Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Мой путь. Воспоминания бывшего ректора Волынской духовной семинарии УПЦ КП Петра Винцукевича. Часть 1 [воспоминания]


"Портал-Credo.Ru" благодарит епископа Луцкого и Ровенского Иова (УАИПЦ) за предоставленную рукопись этих воспоминаний 

Биографическая справка

Петр Николаевич Винцукевич родился в Западной Беларуси в семье священника. В 1952 году его, еще несовершеннолетнего, арестовали и осудили на десять лет лишения свободы за выступление против Сталина. Наказание отбывал в лагерях под Норильском, а также в одиночной камере Минской закрытой тюрьмы. После освобождения служил в строительном батальоне. Позже закончил Жировицкую духовную семинарию и был направлен в Ленинградскую духовную академию, где проучился недолго, поскольку ему, бывшему политзаключенному, местная власть отказала в прописке. Переехал жить к своей семье в г. Луцк (центр Волынской области на Западной Украине)..

В 1964 году начал участвовать в катакомбном движении — тиражировал и распространял листовки и другие материалы, изобличающие Московскую Патриархию в сотрудничестве с КГБ. Защитил диссертацию в подпольной Киевской духовной академии, получив степень кандидата богословия.

В 1990 году стал чадом Украинской Автокефальной Православной Церкви, не запятнавшей себя сотрудничеством с советской властью. В 1994-96 годах исполнял обязанности ректора Волынской духовной семинарии Украинской Православной Церкви Киевского Патриархата. Ныне живет и занимается творческой деятельностью в г. Луцке.

Вступление

Когда жизнь клонится к закату, мы прибегаем к воспоминаниям; мы переживаем прошлое как настоящее, с той лишь разницей, что его изменить уже нельзя — жизнь сделана, картина нарисована, песня пропета… А что осталось? Остались чувства и мысли. Это — особая духовная реальность, которая живет в нас вечно; она уйдет с нами в другой мир, она будет свидетельствовать о делах наших, осуждать или оправдывать. Наши дела идут за нами, а грехи имеют длинные тени. В воспоминаниях нельзя хитрить, нельзя лгать, клеветать, воспоминания должны быть честными и правдивыми. Поведай людям правду, ибо только правда украшает всякое дело.

Моя повесть о прошедшей жизни написана не для тех, кто охвачен животным оптимизмом, доволен собой и берет от жизни все возможные блага, кто топчется по головах других, идя к своей цели. Эта повесть для скорбящих, для тех, кто тревожится своими поступками, кто способен судить себя и готов принести плод покаяния. Эта повесть и не для святых, но для тех, кто живет по формуле: грех — наказание — покаяние — искупление. Кто не задумывается над этим принципом и не исповедует его, не может претендовать на звание человека. Я хочу затронуть струны душ людей, я хочу, чтобы струны эти зазвучали в унисон с моими.

Я пишу о многих прекрасных людях, с которыми свела меня судьба на жизненном пути. Их давно уже нет, но жизнь их звучит в моей душе как вечное церковное песнопение, которое слушаешь много раз и не устаешь слушать.

Мы пережили тяжелую эпоху господства большевистского режима, эпоху разрушения духовных основ общества, время великого испытания для верующих. Многие прожили это тяжелое время с достоинством и верой в неизбежное торжество правды Божией, многие из них погибли мученической смертью, — о них я рассказываю в своих воспоминаниях.

Социальное происхождение

Что враги, — пусть клевещут язвительней,

Я пощады у них не прошу.

Не придумать им казни мучительней

Той, которую в сердце ношу.

Н. Некрасов

Моя сознательная жизнь началась рано — уже с двух лет я помню почти все. Этот дар принес мне много радости и много печали. Еще надо сказать, что я обладаю особой памятью. Многие люди хорошо запоминают числа и годы, когда произошли всякие события в их жизни, то есть обладают хорошей механической памятью. Я же не помню ни чисел, ни лет, но я отчетливо помню свои переживания в разных ситуациях жизни хорошо помню, что говорили и чувствовали при этом другие люди. Я не оговорился, именно я чувствовал то, что чувствовали другие люди. Я не всегда мог тогда все объяснить — логическое мышление пришло со временем, но, повторяю, всегда воспринимал переживания окружающих меня людей каким-то непонятным мне чутьем. Только впоследствии, повзрослев, я смог дополнить эти чувства разумным пониманием и построить целостную, реальную картину действительности. Я получил от Бога дар сострадания, то есть я всегда воспринимаю чужую боль как свою. Я бесконечно благодарен Господу за эту вечно живущую в моей душе боль. Не будь этого, я многое бы не заметил, многое потерял бы, многое проскользнуло бы мимо меня как тень.

Я делю свою жизнь на четыре периода: счастливое детство, мучительное отрочество, горячая юность, тяжелые зрелые годы и то, что теперь, — спокойная осень жизни. Моя память, будто вспышки магния, вырывает из темноты прошлого яркие и незабываемые картины, которые чудесным образом так отложились в душе, что постоянно живут как только что происшедшие. Эти эпизоды, эти маленькие рассказы составят цепь моего дальнейшего повествования. Я буду писать не обо всем, а только о том, что оставило в моей душе неизгладимый след.

Пробуждение духа

Вот первая картина, которую я воспринял не как простое механическое отражение действительности, а которое всколыхнуло мой дух. Во мне проснулось что-то доселе дремавшее и уже не оставляло всю жизнь. Итак, мне три года. Я стою в церкви и держусь за мамин подол. В церкви полумрак, прохлада, горят свечи. По-видимому, это была вечерня перед Троицей: иконы убраны зелеными ветками, на полу рассыпан аир, витает сильный запах трав и ладана. Яркий луч заходящего солнца пронизывает всю церковь и падает на лик Спасителя на иконе, изображающей Нагорную проповедь. Я спокойно созерцаю все это, но смутное предчувствие чего-то значительного постепенно подступает к моему сердцу. Вдруг меня словно ударил ветер — где-то надо мною я услышал рокот неизвестной мне стихии: то ли пронесся ураган, то ли морские волны с ревом хлынули на скалы, а затем снова с шумом отступили назад. «Слава в вышних Богу и на земле мир…» Пение неслось откуда-то сверху, и я поднял голову. «Ага, — догадался я, — это поют те удивительно красивые крылатые люди в куполе, которые в клубах облаков окружают седого, строгого старика с добрыми глазами». Облака двигались, росли, куда-то уходили, снова наплывали, старик улыбался, а крылатые люди все пели и пели. Постепенно удары волн стихли и покатились назад, голоса зазвучали просительно и нежно: «Господи, устне мои отверзеши, и уста мои возвестят хвалу Твою». «Нет, конечно это поют те прекрасные существа с крыльями, люди так петь не могут», — продолжал соображать я. Я слышал, как поет моя мать над моей кроваткой — тихо и спокойно, и я сразу же засыпаю. А наш сосед извозчик Файбель — тот вообще бубнит себе под нос по-еврейски, и ничего не поймешь. А тут все по-другому: волна за волной ударяют меня в сердце и мне кажется, будто я тоже с крыльями, будто поднимаюсь все выше и выше, лечу рядом с этими светлоглазыми, белокрылыми существами над нашим местечком, над всей землей, и седой старик с добрыми глазами улыбается мне. И я смутно предчувствую, что люди не одни на свете, что есть какая-то сила, которая подняла меня так высоко и которая внушила мне неизвестную прежде радость.

Еврейский вопрос

Второе сильное ощущение, испытанное мною в детстве, — это безумный страх, который потряс мою психику до основания. Я даже удивляюсь, как все обошлось без тяжелых последствий для моего здоровья. А дело было так. В канун еврейской Пасхи мы, — ватага мальчишек, среди которых были и значительно старше меня, — оказались на краю нашего местечка, где стояла хибара с высокой трубой, из которой валил черный дым. Здесь евреи пекли пасхальную мацу. Мы приближались к этой хибаре, а старшие мальчишки рассказывали жуткие истории: говорили, будто евреи ловят детей, заталкивают их в бочки с гвоздями и качают, а кровь добавляют в мацу. У меня поползли мурашки по спине. Я, конечно, даже не догадывался, что все эти разговоры были рассчитаны на мою впечатлительность и входили в коварный план, который вскоре осуществился. Мы подошли к самой двери, и тогда один из сорванцов рванул дверь, а другой втолкнул меня внутрь, — дверь захлопнулась. То, что я увидел внутри хибары, заставило меня содрогнуться: посреди комнаты горела огромная печь, вокруг которой суетились голые до пояса бородатые евреи. Один из них стоял с большим ножом, другой держал в руках железную кочергу. У печки стояли две бочки, одна с водой, а другая была перевернута вверх дном и на ней лежал молоток и пару гвоздей. В один момент я понял все: бочка, гвозди и молоток, конечно, для меня. Я сжал кулачки и закричал; я кричал так пронзительно и долго, что евреи растерялись, они оторопели от моего крика и не знали, что делать. И тут среди них я заметил нашего соседа Файбеля и чуть прибодрился, но все-таки продолжал кричать неистовым голосом. Файбель подошел ко мне, стал передо мной на колени, обнял и тоже заплакал. Мне даже стало жалко его и я обнял рученкой его шею то ли от жалости к нему, то ли в надежде на его защиту. Так мы плакали оба: я — от страха, а он от обиды за свой народ.

Он вел меня за руку домой и все время приговаривал:

— Вах, вах, вах!.. Какие хулиганы, зачем так напугали мальчика? Не плачь, мы сдадим их в полицию, а моя Нахама даст тебе конфету, самую большую, самую лучшую…

Мальчишки же продолжали бежать за нами и швыряли в Файбеля камнями:

— Жид, жид, жид! — не унимались они.

Я поднял с земли камень и бросил в них, — теперь уже я защищал своего соседа.

Так я навсегда закрыл для себя еврейский вопрос. Впоследствии я прочел много антисемитской литературы, но она не убедила меня. Может и была какая-то секта, которая употребляла ритуальную кровь, но что из этого? Разве мало изуверских сект среди других народов? Мне иногда говорят: сионисты-евреи стремятся к мировой власти, они хотят покорить все народы. А какая империя не мечтала об этом? Разве немецкие фашисты и русские большевики не ставили такие же цели? Но никто не презирает за это весь немецкий и русский народ. Я знаю, были известные всему миру палачи, были Френкель, Ягода, Коган, Каганович, Троцкий и другие, но я сидел в лагере со многими евреями, и они так же страдали, как и все. Я не думаю, что мои бывшие соседи — извозчик Файбель, сапожник Лейба, которым еле удавалось прокормить своих полуголодных детей, рвались к мировому господству. Именно их, вместе с женами и детишками, немцы расстреляли в 1941 году за лесом на Лысой горе. Во время расстрела произошел казус, ошеломивший даже немцев. Вместе со всеми евреями подвели в яме и раввина, который обратился к своим собратьям с прощальной проповедью. Он несколько слов сказал об истории еврейского народа, а закончил буквально следующим: «Не удивляйтесь судьбе нашей, ибо когда предки наши предали на распятие невинного Иисуса, то кричали на суде "кровь его на нас и на детях наших!" Мы расплачиваемся за страшный грех предков — заклятье висит над нами». После такой речи немцы отвели раввина в сторону и предложили ему жизнь, но он предпочел умереть со своим народом. Я думаю, крестившись кровью, все они стали мучениками.

Большевики

«Большевики!..» — это ужасное слово я слышал в детстве не раз, и всегда они представлялись мне существами, которые живут очень далеко и только иногда делают набеги на города и села. Как-то раз я увидел у отца на столе книгу. Впоследствии я узнал, что это был роман белогвардейского генерала Краснова «За чертополохом». На обложке были изображены три фигуры в буденовках со звездами и с ненавистью взирающие на окружающий мир из-за густой стены чертополоха.

— Кто это? — спросил я у отца.

— Большевики, — ответил он и, погладив меня по голове, добавил, — не бойся, они далеко, за границей, в России, там голод и репрессии.

— А что такое репрессии?

— Это когда приходят ночью и забирают в тюрьму, а потом убивают.

Вот эти самые большевики вошли в Западную Белоруссию (тогда Восточная Польша) в 1939 году. В эту ночь я слышал сквозь сон грохот — шли танки, а утром белорусы встречали своих «освободителей» от польского ига цветами и радостными криками. Но уже через несколько дней начались аресты: сначала брали белоэмигрантов, польских чиновников и помещиков, потом добрались до кулаков и духовенства. Начались вывозы. Эйфория сменилась всеобщим унынием и страхом. Страх витал повсюду, никто не был уверен в своей безопасности. По улицам ходили с винтовками и красными повязками бывшие подпольщики-коммунисты, теперь ставшие хозяевами жизни. Они решали кому жить, кому умирать, а кому в лагерь с вывозом семьи куда-нибудь в Казахстан. Большинство наших приятелей и знакомых взяли, отец ждал своей очереди, но Бог судил иначе.

Все годы после Виленской семинарии отец работал псаломщиком и всегда мечтал получить сан священника, но в то время это было не так просто. И вот пришел час гонений на Церковь. Духовенство стало объектом насмешек и преследований. Многие священники отказывались от сана, некоторые публично срывали с себя кресты и объявляли себя атеистами. А многие поплатились жизнью. В деревне Шиловичи, Слонимского района, местные активисты-комсомольцы замучили священника — выкололи ему глаза, а затем обмотали колючей проволокой и утопили в торфяной яме. Такая же судьба постигла священника села Деревная, и подобных случаев было достаточно. Выбрасывали иконы из церквей, делали там клубы, склады, танцевали, выпивали в алтарях, словом, глумились над святынями. Все это делали местные активисты, а власти поощряли такие акции.

И вот в этот период отце куда-то исчез на целую неделю, а его появление ошеломило меня. Однажды я проснулся утром от чьего-то легкого прикосновения. Я открыл глаза — надо мной стоял отец в черном подряснике, а на груди его блестел белый иерейский крест. Я понял — отец принял сан.

А произошло это так. Однажды на улице отца встретил один из бывших подпольщиков, некто Шава, и предъявил ультиматум:

— Если ты, поповский прихвостень, не уедешь из нашего местечка, я расстреляю тебя лично, понял?

— Понял, — ответил отец и в тот же день уехал в Жировицкий монастырь к митрополиту Пантелеимону. Митрополит принял его сначала настороженно — все-таки неизвестный молодой человек, но узнав в чем дело, покачал головой. Отец же изложил ему свою просьбу кратко:

— Я окончил Виленскую духовную семинарию и восемь лет работал псаломщиком, а теперь хочу быть священником; я прошу сана.

— А вы знаете, что ждет всех нас? Не сегодня-завтра нас в лучшем случае вывезут, а в худшем —поубивают без суда и следствия!.. У вас есть дети?

— Три сына, — ответил отец.

— Вы сумасшедший!

Но отец стоял на своем. Рукоположение происходило в боковом Никольском храме при закрытых дверях в канун Октябрьского праздника. У храма бродили ватаги пьяных комсомольцев: они распевали богохульные частушки, выкрикивали «Смерть попам!», стучали в закрытую дверь, били пустые бутылки…

Итак, мы уехали из местечка Полонка, где я родился, и оказались в месте нового назначения отца — в селе Курашево Белостокской области. Нельзя сказать, что с нашим переездом преследования со стороны большевистской власти прекратились, но жить стало легче, ибо мы оказались среди людей приветливых и доброжелательных. Нас встретили так тепло и радушно, как нигде и никогда. Достаточно сказать, что за нами на станцию Гайновка приехало десять подвод, хотя вещи наши состояли из двух чемоданов. В приходском доме ярко горели лампы и было полно народу — все радовались молодому священнику, все помогали как могли. Я вспоминаю время, прожитое там, как самые счастливые годы в моей жизни. Конечно, были и огорчения, и я хочу рассказать об этом в своем дальнейшем повествовании.

Комиссары и рабы

«Комиссары приехали!» — эту новость сообщил мне сосед-сверстник, который спешил к толпе мальчишек, окружавших двух молодых офицеров в фуражках, в новых скрипучих ремнях и с револьверами на боку. Оно стояли в начале дороги, ведущей из села к нашему дому, а потом медленно двинулись навстречу нам. Мы с братом присоединились — интересно же.

— Так где, говорите, ваш поп живет? — с напускной строгостью спросил один из офицеров, искоса поглядывая на нас с братом.

Все услужливо стали показывать в сторону нашего дома, а другой офицер решительно произнес:

— Значит, вашего попа будем расстреливать.

Меня словно обдало кипятком, я на миг остановился, но толпа мальчишек увлекла меня дальше. Я взглянул на товарищей в надежде на какую-то поддержку, но с ужасом заметил на их лицах веселое любопытство и даже какое-то злорадное предвкушение готовящегося зрелища. Угодливый, подхалимный смешок пробежал в толпе мальчишек. «Они не сочувствуют мне, они ждут зрелища», — понял я и тяжелая, как камень, обида вошла в мое сердце, но готовящаяся расправа над моим отцом постепенно вытеснила все другие чувства. «Этого не может быть, — подумал я, — они не имеют права, за что? Народ не позволит». Но народ шел рядом и скалил зубы.

Я тихо заплакал, слезы заполнили мои глаза, я споткнулся об острый камень и рассек себе палец на ноге, и от этого заплакал еще сильнее.

— Молись, дурак, — толкнул меня локтем мой более прагматичный брат, — отца идут убивать.

Я вылез из толпы, подошел к забору и, сильно, до боли, прижавшись лбом к штахетине, начал молиться. Не помню, что я говорил, но уверен, что совей молитвой сотрясал небеса. В это время толпа вдруг остановилась и повернула назад. Когда они поровнялись с нами, офицеры весело рассмеялись. Оказывается, это была шутка. Я стоял, изнемогая от пережитого, и тоже смеялся сквозь слезы; кровь струилась из моего разбитого пальца, но я не замечал этого — я был счастлив и благодарен Богу за то, что Он услышал мою молитву и пришел на помощь.

Сколько раз в жизни нам приходится сталкиваться с постыдной ситуацией, когда в угоду власти люди теряют совесть, стыд и превращаются в жалких рабов. Да простят меня мои сверстники за ту обиду, которую я долго носил на них.

Пасха

Церковь стояла чуть за селом в поле, окруженная старыми соснами и кустарниками вдоль ограды. Люди шли в темноте молча, в трепетном ожидании торжественного и значительного события, — все спешили, чтобы поспеть к крестному ходу. Мать тянула меня за руку по узкой тропинке, пролегающей от нашего дома к погосту, и все приговаривала:

— Сегодня никто не спит, грех спать в эту ночь… Христос воскрес!..

Крестный ход двигался вокруг церкви не спеша, круг за кругом. Хор приглушенно, будто боясь нарушить ночную тишину, пел слаженно и протяжно: «Воскресение Твое, Христе Спасе…» Отец шел в белоснежной ризе с трисвечником и крестом в руке. Пройдя третий круг, крестный ход остановился перед закрытой дверью. И вдруг среди всеобщего молчания раздались громкие и внятные слова священника: «Слава Святей, Единосущней и Животворящей Троице!.. Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!..» Хор грянул «Христос воскресе!..» Потом обе половины дверей распахнулись и ликующий народ повалил в ярко освещенную церковь. Перед моими глазами мелькали знакомые и незнакомые лица, радостные, теплые, со смеющимися глазами. Кто-то целовал меня в щеки, все смешалось, закружилось в общем потоке духовного подъема. Отец, сияющий, ходил вокруг престола, пел ирмосы, кадил, а затем выходил на амвон к народу и громко восклицал: «Христос воскресе!» Народ дружно отвечал: «Воистину воскресе!»

Измученный от этого блеска и восклицаний, я тревожно спал, сидя на полу и прислонившись к клиросному барьеру. Сквозь легкий сон я слышал пение, какое-то гудение в церкви; в воздухе стоял запах ладана, печеных булок-пасх и еще чего-то такого, чем пахнет в церкви только в пасхальную ночь. А утром после службы мы с матерью стояли на паперти и ждали отца. Люди расходились по домам, христосовались, целовались, желали друг другу добра и счастья. И я думал: «Какие люди хорошие, добрые, я люблю их и они любят меня». За оградой храпели кони — там стояли крестьянские возы из дальних деревень. Отец вышел из церкви усталый и счастливый. Он подошел ко мне и, расставив руки для объятий, слегка охрипшим голосом произнес: «Ну, Христос воскресе, сынок!» Я прижался к его лицу и мне было невероятно хорошо и радостно на душе. Дома разговелись и разошлись спать. Мне не спалось — внутренняя радость распирала меня. Я надел свои новенькие красные ботиночки и вышел на улицу. После вчерашнего дождика стояли небольшие лужицы, но солнце уже светило ярко и день обещал быть теплым. Я вышел на тропинку, ведущую к церкви, но кругом было пусто — ни души. «И как можно спать в такой день?» — подумал я, глядя на свои красные ботиночки и искренне жалея, что их не видят мои сверстники. Так я помаленьку подошел к самой церкви, и тут заметил, что у церковного забора с правой стороны столпилось несколько десятков человек. Потом подъехала туда телега. Я пошел туда и вошел в толпу. Какая-то пожилая женщина стояла рядом со мной, вытирала слезу и причитала:

— Какой грех, никто не взял, бедную, разговеться, умерла в такой день под забором, как собака… Эх, люди, люди…

Вскоре я узнал все. В это утро умерла в кустах нищенка, которая просила у церкви милостыню. Я видел, как ближе к кустам подъехала телега, и двое мужиков бросили ее скрюченное тело с деревянным стуком на дно телеги, а рядом — ее мешок. Какой-то холодок вошел в мою душу. Я почувствовал: произошло то, чего не должно быть, но оно произошло, — сломалась моя пасхальная гармония. Я смутно начал понимать, что существует два мира: есть еще мир страданий, мир скорби и нужды, — там холодно и неуютно. И в этом виновны эти счастливые люди, которые радовались и христосовались ночью. Я стоял у телеги, опустив голову, а мои красные ботиночки резали мне глаза — мне почему-то стало стыдно за них. Я шел домой по лужам, разбрызгивая грязь, не жалея своих ботиночек, и до сих пор не могу объяснить, зачем я это делал. Возможно, это была форма протеста против той несправедливости, которая царит в мире и которая впервые тонкой иглой больно уколола меня в сердце и застряла там навсегда.

Заклятие

После бесконечных большевистских арестов и вывозов, немцев встречали как освободителей. Но очень скоро наступило горькое разочарование — одно насилие сменилось другим: начались такие же расстрелы, облавы, вывозы в Германию и, конечно, концлагеря, о которых люди рассказывали шепотом страшные вещи. Кто пережил оккупацию в лесном районе, тот помнит эту тревожную жизнь двоевластия — днем немцы, ночью партизаны; все ходили по краю пропасти. С оккупацией у меня связано несколько ярких эпизодов.

Еще во время большевиков в соседнем селе особо свирепствовал активист — некто Степан Т. Несмотря на то, что родители его были верующими людьми, мать и сестра постоянно ходили в церковь, Степан стал убежденным и активным атеистом. Однако такие люди тоже любят. Степан любил нашу односельчанку, которая пела в церковном хоре. Но весь парадокс заключался в том, что и она его любила. Он посватался к ней, но она поставила условие — венчаться в церкви. После долгих препирательств он согласился. Я, как прислужник, присутствовал при этом венчании. То, что я видел, вызвало во мне страх и обиду за Бога, за святое таинство, за отца. Отец стоял лицом к алтарю и не мог видеть, что делалось у него за спиной. Степан во время венчания кривлялся, строил рожи, презрительно гримасничал, словом, всем своим видом и своим поведением показывал, как ему все это противно и что он вынужден это делать только ради своей невесты. Когда отец повернулся к новобрачным и предложил им поцеловать крест, он мотнул головой в знак отрицания. Отец все это стерпел ради своей прихожанки Насти. На паперти Степан остановился и, указав пальцем на церковь, громко произнес:

— Больше меня сюда даже силой не занесут!

Мне стало страшно, я не мог понять, почему он так не любит Бога и почему он ничего не боится. Я посмотрел на небо в ожидании молнии, которая непременно должна была поразить его, но небо было по-весеннему голубое и ярко светило солнце. За оградой сельский оркестр ударил марш и мне стало совсем жутко.

Однако очень скоро гром ударил. Началась война, и Степан не успел убежать с красными, а односельчане, естественно, выдали его немцам, которые тут же расстреляли его у собственного забора. В окрестностях шли бои, и он лежал у забора в июньскую жару три дня. На четвертый день родители и жена привезли его в церковь для отпевания. И тут-то исполнилось его страшное заклятие. Он настолько разложился и вонял, что его не смогли занести в церковь и поставили отпевать на том месте, где он произнес свое страшное заклятие. Псаломщик монотонно и печально пел: «Сам един еси Безсмертный, сотворивый и создавый человека; земнии убо, от земли создахомся и в землю туюжде пойдем, яко повелел еси…» Ветер уносил в поле смрад, шумели сосны на паперти, люди стояли молча в задумчивости. Я впервые соприкоснулся с явлением, которое называется смертью: вот она какая… Я заглянул в гроб и увидел серое месиво, кусок грязи, — вот что осталось от человека. Он сделал вызов Богу, и Бог ответил ему: Он превратил его в то, из чего он создан, — в землю. «Господь вечен, Господь бессмертен!», — думал я, почти теряя сознание от пережитого и от трупного запаха.

С тех пор я начал искать встречи с Богом. Я не мог понять, где Он. Когда шла гроза, я вглядывался в черные тучи, пытаясь найти Его там среди вспышек молнии. То я прислушивался к порывам ветра и мне казалось, что я слышу какие-то таинственные слова. Я пытался взглянуть на солнце, но оно слепило меня. Я уже знал, твердо знал, что Он где-то есть. «Он есть, — чувствовал я всей своей душой, — и я обязательно встречусь с Ним и поклонюсь Ему». Я только потом понял, что прошел путь языческого развития в понимании Бога. Только потом я понял, что Бог всегда рядом. Однако глаза человеческие открываются у разных людей в разное время. Одни видят Бога в детстве, другие — в юности, третьи — в зрелые годы, а у некоторых только на смертном одре открываются очи и они понимают, что Спаситель шел рядом с ними всю жизнь, и они не замечали этого.

(Продолжение следует)

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования