Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г. С. Померанц, З. А. Миркина. Дороги духа и зигзаги истории. О смысле красоты. [религия и культура]


Я часто вспоминаю стихи Джона Донна: человек – это не остров, это часть суши, часть великого континента. И где бы ни убавилось от этого континента, где бы ни рушились куски суши, они отрываются от нас, от каждого из нас. Эти слова запомнились мне в эпиграфе к книге "По ком звонит колокол". Я читал его по-английски (еще не было русского перевода), медленно вдумываясь в каждое слово. Человек – не атом, окруженный пустотой, это узел великой сети Природы, и где бы ни вырубали леса, это рубят по нашим жилам. И еще в одну сеть мы вплетены, в сеть духа. Мы неразрывно связаны с духом Целого, рождающего из своей глубины миры природы и миры человеческой истории. Эта глубина – глубина нашего собственного сердца. Оторванный от природы, человек физически задыхается. Оторванный от царства духа, человек перестает быть одной из сердцевин вселенной, сердцевин, таинственно связанных с сердцем – океаном, таинственно объемлющим весь мир. Потеряв эту связь, просвечивающую в ребенке, человек становится животным, диким или прирученным, влекущим свое ярмо или бунтующим, звереющим в своем бунте.

Мы привыкли жить в зоне, где несколько деревьев оставлены для имитации лесов и рощ. И мы привыкаем к богооставленности. Мы даже не сознаем ее. Ее чувствуют и от нее страдают только святые. Тоскующие грешники читают книги пророков и святых, но проходят мимо живых встреч, мимо света Целого, вспыхивающего в груди, – и запутываются в словах, выпаривают из слов принципы – и доводят их до абсурда. Нельзя причаститься истине Целого без встречи с Ним, без прямого контакта с точкою, где наше сердце едино с сердцем вселенной.

Мы не можем превратить мегаполис в сад. Не можем это сделать своей личной силой и волей, теперь, сейчас. Тут нужны вековые перестройки. А приток любви совершается в нашем собственном сердце, переполненном до краев, когда в перенасыщенный раствор попадает веточка и начинает обрастать кристаллами. Нужен только перенасыщенный раствор тоски по цельности.

Всемогущее сердце мое,
Бесконечных миров сердцевина…
Ты, наполненное до краев,
Со вселенною всею едино.

Перенасыщенность создает красота, открытая бесконечности. В стихи Пушкина постоянно вплетаются слова "святыня", "божество". Любовь, вызванная красотой (человека, дерева, залива) нераздельна и в своей полноте всегда соединяет по сю- и по тустороннее. Красота – Вергилий, ведущий нас по Божьему следу, обходя логические тупики. Красота вела Мохаммеда в Мекке и перестала вести в Медине, где он начал решать политические задачи. Красота воскресла в стихах суфиев. Красота ведет нас сквозь противоречия Евангелий к живому Христу. Об этой красоте говорит Зинаида Миркина.

Зинаида Миркина

Смысл красоты

В прошлый раз мы много говорили о знаменитой, истолкованной на все лады фразе Достоевского "Мир красота спасет". И сейчас я хочу вернуться к этой теме и развить ее.

Достоевский сказал о красоте и это, и другое: "Красота – страшная, ужасная сила". Да, красота может быть и тем, и другим, и третьим.

Красота – это Божий урок.
Нам Творец преподáл красоту.
Тихо падает легкий листок,
Задержался, дрожит на свету…
Бог велел: "разгадай и пойми".
Но загадка трудна иль проста –
Между Богом самим и людьми
Вечным сфинксом молчит красота.
Отдана в нашу полную власть…
Что ж нам делать с загадкою той?
Мы вольны иль убить, иль украсть,
Или, может быть, стать красотой?

Да, мы вольны отнестись к ней как угодно, сделать с ней все, что изволим. Можем смотреть на нее, как охотник на дичь. "Зверек хорошенький", – говорит Свидригайлов Дуне Раскольниковой, – и вдруг понимает, что пистолет, запертые двери, вся его сила и хитрость ничего ему не дадут. Нужно другое. А так как к этому другому он совсем не способен, – он кончает жизнь самоубийством. Она утеряла для него всякий смысл.

Думаю, что и для Гумперта-Гумперта Лолита была зверьком хорошеньким. Зверек этот дался ему в руки, и он тешился ею, сколько мог. Потом очень страдал, когда она ускользнула от него, а в конце понял вдруг, что она не зверек, а живая душа, и роль охотника показалась ему дурной, грешной ролью. Но что же делать с этой живой душой?

Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами,
Где тишина и неземной покой?
Что делать нам с бессмертными стихами?
Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Мгновение бежит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Присуждены идти все мимо, мимо…

Вопрос, заданный Гумилевым, приближает нас к религиозному мироощущению. Мы замираем на берегу тайны, "благоговея богомольно перед святыней красоты". Более того – мы понимаем, что тут рядом тайна нашего преображения – рождения нового вида, нового существа.

Так некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь скользкая, почуяв на плечах
Еще не появившиеся крылья…

Так вот как появляются крылья, – какое-то совсем новое духовное чувство жизни – шестое чувство, когда уже нет охотника и зверька; нет двух, а есть одно – розовая заря входит в душу. Душа светится, как розовая заря, и кажется, может охватить собою мир. Итак, можно убить если не красоту, то самого себя, как Свидригайлов; можно украсть красоту, как Гумперт-Гумперт, а можно самому стать красотой, как предчувствует Гумилев.

На самом деле, красота дается нам как Благая весть. Дается всегда. И ждет, чтобы Ее услышали. Благая весть – это весть от Бога – душе, которая должна зачать от Него и родить нового, обoженного человека – стать обoженным человеком.

Обóжение – это цель нашей жизни. Красота – ангел, благовествующий нам об этом. Духовные истины все выражаются только метафорой. Буквально сказать о духовном нельзя. Недаром Христос говорил большею частью притчами, иносказаниями. И все великие мистики говорили так – иносказаниями или поэтической метафорой. Мы привыкли принимать буквально, что Иисус родился не от Иосифа, а от Духа Святого. И мы совершенно забываем слова самого Иисуса: "плоть от плоти родится, а Дух от Духа". В ответ на недоуменный вопрос Никодима – как это можно войти снова в лоно матери, чтобы родиться свыше. "Только безумный понимает так, – ответил Христос. – Плоть от плоти родится, а Дух от Духа". Мейстер Экхарт много говорит о божественном рождении, о вечном рождении – и это всегда рождение Бога в душе. Ни о каком плотском рождении речи у Экхарта не идет и не может идти, ибо это просто не о том. "Не про то", как говорил князь Мышкин. Совершенно не про то – добавлю я. "Да поможет нам Бог, сегодня вновь рожденный человеком, дабы мы, бедные дети земли, родились в Нем божественными", – говорит Мейстер Экхарт.

Рождение божественного человека – богочеловека – это рождение безгрешного человека. Как ни обросло легендами имя Иисуса, но даже чисто канонически о нем сказано, что Он ничем не отличается от обычного человека, кроме отсутствия греха. В этом "кроме" заключено бесконечное содержание. Безгрешный человек – это человек, в котором разрушилась преграда, отделяющая его от Бога. Безгрешный человек – человек, слитый с Богом в одно. (Не знаю, надо ли повторять то, что я много раз говорила: единство ни в коем случае не означает равенства: моя рука не равна мне, но едина со мной.)

Итак, красота – весть, призывающая нас родить в себе безгрешного человека – стать безгрешными. Присутствие красоты в нашем мире – это присутствие ангела-хранителя. Но только он ничего не может сделать без нас, как ничего не мог сделать даже сам Христос, когда Ему не верили, то есть когда Его в упор не видели. Видим в Нем человек. Бог в Нем невидим. Глазам не виден. Видим сердцу, если оно не слепо. Ангеличность красоты тоже видима только сердцу. Глаза могут видеть розовую зарю и считать ее слепой игрой природы. Глаза могут видеть красивую женщину, как зверька хорошенького. А что видит в ней сердце? – это только сердцу становится ясно.

Мне уже случалось приводить слова Энтони де Мелло о том, что значит уметь видеть. Один из ответов был: увидеть, что золотое ожерелье, о котором ты мечтал, находится у тебя на шее: т.е. по-настоящему увидеть (увидеть всем сердцем) – значит уже достичь цели. "Имеющий глаза, да видит; имеющий уши, да слышит" – слова, красной нитью проходящие через все Евангелие. Ничего больше не надо. Никаких действий. Если ты действительно увидел красоту, ты станешь ею. Надо только подставить ей свое сердце, и она впечатается в тебе и засветится в тебе.

Окаменей, замри, Мария.
Останься у Христовых ног.
Пусть тянутся часы святые.
Нет никого. Есть ты и Бог.
И если будет день проклятый,
Когда померкнет небосвод, –
Он образ свой в тебя впечатал
И этот образ тьму прожжёт.

Так вот – надо дать впечатать в себя совершенный образ. Но ведь чтобы дать впечатать Его в себя, надо дать Ему возможность вытеснить все другое. Надо стать чистой бумагой, или первозданной глиной, не имеющей еще никакого образа.

Вот это и называется работой любви. Термин Рильке, не раз повторенный и развитый нами с Григорием Соломоновичем. Рильке говорит, что подлинно Любящий не ждет никакого ответа от любимого. Ответ заключается в самой его любви. И это, может быть, труднее всего понять на обычном нашем уровне. У нас всегда присутствуют в любви двое. В божественной Любви нет двоих. Есть одно. В суфийской притче, пересказанной Руми, любящий стучится в дверь возлюбленной. (В этих мистических текстах возлюбленная – это всегда твоя суть – сам Бог.)

"– Кто здесь? – спрашивают изнутри дома. – Я. – Здесь нет места для двоих", – следует ответ. Дверь открывается только тогда, когда с внешней стороны раздаются короткие слова: Ты. Здесь Ты. Ты сам стучишься к себе. В этом же смысл Христовых слов: "Я и Отец – одно". Но от первого взгляда на красоту, даже от тончайшего восприятия красоты до чувства единства с ней – расстояние огромное.

Меня спрашивали, почему я сопоставляю таких разных писателей, живущих в разные эпохи и очень далеких друг от друга, как Достоевский и Набоков. Попытаюсь подробнее ответить на этот вопрос.

Набоков так тонко, так полно чувствует красоту, что мне казалось – он готов слиться с ней в одно, как сливаются в его рассказе облако и башня с озером, отражающим их. Я ждала, что душа его вот-вот расправится, как та редчайшая бабочка из рассказа "Рождество", чудотворная бабочка, вылупившаяся из кокона, который казался мертвым, вылупившаяся и воскресившая умиравшую от горя душу человека. Есть у Набокова немало рассказов, в которых красота обладает чудотворной силой. В том же, очень любимом мной рассказе "Озеро, облако, башня" герой, необычайно чуткий к красоте, становится жертвой жестокой торжествующей пошлости. И душа, потянувшаяся к красоте как к спасению, взывает к нам почти что с креста.

Та же тема и в "Приглашении на казнь". Почему же Набоков не создал героев, подобных Мышкину и Алеше Карамазову, – ни в прозе, ни в лирике, хотя как будто так близко подходил к этому? И почему от самого Достоевского Набоков отталкивается, как от чего-то неестественного, не нужного его душе? Зачем закрывать шторы и жечь днем настольную лампу, когда вокруг столько красоты? (А он видит Достоевского именно так – человек, закрывшийся от дневного света.) Набоков был влюблен в красоту. Но готов ли он, умеет ли он любить до того, чтобы увидеть Вестника Божьего, понять задачу души: зачать от Бога и родить нового безгрешного человека?

Все романтики так или иначе влюблены в красоту мира, но перейдет ли эта влюбленность в любовь к Творцу этого мира, всегда трудную и жертвенную, или остановится на самом ангеле, не поняв, на что он указывает, куда ведет? Почему, если этот мир так прекрасен, в нем столько страдания? Почему около волшебного озера, отражающего облако и башню, столько глухих и слепых, бесконечно жестоких людей?

Как быть с этой пошлостью и жестокостью, с этим "обезьяньим" ушком героини "Приглашения на казнь", ушком, в которое не входит ничего из истинного, с этой хорошенькой куклой, тоже носящей имя человека? Столько вопросов… Ни религия, ни искусство не дают окончательного ответа. Но вот перед нами Книга Иова. Она неисчерпаема. Религия и искусство в ней соединились. Точнее, религия и творчество. Но здесь хочется остановиться. Слово "творчество" равно считается и по ведомству религии, и по ведомству искусства. Религия вся о Творце мира. А искусство и творчество стало почти синонимами. Может, разница количественная? Там – Творец, здесь – творцы? Однако вернемся к Книге Иова. Не знаю более прекрасных слов о праведнике, чем те, что сказаны об Иове: "Он был для хромого ногами, для слепого глазами, для сироты – отцом". И вот такой-то человек получает всю меру боли, которая только мыслима на земле, – потерять все богатства, стать нищим (самое легчайшее), потерять разом всех детей (их десять) и, наконец, заболеть проказой, страшнейшей и позорнейшей болезнью, которая считалась проклятьем Божьим, поражающим грешников.

Иов и друзья его – знаменитые страницы противостояния беспричинного страдания и поиска причин этого страдания. Необъяснимая громада страданий и громоздящиеся друг на друга горы объяснений. Религия здесь адвокат Бога. Страдание – Его обвинитель.

И совершенно неожиданным образом Бог оказывается на стороне своего обвинителя. Ему не нужны посредники. Он сам будет говорить со страданием. Со страждущим.

Как же Он говорит с ним? Никак. Без аргументов. Развернув перед ним картину божественной красоты мира. Вопрос Божий только один: можешь ли ты вместить это? Можешь ли быть мне со-творцом? Можешь ли не быть другим (противостоящим мне или стоящим рядом, но вторым, другим), а не единым со мной? Чтобы было не двое, а одно? Можешь?! Вот перед чем смолкает Иов.

Он как громом поражен пониманием, что должен отвечать, а не спрашивать. Бог дал ему всего Себя. А он взял? Выход из невыносимого страдания в том, что человек может стать единым с Богом. Нет двух. Есть одно. Бог страдает так же, как и Иов. Иов сияет так же, как и Бог. Бог – в Иове. Иов – в Боге.

Здесь порог, который труднее всего (до полной невозможности) перейти нашему уму. Разум, логика привыкли иметь дело с множеством, а не с единством; с числами, а не с бесконечностью, бесчисленностью…

А для низкой жизни были числа,
Как домашний подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Н. Гумилев

Но самому умному числу тут больше нечего делать. Нечего делать с розовой зарей, кроме как вместить ее в душу и засветиться изнутри, стать единым с нею. Нет двух. Есть одно. Нет чисел. Есть бесконечность.

Мы созданы по образу и подобию Божию. И если замысел Создателя воплотится, если мы свершимся, то сами станем ответом, станем божественной красотой, гармоничными безгрешными людьми, соединенными с Богом в одно. Но…

Попробуем вдуматься в миф о грехопадении. На первый взгляд, примитивная сказка (как, между прочим, и история Иова, где Бог так мучает своего праведника на спор с сатаной). Бог запретил Еве срывать яблоки с древа познания добра и зла. Ну, а она сорвала. Всего-то только. И за это!.. Но все дело в том, что Бог – господин не внешний, а внутренний. Ева ослушалась своей собственной Глубины и поддалась поверхностному голосу. Это легче. Это приятнее. Надо слиться в одно с Богом, чтобы воистину распознать добро и зло. Плод этого таинственного дерева по зубам только нашей божественной сущности. – Сущему. – Вечному. – Богу. А Ева украла у Бога этот плод. Украла, потому что право на него имеет только слитая с Богом душа. Но это слишком трудно. Украсть куда легче.

Почему не овладеть Лолитой? Дуней? Грушенькой? Она – моя… А ты чей? Чье небо? Море? Лес? Музыка Баха, Моцарта? Кажется, это о другом? Да нет! Пришло ли бы в голову Сальери (пушкинскому, разумеется) спорить о том, кому принадлежит небо? Но музыка Моцарта переводит на другой язык те самые переливы розовой зари, с которыми Гумилев не знал, что делать. Схватить? Присвоить?

Эти переливы должны принадлежать мне, а не Моцарту – решил пушкинский Сальери, как-то совершенно отказываясь понять, что переливы эти, эти песни райские, вовсе не принадлежат Моцарту. Они так же, как и небо, принадлежат только Богу. А это значит, что совершенно равно даны и Моцарту и Сальери. Условие одно: любить их, любить эти райские песни и самого Моцарта, через которого они дошли до души, до всех наших душ. Вся суть в них самих, в песнях этих, а не в том, чьи они. Они – ничьи.

Моя красота? Но такой не бывает.
Ведь я же не кукла. Взгляни, разлита
Вокруг красота белопенного мая.
Вот это и вправду моя красота.
Вот здесь, в этой яблоне розово-белой,
Да в звонкой руладе того соловья…
И вдруг, словно ангел, певица запела.
Так вот она где – гениальность моя!
Совсем не моя? Перепутала имя?
Да полно! Деления ваши – вранье!
Кто, кто же у сердца сиянье отнимет?
И что это значит – "мое", "не мое"?

Не мое, а Божье. Тогда граница между мной и Богом разрушена. Я сама – Божья. И вот это оказывается счастьем, которое никто и никогда не отнимет. И такой свободой!

Облака ушли в кочевье,
И во мхах текут ручьи.
Мы свободны. Мы деревья,
Мы не ваши. Мы ничьи.

Вот это чувство, что я – ничей, ничья, как дерево и небо, приобщает душу Бесконечности. Я, разумеется, не равна ни дереву, ни небу, ни морю. Но я с ними едина. Какая радость может сравниться с этим чувством единства с миром? Какое яблоко?

Впрочем, после того, как душа воссоединилась с Целым Вселенной или тогда, когда она еще не отделялась от него (как в детстве или в раю), все будет божественным – каждая вещь пахнет Богом, имеет вкус божества.

Вишня, груша, слива налитая –
Жизнь и смерть, входящие в мой рот!
Предвкушаю. Чувствую. Глотаю…
Как ребенок яблоко берет,
Вы видали? Это издалёка
Входит, различимое едва…
Там во рту, где жили лишь слова,
Вдруг – поток открытый – свежесть сока!
Так попробуйте сказать сейчас
Что зовется яблоком? Вот эта
Сладость? Сгусток солнечного света,
Что собой напитывая нас,
Брызнул. Льется! – полнота мгновенья!
О, познанье, опыт, единенье!
(Рильке. Сонеты к Орфею. Перевод мой)

Бог и только Он дает нам полную истинную свободу. Но свободу нашему вечному, бессмертному началу – Целому, а не частям. "Полюби Бога и делай, что хочешь". Мы оба не раз цитировали эти слова Августина. Бог не ограничивает нас. Напротив – хочет слить со своей Безграничностью. Только в Целом мы живы. Все ветки и бесчисленные листья живы, пока не отделены от единого Дерева.

Я Божий раб. И нет раба покорней,
А вы свободны и гордитесь вы
Свободой веток от ствола и корня.
Свободой плеч от тяжкой головы.

Князь мира сего – это часть, отделившаяся от Целого и соблазняющая другие части сделать то же самое. Листок, слетевший с Дерева, на время чувствует себя таким свободным!..

Так что же делать Гумперту, когда он почувствовал, что Лолита не зверек хорошенький, а живая душа, розовая заря, бессмертный Божий стих? "Но здесь кончается искусство и дышит почва и судьба" (Пастернак). Здесь именно может происходить зачатие от Бога и то самое божественное или вечное рождение, о котором говорит Мейстер Экхарт. Здесь может родиться безгрешный человек, соединенный с Богом.

Но действительно ли кончается искусство там, где "дышит почва и судьба", или начинается новое, величайшее искусство? Искусство религиозное? Да, начинается искусство, в котором бесчисленные мастера сливаются с единым Мастером, становятся Его подмастерьями, не утрачивая от этого ни крошки своей неповторимой личности, своего неповторимо личного пути на Божью гору. Троп здесь бесконечно много. Простор для творчества – неисчерпаемый. А Творец все-таки один. Во всех – один.

Желтыми, бурыми, рдяными
Стали осенние листья.
Лес мой, расписанный заново
Вечно невидимой кистью.
О, как он просит внимания!
Все во мне смолкнуть готово.
Господи, это послание!
Господи, это же Слово…
Знаю я, слышу я – дóлжно нам
Душу собрать воедино.
Как не увидеть Художника
За совершенной картиной?
Как не провидеть нетленное
За приоткрытою дверью?
Как не рвануться мгновенно нам
Прямо к Нему в подмастерья?

Да, Великий мастер – Поэт наивысший (как назвал Бога Тагор) – бесконечно нуждается в подмастерьях – в помощниках, в сотрудниках. Но люди чаще всего предпочитают, получив от Бога дар, стать владельцами этого Дара. Роль самостоятельного мастера нас привлекает больше, чем роль Божьего подмастерья. Мы не прочь защититься от Бога. Нам очень трудна Его безграничность, требующая от нас не части – а всего. Всей нашей души. В раю с Богом хорошо, но

И все же каждое мгновенье
Блаженным душам суждено
Вершить свой труд соединенья
Всего со всем и всех в одно.
И потому здесь так немного
Людей, хоть Божий сад велик. –
Ежеминутно возле Бога,
Не отвлекаясь ни на миг!..
Вниманьем всем, душою всею
Быть вечно ЗДЕСЬ, не где-то ТАМ…
Нет, предпочел пахать и сеять
И с Божьих глаз ушел Адам.

Да, пахать, сеять – заниматься любым трудом, довести этот труд до совершенства. Стать мастером, гроссмейстером слова – гением… Разве не довольно? С обычной человеческой точки зрения – вполне. Люди за это увенчивают лаврами, поклоняются.

Когда Пастернака наградили Нобелевской премией (ставшей для него и мученическим венцом), Набоков спародировал его стихотворение, начинавшееся словами "Какое сделал я дурное дело?". "Какое сделал я дурное дело", – повторяет Набоков и продолжает:

И я ли, развратитель и злодей,
Я, заставляющий мечтать мир целый
О бедной девочке моей?
О, знаю я, меня боятся люди
И жгут таких, как я, за волшебство,
И, как от яда в полом изумруде,
Мрут от искусства моего.
Но как забавно, что в конце абзаца,
Корректору и веку вопреки,
Тень русской ветки будет колебаться
На мраморе моей руки.

Ну да, ему поставят памятник и, конечно, назовут (давно назвали) великим русским писателем, классиком нашим.

Все так. Только все ли это? Слава и мастерство – все достигнуто. Гений. Но на самом ли деле заполнена душа? Или она ограничилась, огородилась мраморным забором от неба и моря, – от Бога, который один только может заполнить бездну человеческой души?

Да, душа – это бездна, заполнить которую может только Бог! – сказал архиепископ Рамзай. И настоящая полнота жизни приходит только тогда, когда душа заполняется Богом. Хотя отгородиться от Него гораздо легче, чем открыться Ему. Защититься от Него – это защититься от Бесконечности. Бесконечность в тебе самом. И защититься от нее – значит защититься от себя, от бесконечной жизни. А это значит, в конце концов, – омертветь. Душа, защитившаяся от Бога, от своего источника жизни, частично омертвела. Она жива еще, но не вполне. Она не полна, какими бы дарами ее ни осыпали. Итак, не убить и не украсть красоту, а стать красотой, стать Божьим подобием... Не слишком ли трудная это задача? Может, даже слишком дерзновенная? Все может быть. И инстинктивное желание защититься от нее присуще многим очень хорошим людям.

Есть английский фильм о Клайве Льюсе. Прекрасный фильм. Когда Льюсу было девять лет, у него умерла мать. Это его глубоко ранило. Он много думал о страдании, читал лекции-проповеди о нем, уже став знаменитым писателем. Обрел славу, срывал аплодисменты. Но вот уже в зрелые годы его настигло великое страдание. Он потерял бесконечно любимую жену. Все слова о страдании превратились в пыль, в ничто. И в конце фильма он говорит своему юному ученику, рассуждающему о любви и страдании, но еще ничего не пережившему: "Когда я был ребенком, я выбрал защищенность. Мужчина выбирает страдание". И это новая встреча Иова с Богом. Новая готовность не укрываться от Лица Божьего. Готовность вместить в душу Бесконечность.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16. Часть 17. Часть 18. Часть 19. Часть 20. Часть 21. Часть 22.Часть 23. Часть 24. Часть 25. Часть 26. Часть 27. Часть 28. Часть 29

Продолжение следует

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи)

  

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования