Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Павел Истомин. Тайна Святой Планиды. Историческая повесть (семейная сага). Часть II. Глава 2. Служу Отечеству. [мемуары]


Часть I. Главы 1-3. Главы4-6. Главы7-8

Часть II. Глава 1

В 1943 году наша форма изменилась. Вместо синей формы авиации нам выдали зеленые гимнастерки с курсантскими погонами [1] и с синими брюками. Старшим курсантам достались новые кителя – на зависть зеленым новичкам. Во время летних каникул мы жили в палаточных лагерях, и в столовую приходилось маршировать не менее двух километров, так что возвращались из столовой еще голоднее, чем до обеда. Договорились с дружками, что будем ходить на обед через день для сбережения сил. Называли мы такие дни, когда обедали за двоих, "летными". А другой день назвали "подпрыгивающим" - это когда подпрыгиваешь от голода, отдавая свою порцию товарищу.

Но были в нашей жизни "спецов" - как нас называли – и радостные дни. Победа под Сталинградом и на Курской Дуге были отпразднованы в училище торжествами и танцами. Девчонки не только приходили из местных школ и педучилиша, но и приезжали с отдаленных уголков Уралмаша. Так и сложилась наша постоянная компания. В день освобождения Киева я стоял на карауле. В полночь зазвонил телефон, трубку поднял дежуривший в ту ночь украинец. Он бросился на 2-й этаж и закричал,

- Хай живе Киев! Киев освобожден!

Не спали всю ночь. Пели красивые народные песни, говорили, куда поедут домой после войны. Тут впервые я, как и многие другие, услышал о генерале Власове – за правду хоть и карали, но она неизбежно просачивалась на поверхность из лагерей, просочилась она и в наше училище. Мы не могли знать тогда, что в лагерях и застенках КГБ погибли сотни тысяч невинных людей.

Через Свердловск гнали эшелоны с бывшими пленными в Сибирь и на Север области. Росли лагеря для пленных немцев, труд которых использовался на лесоповалах, строительстве новых оборонных заводов и даже жилых домов. Дома, построенные немцами во время и после войны, отличались отменным качеством. Такие дома строились из кирпича для советской аристократии в лучших районах города.

Мой отец Игнатий, которого только чудом не забрали на фронт по возрасту – было ему тогда 48 лет, и он сам, и мой старший брат Иван были на "брони": оба работали на оборонном заводе. Без тыла не было бы и победы: старики, калеки, женщины и подростки работали на военных заводах и на колхозных полях. Голод и условия жизни были разве что немного лучше, чем в лагерях. Было в нашей семье пополнение: родилась наша маленькая сестра Анна, но она вскоре умерла от дистрофии. Из-за плохого питания у нашей матери не было молока. Во время такого голода с моим отцом случилась интересная история, испытавшая его честность и порядочность. Он как-то нашел огромный пакет на дороге и, подняв его, обнаружил, что это были хлебные карточки. Дневная норма была такой крохотной, что имея такое количество карточек, можно было не просто выжить, но и разбогатеть, выменивая карточки не только на одежду, но даже на старинные картины и драгоценности, как это случалось в голодные годы не раз, особенно в осажденном Ленинграде.

Отец это прекрасно знал, но его любовь к людям не дала ему совершить грех. Зная, что он оставляет своих детей голодными, он также знал, что тысячи других детей и взрослых останутся без хлеба. От также знал, что тому, кто потерял эти карточки, грозила смертная казнь. Поэтому он просто принес пакет и сдал их официальным лицам. Мать тихо выслушала рассказ Игнатия и тяжело вздохнула – но что могла она поделать со своим мужем, который всегда в таких случаях смотрел на нее мягким взором своих невинных и всегда лучащихся голубых глаз. Знал он, что однажды придется нести ему ответ перед Богом, и ничто не могло свернуть его с того, во что он так свято верил.

К радости отца и матери неожиданно стали открываться церкви. Они, как и заводы, собирали добровольные пожертвования на строительство самолетов и танков. Священники возносили молитвы за здоровье Сталина, за победу над Германией.

Весной 1944 года нашу спецшколу ВВС охватил политический энтузиазм. Нам было объявлено о соревновании между взводами и ротами и о добровольном вступлении в комсомол всех 100% курсантов. "Добровольность" вступления проявлялась во всем: после батальонного построения комсорг роты приказал мне последовать за ним и, подав бумагу и ручку, скомандовал,

- Пиши заявление!

- Я не знаю, что писать, - как можно наивнее ответил я и попятился к двери. В ответ рослый и крепкий комсорг и физрук скрутили меня и усадили за стол:

- Пиши! Вот тебе форма заявления!

Я прочитал: "Прошу принять меня в ряды Ленинского комсомола, так как я хочу быть активным строителем коммунистического общества и беспрекословно выполнять все приказы партии и комсомола..."

– Я еще не достоин! Я должен подумать – это очень серьезно, – поднял я глаза от бумаги и хотел встать. Но оба бугая навалились сверху, хрипя сквозь зубы:

- Ты, вонючий пролетарий, еще поплатишься! Ну тут уж меня взорвало: парни эти были в училище только благодаря папочкам - генералам и членам правительства, упрятавшим их здесь от фронта.

- Жирные крысы! Давить вас мало! – заорал я, махнув рукой на привычный страх и осторожность, схватил первый попавшийся предмет, оказавшийся учебным моторным цилиндром, лежавшем в классе как экспонат, и трахнул комсорга по голове. А одна нога уже была почти на подоконнике - и, распахнув окно, я выпрыгнул на улицу.

Отсиживался дома у родителей, боясь показаться на улицу. Мать молча подошла сзади, увидев синяки на лице, положила свои заскорузлые руки мне на затылок и стояла так без слов долгое время. Мать любила меня особенной любовью – и в этом было ее проявление, духовная связь.Разбудил меня звук печной заслонки – мать доставала из русской печи листы с картофельными пирожками, облив их для цвета олифой [2], которая была роскошью в военные годы. Я прятался у матери целую неделю и в школу не возвращался. Питался картошкой из подпола, а мать делилась со мной своим крохотным кусочком хлеба.

Мое присутствие обнаружилось случайно: отец в подпол и не увидел запасов семенного картофеля.

- Мать, а где семенная картошка-то? – с тревогой спросил он: без картошки всей семье беда.

- Я ее съел, - пришлось мне открыться. Так и рассказал отцу всю историю. Отец посоветовал пойти к руководству школы. А потом уж что будет, то будет. Только это и сказал, закрывая крышку подполья. А потом добавил:

- Только сам все решай. Ты уже взрослый и выстраивай свою судьбу так, чтобы потом не жалеть.

Командир взвода был комиссованнымпо ранению фронтовиком и пользовался авторитетом.

- Лейтенант! Что же вы таких разгильдяев растите? – прошептал он сквозь сжатые скулы, указывая на меня. – Дайте ему пять нарядов вне очереди и после этого пусть отправляется в лагерь. Так я и возил уголь для солдатской бани с другими штрафниками. Кочегарка давала тепло и горячую воду круглосуточно не только бане, где мылись солдаты и офицеры перед отправкой на фронт, но и санпропускнику с "вошебойкой", принимавших одежду эвакуированных и обмундирование умерших в госпиталях раненых. После обработки это обмундирование выдавалось новобранцам.

Как-то ночью ко мне ворвался в подсобку, где мы спали на грязных топчанах, Вовка – мой друг – и заорал:

- Пашка! Сматывай удочки! В "спецуху" летчики приехали из морской авиации. Я сбросил грязный комбинезон и в форме помчался в актовый зал.

Рядом с начальником школы стояли два офицера в парадной форме. Оба были летчиками-инструкторами военного училища, эвакуированного на Волгу с Азовского моря. На кителях бывалых летчиков сверкали ордена и медали, а из-под них свисали именные кортики. Вовка и я оба бредили поскорее попасть на фронт и поэтому следовали за летчиками повсюду. Нам повезло: в одной из городских школ, где они агитировали старшеклассников поступать в училище морских летчиков, ученикам раздавались бланки заявлений для поступающих в училище. Оставалось только раздобыть предписания из военкомата. Вовка, как всегда, и тут не растерялся:

- Давай пригласим Мишку, у него знакомая красотка служит в военкомате.

Так сложился секретный для взвода "союз трех моряков", замысливший покинуть спецшколу во время лагерных сборов.

Мне так не терпелось на фронт, что хотел сначала прострелить себе руку – у меня был припрятан наган со времен нашей уралмашевской беспризорной жизни, но не рискнул: так можно и под трибунал угодить. Пришлось идти на рисковый шаг. Приехав к родителям и, выждав, когда остался один, я вылил себе на левую руку кипяток из чайника. Хоть я готов я был к боли, но такого не ожидал: с диким криком выбежал на улицу и окунул руку в бак с холодной водой, видя с ужасом как кожа на руке быстро вздувалась ярко-лиловым пузырем. Отец хотел везти меня в больницу и принялся меня одевать, но тут-то и выпал мой наган из кармана шинели. Отец хотел его поднять, но я сбил его с ног и, борясь, случайно нажал на курок. Выстрел оглушил, и все, что я почувствовал, было - оплеуха отца:

- Расстреляют тебя – не меня же! – и вышел из избы, хлопнув дверью. К счастью, никто не пострадал. Мать побежала за ним и, вернувшись ко мне, только сказала:

- Отец даже заплакал. Так ему стало обидно за свою жизнь! Он ведь ни одного человека в своей жизни не убил – не взял греха на душу, а тут сын родной в отца стреляет.

Несколько дней ушло на лечение дома – в больницу мы не поехали – и я лечился народными средствами, прикладывая к ожогу кору деревьев, листья подорожника. Но рука продолжала распухать, и гнойная рана сочилась гноем.

В районной поликлинике меня приняла престарелая врачиха, пережившая блокаду Ленинграда.

"Где ж, батенька, тебе так угораздило ошпариться?"

"В бане, на огороде", - пришлось сочинять мне – каменка развалилась, бухнулась в бак, и кипяток выплеснулся мне на руку". Я корчился от боли. Докторша в это время пинцетом отрывала листы подорожника с руки, похожую на черную корягу.

"Ты, батенька, в 16 лет мог без руки остаться", - посетовала докторша и выписала мне справку, освобождающую меня от летних лагерей и от "спецовской" столовой. Дорога в летное морское училище давала зеленый свет.

В конце голодной недели Вовка свалился ко мне на голову как снег.

"Давай пожрем!" - завопил он, отпросившись на два дня из лагерей, сославшись на болезнь матери. Вовка бросил на стол полбулки хлеба – спецовский "сухой паек", выдаваемый отпускникам. Через несколько дней мы оба отправились на вокзал.

Нам не терпелось. Мы, "спецы", жадно следили за международными событиями, и больше всего боялись, что война закончится без нас. Мы уже слышали про новые американские самолеты, [3] переданные Советскому Союзу по ленд-лизу, и нашей мечтой было летать на американском Дугласе.

Наша мечта становилась реальностью: Мишкина подруга уже достала нам чистые бланки направлений и предписания о направлении медицинской комиссии. Остальное было делом техники - среди наших курсантов были неплохие специалисты по подделыванию печатей и подписей. Так я стал по документам старше на два года и был признан "годным" к летной службе "без ограничения". Мы решили, что большого контроля за теми, кто в армию идет добровольно, быть не должно, и не считали, что делали что-то плохое – ведь мы стремились защищать родину. Курсы были краткосрочными: всего шесть месяцев, и мы уже видели свои имена рядом с именами Покрышкина и Кожедуба - летчиков-героев, которых знала вся страна.

В училище творилось столпотворение. Желающих поступить было много, особенно фронтовиков после ранения. Проблемой для многих было их образование: как сказал в тот день позднее ставший героем Советского Союза Родион, все его образование было "четыре класса и коридор". А пока мы сидели все вместе за столом и видели как у Родиона, взявшего экзаменационный билет, округлились глаза. Не думая, он развеселил всех, выйдя к доске, написав  (x+y)2. Мы ахнули: "Ну и знаток! Даже не готовился!". Cтаренький преподаватель в форме капитана интендантской службы заинтересованно повернулся в его сторону:

- Ну-с, а теперь объясните.

Родион бодро начал:

- "Обратная" запятая. Затем идет "xэ" плюс "y", а затем идет "настоящая" запятая. Над ними висит "двойка". Капитан испуганно вскинул руки и, замахав ими, указал Родиону на дверь.

Мы же с Вовкой сдали экзамены легко, хотя 10-й класс в спецшколе еще не  закончили, а имели только копии о среднем образовании, выданные нам нелегально. Так началась наша служба в авиации Военно-Морского флота. Нас одели в матросские робы и отправили на учебный аэродром за реку Каму, где были учебные классы и стояли все типы самолетов, включая американские "бостоны" и английские "харрикейны" и "кобры".

Реалии службы расходились с тем, о чем мечталось: половину учебного времени уходило на хозработы и вытаскивание сплавленного леса из Камы. Кормили нас по нормам тыловых частей, и поэтому мы были всегда голодными. Выйти за пределы базы было нельзя. Началось переформирование: часть старослужащих - фронтовиков - вернули в свои подразделения, других направили в аэродромную команду, а третьих оставили в казармах. Я оказался в их числе, не зная, что нас ждет.

Отношение к нам переменилось: хозработы прекратились, усилились занятия по стрельбе, тактике воздушного боя, политической подготовке и иностранному языку. Занятия велись по 10 часов в день. Питаться перевели в столовую летного состава. Здесь были самые высокие нормы довольствия и даже выдавался шоколад, правда, только некурящим. С каждого из нас в особом отделе взяли подписи о секретности боевой техники после обстоятельного собеседования. Так отодвинулась моя учеба в школе морских летчиков, которые вскоре были влиты в Военно-Морское училище на Азовском море. Наша же спецподготовка заключалась в изучении материальной части новейших авиационных пулеметов и пушек отечественных самолетов, а также американских А-20 или, как их у нас называли, "бостонов". Я же надеялся на скорый перевод в летное училище и с присущей мне энергией продолжал учебу. Пока же по ускоренной программе был подготовлен в должности воздушного стрелка.

В нашей "учебке" - учебной роте – было всего около 70 человек, не живших временно на оккупированной территории", как было особо отмечено в наших делах. Особенно тщательно проверялось наше социальное происхождение.

Второе Рождение:

"Мы прожили жизнь неимоверно,
неповторимо сложную,
неповторимо противоречивую,
неповторимо интересную жизнь,
и мы обязаны осмыслить
и всесторонневысветить всечто пережили".

Маргарита Алигер

Наступил март 1943 года. В спецшколе Военно-Воздушных Сил, которую население, особенно девушки, называли кадетским корпусом, объявили каникулы. Всем курсантам, имеющих родственников в городе или ближайших районах, рекомендовали уехать к ним. Была самая голодная военная зима, и в спецшколе оставили эвакуированных из Ленинграда – "дистрофиков" и курсантов из Киевской спецшколы, живущих здесь же в учебном корпусе. Командование приняло решение подкормить их пайками убывших в отпуск.

Я решил ехать к своему дедушке в деревню - уж очень мне хотелось пройтись по деревне в форме военного летчика. Когда-то я там жил и учился в 5 и 6 классах. Нужно было проехать на поезде 200 километров и еще 30 километров пройти пешком. Расписания постоянного не было, поезда ходили редко, долго стояли на станциях, пропуская эшелоны, везущие солдат и снаряжение на фронт.

Я решил ожидать любой поезд, идущий в моем направлении на вокзале.

Поэтому уже в 6 часов утра я уже приехал на привокзальную площадь. Было морозно, светало и толпы рабочих в промасленных спецовках и бушлатах брали штурмом трамваи, идущие к военным заводам. Все боялись опоздать на работу – опоздавших наказывали: молодых отправляли в маршевые роты, а затем на фронт, а стариков лишали дополнительных хлебных талонов и обедов в цеховых столовых.

Трамваи неожиданно остановились. Как горох, с крыш трамваев посыпались чумазые люди и бросились бежать к переднему вагону. С его крыши упал под колеса подросток-рабочий. Его товарищи, сидевшие, как галки, под электрической штангой вагона, сорвали ее с электрического провода и обесточили трамвай. Из-под него неслись душераздирающие вопли. Толпа плотным кольцом окружила трамвай. "Сдайте вагон назад!" - послышался голос пожилого мужчины из толпы. Инвалид в командирской шинели распорядился из толпы, "Мужики, кто помоложе, обопритесь о кабину. Раскачивайте передний вагон. Вы все – он скомандовали остальным – хватайтесь кто за что может и сдвигайте второй вагон назад!" Всем миром сдвинули оба вагона с места.

Я кинулся в раскрывшееся от людей пространство и в том месте, где стоял первый вагон, и вижу душераздирающую картину: молодой парень, лежавший поперек рельсов, вдруг поднялся на отрезанных колесами выше колен ноги, и сделал на них несколько быстрых шагов. Вся толпа замерла. Из культей на них фонтаном брызнула кровь. "Мам, где мои ноги?" - сквозь слезы вскрикнул мальчишка и повалился навзничь. Схватив в обнимку кровавое месиво ног и белея на глазах толпы, он прошептал: "Мама, мама, я не хочу умирать... Ведь я только начал жить... я не хочу умирать..." Крик перешел в шепот и через мгновение паренёк, раскинув руки, перестал двигаться.

В толпе стали, несмотря на мороз, сдергивать шапки, и через мгновение наступила пронизывающая тишина. Люди прощались с погибшим. Время было страшным – никто не мог быть уверен, что такое несчастье не случится с их ближними, а может, и с ними самими.

"Плохая примета! Может не ездить?!" - я оцепенел, но потом вспомнил напутствие матери, и как она перекрестила меня, провожая в авиационное училище – "ничего плохого со мной не случится!" Я выбрался из толпы и направился на вокзальный перрон, где увидел невообразимое столпотворение. Пьяные песни, крики, гул голосов, прощальные возгласы были слышно далеко за переделами вокзала – родные провожали на фронт своих близких.

Два воинских эшелона из товарняков стояли на главных путях с зачехленными танками. "Все ясно! Пассажирские поезда пойдут не скоро!" - я сразу оценил ситуацию и стал пробираться мимо часовых с винтовками к командирской теплушке. "Стой! Буду стрелять!" - остановил его окрик часового. Прибежавший начальник караула с любопытством рассмотрел отпускные документы, но моя форма показалась караульщику подозрительной: весь эшелон был экипирован в зимнюю форму. Солдаты были одеты в полушубки и валенки, ватные штаны и телогрейки – я же выглядел рядом с ними франтом в моей голубой шинели и кителе со стоячим воротником и белоснежным подворотничком, брюках с голубым кантом на выпуск. Голову венчала "буденовка" с огромной голубой звездой, на которой перекрещивались алые серп и молот, а на ногах у меня были кожаные весенние полуботинки – таких не было ни у кого в деревне!

Я объяснил караульному, что ехать мне надо было всего 200 километров, но убедительней всяких просьб оказалась поллитровка, которую я выменял на отпускную буханку и показал лейтенанту. Он сразу подтолкнул меня в сторону теплушки командиров: "Садись, гостем будешь!"

Подхваченный крепкими руками, Петр втиснулся в полуоткрытую дверь.

В середине вагона железная печурка обдавала жаром сидевших на топчанах младших лейтенантов – выпускников пехотного училища эвакуированного с запада в мой родной город. Рядом с печуркой на полу – запас дров. Ребятам было лет по 19 или 20, а добровольцы были еще моложе. Моя бутылка пошла по кругу.

По каким-то причинам поезд среди белого дня был задержан на небольшой станции. Я стал нервничать – если поезд задержится, придется мне ночевать в билетных кассах.Так и случилось. Уже темнело, когда паровоз остановился перед красным семафором. Новоиспеченные лейтенанты проводили меня тепло, спустив на руках в огромный свеженаметенный сугроб около рельсов. До деревянного вокзальчика было всего метров 200, но я решил выбраться сразу на дорогу, ведущую в деревню дедушки. Дорогу я помнил хорошо, в предвоенную весну я провожал свою сестру с ее молодым мужем, приехавшим в отпуск. Только тогда было лето, а зимой все стало неузнаваемо.

Я все же нашел санный путь и быстро зашагал к чернеющему впереди лесу. Темнело быстро, но по накатанной дороге идти было легко. Только ветер завывал в верхушках деревьев, внося тревожные нотки в мое настроение. Идти оставалось часов шесть-семь. Мысль о встрече с родными где-то около полуночи согревала и успокаивала.

Однако все планы полетели кувырком. Лесной массив стал редеть, и дорога лежала по полям возле застывшей реки. Снежные заносы перегораживали ее, особенно в низинах. Пришлось замедлить темп, и сразу замерзли ноги. Снег набивался в ботинки и сразу таял, покрывая обувь мерзлой коркой. Часов у меня не было, и спросить время было не у кого – встретить кого-либо из людей здесь ночью среди волков было немыслимо.

Скоро я понял, что переоценил свои силы – они просто иссякли, а впереди была еще половина пути. Жалеть себя за неосмотрительность было уже поздно, я вырос в деревне и знал, что это не поможет. Мне надо было решать, что делать дальше. Я вынул из сумки кальсоны и нижнюю рубаху и обмотал ими свои заледеневшие ботинки. Опустил клапаны шлема и застегнул их под подбородком, натянув шапку почти до носа и оставив тоненькую щель только для глаз. Так и зашагал против ветра, наклонившись вперед. Пройдя равнинное место, я рухнул в перелеске в сугроб. Голод рвался изнутри, горло пересохло, и я начал жадно глотать снег.

"Все равно дойду!" - упрямо повторял я, поднимаясь на ноги, и шел, шатаясь еще несколько шагов, потом останавливался и делал еще несколько шагов, становившихся незаметно для меня все короче и короче. Мороз крепчал, а все усиливающийся ветер валил с ног – особенно на равнинных местах. Только в лесных дебрях наступала тишина, и можно было отлежаться на клочьях сена, вырванного разлапистыми елями из возов сена, перевозившегося колхозниками из дальних стогов.

Ноги дрожали и я остановился – так хотелось спать, что я лег на обочину дороги ничком. Мне вдруг послышалась волшебная музыка, и теплота стала разливаться по всему телу. Я знал, что эти видения являются человеку, когда он замерзает, и снова рванулся на ноги, но, пройдя всего несколько шагов, я снова рухнул – на этот раз в мягкий сугроб.

Чарующая музыка приближалась и неожиданно моему воспаленному мозгу представилась летняя поляна, сплошь покрытая ромашками. Было очень жарко, и я – маленький мальчик – припал к прохладному роднику. Стало так хоpошо: музыка и тепло обволакивали мое тело...

Очнулся я от страшной ломоты в ногах. "Наконец-то очнулся, постреленыш!" - услышал я голос своего деда. А то уж почти не надеялись, что ты очнешься".

"Почему дед голый?" - мысль мелькнула только на мгновение, и я снова впал в забытье. Только после выздоровления выяснилось, что в ту злополучную ночь я почти-таки дошел до деревни. Правда, по следам было видно, что где-то я просто полз на коленках. Замерзая, я продолжал двигаться и поэтому не замерз. А ранним утром на меня наткнулись колхозники, идущие на ферму. Спас ноги дед, проведший со мной много часов в бане. Так я родился во второй раз - и опять на снегу.

А на фронте близились перемены – вступили страны антигитлеровской коалиции. Америка по лендлизу поставляла продукты питания, боевую технику, самолеты. Наше сотрудничество с коалицией закрепилось Московской (1943) и Тегеранской (1943) конференциями – решался вопрос об открытии второго фронта, послевоенного демократического переустройства мира.

С изменением войсковой формы нашу форму также пересмотрели в 1943 году. До этого мы были одеты в синюю форму авиации: носили островерхие шлемы, шинель с петлицами и одним рядом пуговиц посередине, китель и брюки с голубыми кантами. Переодели же нас в зеленую гимнастерку с синими брюками и курсантскими погонами. Старшим курсам достались новые офицерские кителя.

Начали изучать новый гимн Советского Союза. Спевки назначались на 7-7:30 утра. Пели сначала повзводно, а затем сводным хором. Заканчивали петь перед учебными занятиями. После занятий два раза в неделю – строевая подготовка и прохождение строем и песнями по улицам города.

В период каникул поротно выезжали в палаточные лагеря, где занимались тактикой и работой на колхозных полях. До столовой было идти более двух километров, и после ее посещения голод был сильней, нежели до приема пищи. Поэтому для сбережения сил кто-то придумал ходить в столовую через день. День "летный" стал днем, когда мы обедали за других курсантов, для которых этот постный день назывался "подпрыгивающим". В постный день приходилось подпрыгивать от голода в поисках подножного корма.

В жизни спецов – как нас называли – были и радостные дни. Это были дни победы под Сталинградом и на Курской Дуге. В такие дни у нас были торжества, всегда заканчивающиеся танцами. Девчонки приезжали из самых отдаленных уголков Уралмаша. Это была наша кампания.

Мы – "спецы" - жадно следили за международными событиями. Мы боялись, что войну закончат без нас и всемерно стремились к тому, чтобы досрочно закончить учебу. Слава авиации была беспримерной – мы называли летчиков сталинскими соколами. Имена Покрышкина, Кожедуба и других героев Советского Союза знала вся страна. Однако поступление новой техники, новых типов самолетов требовало повышения общей грамотности. Спецшколы готовили новых пилотов, давая им среднее образование одновременно с основами теоретической летной подготовки. После этого курсанты направлялись в летные училища. Выпускники спецшкол должны были заменить кадровый состав подразделений ВВС, которые ранее закончили аэроклубы, скоротечные курсы летных училищ, где они всего несколько месяцев перед отправкой на фронт. Из соображений экономии им немедленно присваивалось звание сержанта – такого не было ни в одной армии мира. Поэтому необходимо было улучшение дисциплины и боевой подготовки в летных экипажах.

В нашей спецшколе ранжирование командного состава нуждалось в пересматривании. Начальник школы стал майором, а командиры рот - лейтенантами. Форма играла немалую роль в выборе рода войск, большинство из нас мечтало служить в морской авиации. Толчком к этому послужил приезд офицеров-летчиков из Ейского летного училища морской авиации. Было это весной перед экзаменами. Начальник школы перед строем объявил о прибытии гостей, и перед нами выступили два летчика-инструктора из училища. Оба были летчиками торпедоносной авиации Черноморского флота. Оба успели повоевать, что подтверждали их награды. Мне, никогда не видевшему моря, но знавшему его по книгам о пиратских островах, особенно хотелось поехать в это училище. Но было большое препятствие. Мне было всего 16, а в училище принимали с 18 лет. Наши юные умы нашли выход. Мы решили, что большого контроля за теми, кто в армию идет добровольно не будет, и заявились втроем в облвоенкомат. Здесь нам сразу дали "от ворот поворот":

- Кончайте спецшколу и распределитесь планово по военным училищам!

Лопались наши грезы о морских клешах, лазурных морских далях, так как мы знали, что все наши предыдущие выпуски направлялись в училища Военно-Воздущных Сил для обслуживания сухопутных родов войск.

Самый старший из нас, Мишка, пользуясь привлекательной внешностью, нашел выход. Он познакомился с девушкой из военно-учетного отдела райвоенкомата и скоро показал нам чистые бланки направлений в военные училища и предписания и направление медицинской комиссии. Остальное было делом техники, так как специалисты по подделыванию печатей и росписей из нашего взвода славились на всю школу. Так я сразу повзрослел на 2 года и стал годным к летной работе "без ограничения".

Школы военно-морских летчиков в период войны базировались в далеком тылу близ Бизинчука и Борского, а первичный отбор велся в Перми в Военно-Морском авиатехническом училище. Здесь были опытные инструкторы из числа раненых на фронте летчиков и инженеры преподаватели, знавшие все типы самолетов того времени.

Приехали в Пермь вдвоем с Петром. Мишка и здесь проявил свой практицизм. Он решил, что если "будут тянуть резину", то есть заставят проходить курс молодого краснофлотца, а только потом зачислят в училище, то он сразу поедет осенью в Борское, а если нет, то присоединится к нам.

В Перми творилось столпотворение. Желающих поступить в школу летчиков было много. Особенно много было фронтовиков. Большинство из них приехало прямо из госпиталей. Война шла к концу. В Европе был открыт второй фронт. А весной 1943 года американцы оказали нам еще одну дружескую услугу. В начале мая на аэродроме Лэд Филд возникла "пробка". Союзники, воспользовавшись летной погодой, доставили сюда со своих авиационных заводов одновременно почти 300 самолетов. На Аляске же пришлось задержаться из-за низкой облачности – аэродром Ном был надолго закрыт. Сам генерал-лейтенант Мачин возглавил 30 американских летчиков и сам сделал два рейса на самолете Б-25, чтобы передислоцировать самолеты по назначению. А после окончания операции Мачин еще и предложил генералу Гаффни оплатить дополнительные услуги союзников, но тот наотрез отказался.

Многие приехали без документов и стремились как можно дольше протянуть время до вступительных экзаменов, где сразу вскрывались их знания. Перед выпиской из госпиталей графу "образование" заполняли со слов, поэтому большинство приехавших имели "среднее образование", а на самом деле многие имели, как выразился герой Советского Союза Родион, "четыре класса и средний коридор", т.е. окончили среднюю школу и по широкому коридору покинули здание школы навсегда. Звание Героя он получил за форсирование Днепра. Из всего десанта под ураганным огнем немцев в живых остался он один. Плот, разнесенный снарядом, находился всех ближе к вражескому берегу, и Родиону удалось выползти на отмель и зарыться в жидкий ил.

На экзаменах мы оказались за одним столом. Он вытащил билет и удивлено раскрыл глаза. Экзамены были формальными, но Родион развеселил всех. Он сразу подошел к доске и списал формулу (x+y)2. Мы ахнули: "Ну и знаток! Вышел без подготовки!" Старенький преподаватель в форме капитана интендантской службы заинтересованно повернулся в его сторону.

- Ну-с, объясните, что вы написали?

Родион быстро заговорил:

- Обратная запятая. Затем идет xэ плюс y, а затем настоящая запятая. Над ними висит двойка! Капитан испуганно вскинул руки и, махая ими от себя, указал Родиону на дверь.

Мы с Петром сдали экзамены легко, хотя 10 класс в спецшколе не закончили, а имели только копии о среднем образовании, выданные нам нелегально. Так началась моя служба в Военно-Морском Флоте. Нас одели в матросскую робу и отправили на учебный аэродром за реку Каму, где были учебные классы и стояли все типы боевых самолетов, включая американские "бостоны" и английские "харрикейны" и "кобры". Половина учебного времени уходила на хозработы и вытаскивание сплавленного леса из Камы. Питание в тыловых частях в военное время осуществлялось по второй норме, и поэтому мы были всегда голодными. Была жесткая дисциплина, и выйти за пределы отведенной территории было нельзя. За нами зорко следили командиры. Чувствовалось, что идет жесткий отбор наиболее грамотных, сильных, а главное молодых новобранцев. Куда? Мы долго не могли догадаться. Только по специальным занятиям иностранным языком, пулеметной стрельбе из турели самолета, интенсивной физической подготовке мы догадывались, что здесь нас долго не задержат. И действительно скоро началось переформирование. Часть старослужащих-фронтовиков вернули в свои подразделения, других направили в аэродромную команду, третьих оставили в прежних казармах. Я оказался в их числе.

Отношение к нам резко изменилось. Хозработы были прекращены, а занятия по стрельбе, тактике воздушного боя, иностранному языку, политической подготовке велись интенсивно – до 10 часов в день. Питаться перевели в столовую летного состава. Здесь были самые высокие нормы довольствия и даже некурящим давали шоколад. Наша группа немецкого языка занималась отдельно от английской. Мы думали, что нас готовят для поездки в Германию, так как требовались экипажи сопровождения различных военных миссий и вывоза трофейных секретных грузов.

С каждым из нас в особом отделе проводили обстоятельное собеседование о не разглашении тайны и взяли подписи о секретности боевой техники. Так отодвинулась моя учеба в школе морских летчиков, а вскоре мы влились в Военно-Морское училище на Азовском море. Наша спецподготовка заключалась в изучении материальной части новейших авиационных пулеметов и пушек отечественных самолетов, а также американских А-20 или, как их у нас называли, "Бостонов". Я надеялся на скорый перевод в летное училище и с присущей мне энергией продолжал учебу.

В нашей учебке (учебной роте) было всего около 70 человек. В деле каждого была особая запись – "не жили на временно оккупированной территории". Особой проверке подлежала социальной происхождение. Я каждую минуту ждал, что меня отчислят по этому параграфу за принадлежность к детям "врагов народа" - этот страх преследовал меня до самой пенсии. Этот страх мотивировал во многом мои поступки. Я сознательно не вступал в комсомол, чуждался политических мероприятий, не любил суету больших кампаний. Но все это приходилось преодолевать. Если бы наша семья знала что в архивах КГБ-НКВД нет на нас никаких порочащих материалов, то по-другому бы сложилась судьба всех детей и родителей. Другой была бы и моя военная служба.

В режиме тотального надсмотра продолжалась наша учеба. Вывезли на полевой аэродром и нещадно муштровали: стрельба, прыжки с парашютом. Меня выпустили из этого "чистилища" с отличными оценками и положительными характеристиками. Получил мой первый воинскийчин сержанта. Перед отправкой в часть мы гадали, кто и на какой флот попадет – мне выпало поехать на Тихоокеанский флот. По пути на Дальний Восток в моем литере была проставлена остановка в Свердловске – это был мой первый краткосрочный отпуск.

Новости дома были ошеломляющими – у родителей было новое пополнение. Родилась наша маленькая сестра Анна, но она скоро умерла. Из-за плохого питания у матери не было молока, а искусственное вскармливание привело к дистрофии ребенка. Отца на фронт не призвали, так как ему исполнилось 48 лет, да и он сам с сыном Иваном были на "брони" - оба работали на оборонном заводе. Вся атмосфера города была насыщенна трудовым энтузиазмом и верой в Победу. В переполненных трамваях, в шеренгах густой толпы, выплескивающейся после 14-16 часовой изнурительной работы, люди говорили только о положении на фронтах, о международных событиях.

Многие эвакуированные рабочие надеялись на скорое возвращение домой и без принуждения целыми неделями и месяцами не выходили из цехов, выполняя по 2-3 производственных нормы. Правда, за это им выдавался дополнительный паек.

Стайки беспризорных ютились на вокзалах, в котельных заводов. Они прорывались сквозь военные заслоны комендатур, патрулей на фронт. Патриотическая пропаганда, апофеоз Победы были воздвигнуты на такую высоту, что многие от станков, от своей брони рвались на фронт.

На Урале формировался Уральский добровольческий танковый корпус и не только молодежь, но и люди старшего не призывного возраста стояли в очередь, чтобы записаться добровольцами. Особенно много подростков бежало из деревень. Условия военного времени были жестокими. Весь урожай не только колхозный, но и частный забирался для нужд фронта. За горсть зерна с колхозного тока, взятого тайно, могли упрятать в тюрьму. Деревня жила на положении трудовых лагерей. Правда без колючей проволоки и охраны.

Дух всеобщего контроля и доносительства был повсюду: на заводах, учебных заведениях, даже в школе. О негативных сторонах жизни говорили шепотом и только с близкими. Боялись быть причисленными к вражеским шпионам.

Заработали церкви. Они, как заводы, собирали добровольные пожертвования на строительство танков и самолетов. В церковных службах возносились молитвы за здоровье Сталина, за Победу над Германией.

Я, несмотря на короткое пребывание дома, заметил, что у отца бывают какие-то странные люди. Мать шепнула мне, что это богомольцы, которые по очереди собираются у каждого члена группы на воскресные молитвы. Я в те годы не разбирался в религии и пропустил слова матери мимо ушей.

Еще более удивило меня знакомство с нашим новым зятем Георгием Николаевичем Пасынковым. Ему не было еще и 30, но сгорбленная спина, втянутая в плечи голова и густая седина делали его похожим на старика. Но взгляд больших голубых глаз на темном, правильном овале лица был очень выразителен и напоминал мне взоры персонажей старых икон. Что поражало меня в нем, так это умение приспособиться к любой кампании – особенно если была возможность выпить. Голос его становился елейным, глаза становились то злыми, скрытными, то распахивались благостью внутреннего желания, то светились ядом ненависти – все зависело от того, кто был перед ним.

А весной 1943 года американцы оказали нам еще одну дружескую услугу. В начале мая на аэродроме Лэд Филд возникла "пробка". Союзники, воспользовавшись летной погодой, доставили сюда со своих авиационных заводов одновременно почти 300 самолетов. На Аляске же пришлось задержаться из-за низкой облачности – аэродром Ном был надолго закрыт. Сам генерал-лейтенант Мачин возглавил 30 американских летчиков и сам сделал два рейса на самолете Б-25, чтобы передислоцировать самолеты по назначению. А после окончания операции Мачин еще и предложил генералу Гаффни оплатить дополнительные услугисоюзников, но тот наотрез отказался.

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Погонов до 1943 года в армии не было.

[2] Это не ошибка. В голодные годы олифа применялась вместо растительного масла. Употреблялись также картофельные очистки и полынь.

[3] В СССР Америкой было отправлено примерно 19100 самолетов. Поставки производились с сентября 1941 г. по сентябрь 1945 г. по трем основным маршрутам: через Мурманск и Архангельск (с сентября 1941 г. по июнь 1945 г.), через Ирак-Иран-Азербайджан (с января 1942 г. по февраль 1945 г., отдельные машины - до июля 1945 г.) и по Красноярской трассе (ALSIB) через Аляску и Сибирь (с сентября 1942 г. по сентябрь 1945 г.). Последний вариант являлся наиболее массовым. Через Беренгов пролив 7928 машин (по данным приемки в Фербенксе). Brandon P.R. ALSIB: northwest ferrying rout through Alaska, 1942-45 Journal American Aviation Historical Society, Spring-Summer 1975. p.25-28,105-110

  Продолжение следует  

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования