М.2007, сс.172,174

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования