Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Мой путь. Воспоминания бывшего ректора Волынской духовной семинарии УПЦ КП Петра Винцукевича. Часть 4 [воспоминания]


(Предыдущая часть - ЗДЕСЬ...)

Искушение

Вернёмся снова в Луцк. От завода, на котором я работал, мне дали направление в вечерний университет марксизма-ленинизма, и я с головой ушёл в это учение, чтобы понять егосущность. Ещё в семинарии я заинтересовался философией, поэтому в вечернем университете мне было заниматься легко, ичерез четыре года я окончил его с отличием. После многих неудачных попыток у меня вновь появилась надежда на поступление в вуз, но и этой надежде не суждено было сбыться.

Как-то во время экзаменов меня пригласила в свой кабинет директор университета тов. Стоянова, и у нас с ней состоялся тяжёлый, но откровенный разговор. Она начала так:

— Вы прошли у нас курс марксистско-ленинской философии и политэкономии и, надеюсь, многое поняли. Умные люди меняют свои взгляды — это вполне нормально. Ваше прошлое пусть Вас не смущает, о нём можно забыть, но с Вашей стороны нужно предпринять некоторые шаги…

— Что я должен сделать? — прервал я её.

— Ну, Вы понимаете, что на этом Ваше образование не должно закончиться. Мы поможем Вам поступить…

Зная, что ничего не даётся даром, я повторил свой вопрос, и она сразу же приступила к делу:

— Очень немногое. Вам предлагается прочитать публичную лекцию по атеизму, и тогда перед Вами откроются все двери. Хотите в Киевский университет? Поступите. Но Вы должны доказать нам, что наша идеология…

"Им нужно очень "немногое", — подумал я, — дьяволу нужно, чтобы я отказался от Бога!" Я рассмеялся:

— Вы требуете от меня самую "малость", какую-то "мелочь", а именно, чтобы я отказался от своих убеждений. Но ведь я — верующий… Вы же верите в свою идеологию? Вот так и я верю в Бога, в свою христианскую идеологию…

— Как, мы за четыре года не переубедили Вас?!

— Наоборот, я укрепился в вере!

Она покачала головой и после некоторого раздумья сказала:

— Мне жаль Вас, ни в какой гуманитарный вуз Вы не поступите. Хотите на всю жизнь остаться слесарем?..

— Хочу остаться человеком, хочу уважать себя.

Я вышел из кабинета с каким-то облегчением, будто сбросил давивший меня груз, а вскоре узнал, что не прошёл во Львовский университет, хотя набрал соответствующие для поступления баллы. Я понял: вопрос о моём светском высшем образовании закрыт навсегда. "Господи, да будет воля Твоя!" — сказал я сам себе и успокоился.

Волки

Последнюю атаку на своё происхождение я пережил в Забайкалье, в г. Улан-Удэ, где, после многих гонений, отец наконец-то получил приход и куда я уехал вслед за ним в связи с семейными обстоятельствами. Там я окончил шофёрскую школу и устроился в одно автохозяйство шофёром легковой машины, получив старый автомобиль "Москвич", который бесконечно ломался, особенно в холодную пору года. Приходилось часто стоять на ремонте, постоянно не хватало запчастей, а надо ведь "давать план"… Словом, я оказался в обыкновенной советской "шарашке".

По воскресеньям я пел в церковном хоре, мы часто с отцом бывали вдвоём в людных местах, и поэтому очень скоро о моём происхождении уже знали в автопарке. Однажды, когда я утром пришёл на работу, то увидел на заднем стекле моей машины кусок картона, на котором была изображена церковь, а внизу надпись: "Господи, помилуй". "Вот и началось", — вздохнул я, глядя на своих товарищей, которые делали вид, что ничего не видят и ничего не знают.

Атаки следовали одна за другой, и я понял, что мне тут спокойно жить не дадут. Я делал всё, чтобы стать таким: когда стоял на ремонте, то непременно покупал слесарям бутылку водки; если надо было кого-то подменить в выходной, я делал это охотно. Но всё напрасно — меня не только коллектив не любил, но и всячески мне вредил.

И, наконец, произошло самое ужасное, произошло то, что едва не погубило меня: мне зимой кто-то стал подливать в бензин воду. Пока я ездил по городу, это было не очень опасно, так как в любой момент можно было позвать на помощь. Но однажды меня послали в посёлок за сто километров от города. Мороз был около сорока градусов, дорога пролегала в глухой тайге. Под вечер я возвращался назад, и вдруг моя машина начала "чихать" и глохнуть. "Вода, снова вода!", — обожгла меня страшная догадка. Я был в отчаянии — как раз середина дороги. Ещё несколько раз "чихнув", машина заглохла окончательно. Все попытки снова завести мой "Москвич" оказались напрасными. К счастью, мимо проезжал грузовик, и я попросил шофёра заехать в наше хозяйство и сказать, что я "на приколе" и нуждаюсь в буксире. Шофёр клятвенно пообещал исполнить мою просьбу. "Сам понимаю, дело не шуточное, — мороз крепчает", — сказал он на прощанье. Но сомнения пугали меня: заедет ли он, передаст ли мой зов о помощи, если да — приедут ли за мной до ночи. Мне оставалось только ждать.

Я нервно ходил вокруг машины и поглядывал на солнце, которое, как мне казалось, очень уж быстро катится к закату. Я сел в кабину, но машина была как ледяная глыба, — холод снова гнал меня на дорогу двигаться, топать ногами, как-то согревать своё тело… Солнце зашло за горизонт, начало быстро темнеть; меня охватил страх. "Может, наломать в тайге сухих веток и разжечь костёр?", — подумал я, но в то же время услышал где-то совсем недалеко истошный вой. "Волки!" Я с ужасом понял, что попал в ловушку: если спрячусь в кабину, то замёрзну, если буду топтаться снаружи — на меня могут напасть волки. Я вынул из "бардачка" финку, но это было слишком слабое оружие против таких хищников. Отчаяние охватило меня. Я сел в кабину, упал грудью на руль и заплакал, — мне стало жаль себя. Потом меня вдруг осенило: "Молиться, надо молиться Богу!" И тут я опять вспомнил старую колоколенку и комнатку под ней, и Нерукотворный Образ, которому я когда-то поведал много детских горестей и обид. "Надо идти туда", — решил я. И вот я уже мысленно на знакомой тропинке, ведущей к церкви, а у самой двери меня ждёт восьмилетний мальчик, то есть я в детстве. Я хватаю его за руку и шепчу: "Сынок, мне плохо, я в беде, идём к Спасителю!.." Мы заходим в комнатку, я поднимаю глаза на Образ и падаю на колени. Горит свеча, рядом со мной стоит моё босоногое детство и просит у Бога для меня помощи…

Я очнулся от сигнала — за мной приехали. На дворе была уже ночь… В гараже меня тянули на буксире к боксу. У проходной стояли шофера, сдавшие смену, слесаря и механик. Кто-то крикнул: "Попа опять тащат на буксире!" Окоченевшими руками я впился в руль, а мои посиневшие от холода губы шептали: "Волки! Будьте вы прокляты, будьте вы прокляты!"

К весне я уволился с работы и уехал из Улан-Удэ, но ещё долго бродил по Сибири, будто искал запрятанное там для себя счастье. А отец мой снова уехал в Луцк.

Прощение

Только спустя пять лет я вернулся в отчий дом, и однажды по делам Катакомбной Церкви, к которой тогда уже принадлежал, вновь оказался в родной Беларуси. Там я случайно узнал, что моя учительница, донёсшая на меня в МГБ, умерла. Тёплым майским вечером я направился на кладбище — что-то тянуло меня на могилу моей обидчицы; душа требовала примирения, а может и её душа ждала моего прощения…

Только порядком побродив по старому кладбищу, я нашёл заросшую бурьяном могилу, на которой стояла фанерная с пятиконечной звездой тумбочка. На чёрной досочке значилось её имя, год рождения и смерти. Я опустился на траву и закурил. Кругом — тишина, покой.

— Вот и финал, — сказал я тихо, — вот и встретились…

Здесь, у могилы человека, который причинил мне зло, я попробовал думать не о своих обидах, а о ней. Я попробовал понять её мысли и чувства и пришёл к выводу, что она, в сущности, была несчастным человеком. Её муж был репрессирован ещё в 1937 году и погиб где-то в лагерях, а ей надо было выжить, уберечь себя и дочь от преследований. И она из кожи лезла, чтобы доказать, что она советская женщина и предана идеалам партии. Так в страхе она жила, вернее, приспосабливалась все годы. Любое вольнодумство школьников она воспринимала как угрозу для себя лично. Вот почему она не могла поступить иначе, а после разговора со мной, когда я наотрез отказался порвать сочинение, ей ничего не оставалось делать, как донести на меня.

— Бедная, бедная Людмила, — шептал я, а мои руки механически вырывали с её могилы бурьян.

Я очистил могилу полностью, выложил посредине крест из камней, принёс в каком-то ломаном ведре желтого песочку и посыпал кругом, — получилось совсем неплохо. Затем я написал карандашом на тумбочке: "Верьте, молитесь, терпите, прощайте, любите".

— Прощаю тебя, Людмила, и не держу больше зла. Прости и ты меня за то, что вынудил тебя совершить этот недостойный поступок. Спи спокойно, земля тебе пухом, пусть не терзает тебя совесть… Прощаю и вас, мои педагоги-тираны, и вас, неразумные школьные товарищи, прощаю и вас — рабы советской системы, прощаю всех обидчиков моих. Ведь нужно как-то разорвать эту всеобщую цепь взаимной ненависти, и кто-то должен сделать это первый…

Мне стало легко и свободно. Солнце давно село за горизонтом, всё вокруг дышало вечерней свежестью, ароматом цветов, тем особым спокойствием, которое бывает тихими майскими вечерами. Я шёл просёлочной дорогой, на которую не ступал двадцать пять лет, но мне казалось, что это было вчера. Я думал о жизни, о людях, о своей судьбе…

Всё прошло. Мои надежды рухнули, мечты не сбылись, золотые сны не исполнились. Господь разрушил все мои иллюзии для того, чтобы они не поглотили меня, чтобы они не заслонили собой образ Божий, чтобы на пепелище этой жизни остался я один и моя вера... Ну что ж, так судил Бог. "Слава Богу за всё, слава Богу за скорбь и за радость!"

(Продолжение следует)

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования