Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Павел Истомин. Тайна Святой Планиды. Историческая повесть (семейная сага). Часть I. Главы 7-8. [мемуары]


Часть I. Главы 1-3. Главы 4-6.

Глава 7. Коварное Десятилетие

Пять лет жизни Игнатия прошли на фронтах, но отец не ожесточился. Однако, увидев родную деревню, изменившиеся нравы односельчан, он ужаснулся: что произошло в благополучной деревенской жизни? Неурожайное засушливое лето не позволило собрать прежние урожаи. Травы засохли, и кормов не было. Это была первая за многие десятилетия чистка зерновых сусеков в семье Истоминых. Затем последовали наряды на сдачу мяса, картофеля, кормов – за невыполнение распоряжения – минимум три года тюремного заключения.

Игнатий сразу приступил к ведению хозяйства – он всегда был жаден до крестьянской работы. Были оставлены две коровы, две лошади и мелкий скот на две семьи, "Еще можно было что-то сделать", – решил Игнатий. Рассчитав количество зерна, необходимого до весны, отец знал, что до весны им не протянуть.  Семье пришло время собирать липовые ветки, из которых делалась липовая мука.  Их примеру последовала вся деревня. Весной пришлось посеять всего 5 десятин вместо обычных 15. Посевной фонд был наполовину реквизирован, и это еще больше накаляло обстановку. С первых весенних дней собирали кору, почки деревьев. Их сушили, толкли в ступе, а затем из этой массы пекли лепешки. С появлением трав стало легче – собирали пиканы и многие другие травы.  Многие пухли от голода и лежали неподвижно дома. С появлением первых колосьев появился и первый хлеб, выпеченный из размолотых, почти зеленых колосьев, был тяжелым и вязким, вызывая несварение и даже смерть.

С 15 мая 1922 года голодающих деревни поддержала Американская администрация помощи – АРА. Выделенные ею продукты были привезены из Красноуфимска, и из них на общей кухне готовилась пища, распределявшаяся по едокам в семье, особенно среди обессилевших. Но должного порядка не было: уполномоченные наживались на бесплатных продуктах, представляли себя благодетелями. У крестьян вымогалось последнее, утверждалось подхалимство и доносительство. Положение крестьян усугубилось еще больше с обесцениванием денег. Бережно сохранив свои тяжким трудом нажитые деньги, они платили сейчас за соль и спички миллионы. У кого таких денег не было, продавали даже свои дома, чтобы прокормить семьи, чтобы выжить.
Родственные связи рвались – каждая семья выбиралась из смертного омута в одиночку. К примеру, Истомин Тимофей Яковлевич променял свой дом с пятью окнами на домик с двумя окнами, получив впридачу три пуда муки от своего родственника Фирса Истомина. Лошадей отдал за три пуда зерна. Дома и имущество Истоминых, отступивших с Колчаком, растаскивались и обменивались ворами на любую еду. Но вскоре умерли от голода и дезертиры – грабить больше было нечего.

Повальный голод зимы и лета 1920 года превратил людей почти в диких зверей. Андрей Мошкин был подвергнут самосуду за то, что увез у соседа на санках сено для своей издыхающей коровы. Прилюдно его привязали к лошади и волоком таскали по всей деревне, проверяя после каждого круга, жив ли еще. Затем сажали на лошадь нового наездника, и предсмертный бег начинался заново. Самым изуверским было то, что в конце посадили на лошадь слабоумного сына Андрея, который его и добил. Агафья Балдина была бита всей деревней – она зарезала чужую овцу, заманив ее в свой двор.  Голую, с наброшенной на нее окровавленной овечьей шкурой, Агафью водили по деревне и заставляли кричать: "Я воровка, я воровка!" Как только она умолкала, начиналось битье.  А дома ее ждали голодные малолетние дети.

Дождавшись Ильина дня, деревенские нажали снопы, напекли хлеба и наварили самогона.  Особенно неуемные, наевшись горячего липкого хлеба, прихлебывая  самогоном, умерли на месте. Несмотря на все тяготы, жизнь брала свое. Правительство разрешило сельскохозяйственные кредиты и начало поощрять формы развернутого товарооборота. А доверчивые по природе мужики облегченно вздохнули, принимая эти изменения всерьез, и начинали работать с удесятеренной силой, надеясь на скорейшее улучшение жизни.

Игнатий всегда славился своим деловым чутьем и, уловив перемены в экономике, предложил свои услуги по перевозке грузов Нижнетагильскому заводу, который, как позже выяснилось, действительно оказался в плане правительственного финансирования на 1922-1924 годы. Собрав артель, он ездил во главе обоза в Екатеринбург за оборудованием, а чтобы не гонять лошадей порожняком, доставлял из Дубовой рощи деревья, годные для производства мебели и отделки кабинетов новой бюрократии.

Постепенно вдоль тракта стали возникать "заезжие дома", где за один рубль можно было получить не только ночлег, но и ужин. В ходу были уже новые советские деньги. Особенно ценились сверкающие серебряные рубли. Однако золотые "николаевские" десять рублей по-прежнему были нарасхват. 1923 и следующий год оказались на редкость урожайными. Вновь заработали ярмарки, сплошь заваленные мясом, мукой и другой продукцией. Пшеницу продавали за 90 копеек за пуд, а отборное мясо не поднималось выше 2 рублей 50 копеек за пуд. Зерно и фураж стали стоить ниже, чем до Первой мировой войны. В то же время цены на текстиль и промышленные товары были намного выше довоенных – такое расхождение между ценами получило название "ножниц", появление которых в товарообороте прежде всего объяснялось несоответствием в темпах развития сельского хозяйства и промышленности.

Хозяйство Истоминых стало быстро набирать силу. От каждой поездки с обозом в Екатеринбург оставалось около 130 рублей. Таким образом, за две поездки можно было заработать на хорошую лошадь. Корова же в то время стоила 70.  Семья делала новые запашки ранее запущенной земли, начала строительство полевого стана – новой избы в поле. Пропадали в поле почти круглогодично, приезжая в деревню только на праздники. Лишнее зерно, мясо везли на ярмарку или сдавали по более низким ценам в потребкооперацию. На вырученные деньги покупали промышленные товары и гостинцы домашним. У Игнатия родились дочери Фаина и Галина, и он с нетерпением ждал сына. Леля – старая дева – возилась с малолетками.  Встал вопрос об отделении Игнатия с семьей. Но перед этим решили отделать дом Трофима Петровича. Дед съездил в Великий пост в село Дикое Кунгшурского уезда и закупил 25 пудов алебастра. Дом штукатурили весной, выводя карнизы и потолки. Игнатий, повидавший много на западе, разбил перед домом сквер, посадил декоративные деревья и цветы – все это было в диковинку для деревенских. По традиции перед домами высаживались лишь кусты черемухи, а в огородах – сплошь картошка, да капуста. Приезжали из соседних деревень подивиться и поучиться.

На руководящую работу только в 22 губерниях было выдвинуто около 7 тысяч бедняков. В 1925 году соотношение между социальными группами стало таким: сельскохозяйственный пролетариат составлял 4,4%, бедняцкая группа – 24%. Середняки – 67%, а группа "кулаков" около 5%. Из этой статистики видно, что середняки, к которым относилась и наша семья, были самым трудоспособным и многочисленным слоем населения и не трудно  было предугадать, что когда молодой стране понадобится рабская сила для развития промышленности, выбор упадет именно на середняков - по ним готовился смертельный удар, искалечивший судьбы не только отцов и матерей, но их детей и внуков.  Не минует эта судьба и семью Истоминых.

В октябре 1924 года приехал в Подъельник Александр Егорович Малых – дальний родственник Трофима Петровича. Его отец и брат имели в селе Шуртан маслобойку и сепаратор. После смерти отца Александр предложил маслобойку и сепаратор отцу на паях - честность и трудолюбие отца были известны далеко за пределами семьи. Братья боялись оставлять маслобойку, потому что были предупреждены о предстоящих  неприятностях в их селе – местная партийная ячейка запретила им использовать оборудование. Отец согласился – его хозяйство росло, и появлялись излишки молока. Для Игнатия это был хороший предлог наконец-то отделиться от своего отца и начать самостоятельное хозяйство.  Молодому 28-летнему предпринимателю, прошедшему две войны, не терпелось получить независимость.  В доме же Трофима все подчинялось старой традиции: деньги хранились у главы семьи, за стол не могли сесть без его команды -  первая ложка полагалась главе семейства. Еда делилась по его усмотрению: кому кусок мяса, кому кашка, а кому и просто водичка от супа.  За непослушание – удар ложкой по лбу, независимо от возраста и наград, полученных на фронте. Поэтому все в семье Трофима Петровича величали тятей, а молодые свекрови – тятенькой.

Через две недели агрегат был перевезен в Подъельник. За первый же день Игнатий с Николаем Егоровичем пропустили очередь в 12 человек.  За переработку пуда семян брали всего 50 копеек и, переработав 50 пудов семян, отец получил половину прибыли – 25 рублей. Деньги по тем временам немалые. Вскоре установилась очередь заказчиков – деревенские жители желали побыстрее переработать конопляное семя на масло.  Каждой семье нужно было запастись этим маслом на постные дни и полевые работы.
Игнатий забыл про все, пропадая целые дни на маслобойке, что вызывало недовольство домашних – Игнатий забросил все свои привычные обязанности, увлеченный новым делом, добросовестно выплачивая половину заработанных им денег братьям-владельцам маслобойки. А тут еще их сестра Екатерина Егоровна,  агроном соседней волости - которая ссудила Игнатию 400 рублей бумажными червонцами, попросила вернуть деньги серебряными полтинниками, пользовавшимися большим спросом. Игнатию приходилось для обмена этих денег выезжать на ярмарки в соседние города себе в убыток. Во время своих поездок Игнатий терял на простаивании маслобойки. Семья же Малых требовала деньги регулярно, а сами они вступили в партию большевиков, замалчивая свой прибыльный бизнес. Отговаривались тем, что перед своей смертью их отец завещал маслобойку Истоминым.

Тогда Игнатий, увидев новшество в немецком журнале, решил маслобойку усовершенствовать и перевести ее на конную тягу с ручной. Игнатий поехал в Суксунский железоделательный завод и, несмотря на воскресенье, нашел опытного мастера. Показал ему свой чертеж и на словах растолковал седому умельцу свою задумку.  Тот почесал затылок и уткнулся в чертеж. После недолгого раздумья он ответил:

- Ладно! Будь по-твоему. Только я сделаю валки и винт для пресса по-своему!

Мастер взял за работу 100 рублей и вдвоем с напарником в тот же день принялся за дело. Игнатий, как мог, помогал им, пытаясь заодно вникнуть в незнакомое для него дело. Через несколько дней валки и винт были готовы, и Игнатий стремглав помчался в Подъельник. Здесь собственноручно собрал приспособление, запряг в него лошадь и с замиранием сердца погнал ее по кругу. К великой радости его и домочадцев маслобойка заработала.  Все дети и родные радовались тому, что Игнатий теперь будет постоянно дома, только старая тетка Леля ворчала: "Сам навлекаешь на себя беду! Гляди, как люди на нас смотреть стали!"  Дед Трофим тоже тревожился: чутье подсказывало ему, что маслобойка принесет в семью несчастье. Но увлеченный Игнатий – как позже и Лидия, моя дочь, – не обращал ни на что внимание, зная, что он все делает по закону: строительство маслобойки поощряли власти,  налог он платил исправно и наемным трудом не пользовался – помогала конная сила.

Радужные мечты так увлекли отца, что он съездил в село Торговище, где купил брошенные цеповые весы, отремонтировал их при приемке семян на переработку. Много раз отцу пришлось разбирать и собирать весы, а добился-таки такой высокой точности веса, что  из соседних деревень приезжали сравнивать его со своими весами, принимая результат Игнатия за государственный эталон.

Радостным был труд на земле, а работа на маслобойке вселяла уверенность в хорошем будущем. Такой же подъем чувствовался и у других крестьян. Казалось, что уже прошли времена преследований, голодной жизни. Многие  даже говорили, что жить при Советской власти стало лучше, чем при царе, а главное, свободнее.  У Игнатия к ощущению общего подъема прибавилась радость пополнения семейства.  Он любил обеих дочерей, которым к тому времени исполнилось семь и три года, но трепетно ждал рождения сына-первенца, своего будущего наследника. И это случилось. 22 июня 1926 года родился сын, которого нарекли Иваном в честь рано погибшего брата Игнатия.
Тем острее встал вопрос об отделении Игнатия, имевшего теперь уже троих детей. Два года ушли на подбор леса и вывоза его за 25 верст от деревни. В светлые летние вечера после изнурительной работы в поле готовили фундамент по будущие постройки, шкурили деревья, пилили вручную вековые сосны на толстые половые доски. Восемь рам заказали сделать в Нижнеиргинском заводе, по 1 рублю 50 копеек за раму. Переселение наметили на 1928 год.

Но все опасения близких оправдались: отношение к Истоминым стало меняться на глазах: из дружественного перешло в завистливое, из мирного во враждебное, из добрососедского – в отчужденное.

14 марта 1927 года вышло постановление ВЦИК, законодательно закрепляющее право сельских сходов, сельсоветов, правлений коммун и колхозов обследовать работу отдельных хозяйств. Было организовано 249 тысяч групп бедноты. В их задачу входила борьба против кулачества – эти группы становились главной опорой партии в так называемом социалистическом преобразовании деревни. Не имея образования и умения анализировать, активисты, как правило, применяли свой формирующийся и пьянящий начальствующий пафос против своих же, более зажиточных, земляков. Теперь от них зависело не только налогообложение, но, как оказалось позже, и вся жизнь. Они быстро входили во вкус, требуя угождения и заискивания. Так появилась новая прослойка сельской бюрократии. Отличалась она от городской еще большим невежеством, жестокостью и жадностью.

В 1926-1927 годах началась подготовка к строительству гигантов черной металлургии: Кузнецкого завода в Сибири, Магнитогорского на Урале, Криворожского завода на Украине. Одновременно шло проектирование завода тяжелого машиностроения в Свердловске. Для осуществления этих грандиозных планов нужны были огромные средства и дешевая рабочая сила. Вот тут-то и нужны были комбеды.

Перед Покровом 1927 года, когда все с полей было убрано и многочисленная семья готовилась к зиме,  Игнатию и Трофиму вручили повестки. Им срочно предписывалось прибыть на своих лошадях на лесоразработки на станцию Чад. Странным совпадением было то, что такие же повестки получили только зажиточные хозяева, но ни один из бедняков. Лес валили в таежном краю, волоком тащили строевые бревна к станции. Кормили плохо, а с фуражом для лошадей было еще хуже. Истомины так берегли своих лошадей, что подкармливали их своим хлебом – думали о предстоящем посеве. Труд с наступлением холодов стал непосильным. Мужики заволновались:

- По какому праву такие издевательства?!

Вскоре обещанное начальство прибыло, но все были одеты в форму чекистов. Тут все решилось неожиданно: лошадей отобрали, а мужиков – заставили работать под конвоем.

Самого громогласного крикуна Вадина Степана забрали ночью из барака, а его семью арестовали и отправили на выселение. Тут все всерьез приуныли – задумались о судьбе своих ближних. Так и замолчали. А отец решил навестить свою семью самовольно – на просьбы отпустить его домой никто не реагировал. Так он и сказал своему отцу Трофиму:

– Мы же не заключенные!

Игнатий шагал по санному пути пешком и через несколько дней пришел к родным местам. Все в нем пело при виде кружевных елей, лесных полян, испещренных следами зайцев, лисиц, лосей, ну а еще больше  - от предстоящей встречи с семьей.
Но фронтовая осторожность пригодилась: Игнатий сначала решил зайти к шурину – брату жены, дом которого стоял на краю деревни. Отец сбавил шаг и в темноте постучал. Петр Егорович даже вскрикнул, увидев мужа Нины, и тут же оглянулся,

- Игнатий! У тебя в доме беда! Тебе туда нельзя... – почти неслышно прошептал Петр, прижимая при этом указательный палец к сомкнутым губам.

Страшная новость поразила Игнатия так, что ноги отказались идти. Да и куда идти? Пока он отсутствовал, советская власть начала борьбу с середняками – основными производителями и тружениками. В село приехал уполномоченный для разъяснения постановления партии от 6 января 1926 года об угрозе со стороны мелких хозяйчиков и кулаков.  Это по их вине колхозы не выполнили план по поставке хлеба на 128 миллионов пудов. Введение хлебных карточек тоже случилось по их вине, сказал в своем сообщении докладчик. А потом добавил:

- Вот и вы скрываете злостных врагов советской власти! Все напряглись, понимая, чем это грозит. Уполномоченный торжествующе взглянул на собравшихся, выдержал паузу и достал из военной командирской планшетки анонимку. Подняв ее над головой, он заявил,

- Честные беспартийные пишут, что у вас под крылышком действуют не только кулаки, но и фабриканты. А сам так и сверлил пронырливыми глазками каждого, вызывая на выступление.

- Виноваты, действительно, что уж тут скрывать! – соскочил с лавки Федяков Максим, председатель сельсовета - Вон у Истоминых маслобойка - чем не завод? Сами сидят чаевничают, а бедная лошадь им масло накручивает целыми днями!

- А дом какой себе отгрохали! На подоконниках можно даже вдвоем с бабой лежать – выпрыгнул к председательскому столу Келься Фоминых, самый молодой из бедноты.
Братья Малых затаились, втянув головы в плечи и, часто моргая, со страхом глядели на выступающих товарищей по партии. Те дружно поддержали предложение уполномоченного: "Завод-маслобойку у Истоминых конфисковать. Истоминых из буржуйского дома выселить, а их имущество раздать бедноте". Все единогласно проголосовали, не беспокоясь о том, что на дворе стояла зима, а мужчины были высланы на лесозаготовки – в соответствии с их же предыдущим решением. На другой день, после обеда, Максим Федяков, Келься Фоминых и Мишка Хромкин заявились к Истоминым. Подпоясавшись ремнями, напустив строгость, они, подражая уполномоченному, объявили перепуганным женщинам о конфискации имущества. Те, не поняв чудного слова "конфискация", засуетились, приглашая незваных гостей к обеденному столу. Келься, всегда первым садившийся за стол, озверел и, схватив престарелую Лелю, поволок ее из избы.

- Еще ты будешь надо мной измываться, старая карга?! – завопил он – Я вас, богатую погань, всех передавлю – продолжая орать, он снова вбежал в дом и стал выкидывать в настежь открытую дверь маленьких детей.

Нина Егоровна – жена Игнатия – не могла промолвить ни слова, словно обезумела. И вдруг закричала звериным рыком, неожиданно встав в дверном проеме, загородив выход своим огромным, последние недели носящего ребенка, животом.  Активисты даже вздрогнули от этого крика, но затем, подхватив мою будущую мать под руки, насильно потащили ее за ворота. Здесь и бросили в снег. А к ней уже тащили Лелю, троих детей, а за ними выбежала жена Трофима Петровича Арина, держа в охапке, схваченную на бегу одежду детей. Ворота захлопнули. В это время на улице стали собираться соседи. Послали мальчишек за Петром Егоровичем и стали помогать малолеткам одеться. Подняли из снега и Нину – она, шатаясь, вновь побрела к воротам и стала сильно барабанить своим маленьким кулаком. Калитка распахнулась, из нее высунулся Келься и сильно толкнул Нину Егоровну. Та грохнулась навзничь и дико закричала. Дети завопили, а за ними и собравшиеся женщины.  И даже Петр, брат Нины, побоялся вступиться.

Детей отвели в крохотную избушку на краю деревни – она была давно нетоплена, и дети сбились в кучу. Нина Егоровна безжизненно повисла на краю холодной печки. Так все и сидели в безмолвной тишине. Только в сумерках Нину разбудили чьи-то шаги – это был Петр, принесший охапку дров. На следующее утро большой каменный дом Истоминых по приказу сельсовета был передан семье активиста-бедняка Семена Тебенькова.

Деревня словно вымерла – все сидели по домам, боясь новых выселений.
Истоминых, выброшенных из дома, навещали только украдкой. Чаще других приходили Савотей с Татьяной – дальние родственники. Сами бедные, они приносили с собой то хлеба, то картошки.  На их старой шубе, брошенной на некрашеный пол, теперь вповалку спали малые дети. Через неделю тихонько наведалась жена Тебенькова Аксинья. Она была подругой Нины и пригласила ее к себе в отобранный у Истоминых дом, пообещав также дать пеленки для новорожденного, а Нине - что-нибудь из одежды.

Нина вернулась домой, тяжело ступая, но радостная.  Она держала в руках узел со своими и детскими старыми вещами, оставшимися в доме. Какая же радость была для дочерей, когда они увидели чистенькие ситцевые платья, две маленькие подушки и войлок для постели.  Но их радость была преждевременной: кто-то донес Кельсе, и он тем же вечером с матом ворвался в избушку, вырвал из рук детей вещи и унес их с собой.

Нина рано утром снова направилась к своему бывшему дому. Отворила калитку ее подруга.  Она с ужасом смотрела на так изменившееся лицо Нины. А в этот момент опять появился злой демон семьи Келься – доносчик быстро сработал и здесь.  Келься пытался схватить несчастную, но она, отпрянув, схватила острый топор, воткнутый в колоду.  Келься в ужасе метнулся к калитке.

- Лиходей! Лиходей! – наступала на него Нина – На, отруби мне голову! Чтобы я не видела мучений детей! Нина положила голову на колоду, бросив топор в сторону Кельси. Тот отпрянул в сторону, матюкаясь. Сквозь мат слышалось,

- Жаль, нет команды рубить вам головы, а то бы я сейчас...

От потрясений у Нины начались схватки. Арина – свекровь кинулась к соседям. Те, крадучись, истопили баню и, боясь Кельси, разбежались по домам. Нина отправила свекровь в дом к детям, а сама осталась одна. Но ей становилось все хуже, и Нина решила вернуться домой за свекровью. Так и родила она своего ребенка на снегу. Это был я, родившийся, как говорят, в рубашке. Случилось это 23 февраля 1928 года.

... Вот такой рассказ услышал Игнатий от своего шурина. Первое, что пришло в голову – отомстить!  Винтовка у него была припрятана еще с Гражданской войны. Но, поразмыслив, Игнатий решил, что это будет не по-христиански и еще больше усугубит положение семьи. Ночью тайком он пробрался в избушку к семье, обсудил будущие действия с женой и перед рассветом направился в родной дом. Собака его признала и не залаяла. Игнатий отодвинул задвижку и проник в сени. Тихонько постучал в дверь горницы и вызвал Семена.

Чувствовалось, что Семен этой встречи ждал, волнуясь. Но Игнатий не стал слушать оправдания,

– Помолчи! Я все знаю! Иди за мной! Они спустились в голбец, где за каменным фундаментом была вырыта потайная кладовая. Игнатий разгреб землю и строительный мусор и поднял дверь тайника. Забрал все документы, деньги, царские награды и форму. На прощание сказал:

- Тебя тоже скоро отсюда выгонят! А я вернусь! Помни! – так и ушел Игнатий из родной деревни, отмахав 40 километров до Красноуфимска, где встретил своего друга-фронтовика Степана Тонкова, которого тоже выгнали из дома. Решили поехать в Свердловск искать правду вместе.

В Свердловске остановились у знакомого по войне Хмелева Александра. Тот жил в Пионерском поселке и хорошо знал порядки в советских учреждениях. – "Готовьте денежки!" – шепнул он друзьям после посещения одного из кабинетов в здании Исполкома, разместившегося в ту пору в особняке, отобранного у известного екатеринбургского богача Поклевского. Игнатий со Степаном вынули по три царских десятки и передали Александру. Тот вновь исчез за знакомой дверью.

Часа через два Игнатия пригласили в канцелярию, где старомодный делопроизводитель подал ему документ, хранившийся в архивной папке. В нем было написано следующее: "Решением Красносокольского сельского Совета подлежит раскулачиванию Истомин Трофим Петрович, имеющий 2 лошади, 3 коровы, жнейку с молотилкой и другое". Чиновник разъяснил Игнатию, что он не раскулачен и не лишен прав. Все, что надлежало ему сделать - это оформить в сельсовете раздельную запись о своем хозяйстве и составе семьи. Произвол, учиненный над его семьей – дело рук местной власти.

С копией этого документа Игнатий вернулся в Красносокольский сельсовет. Председатель, прочитав документ, растерялся. Затем, подавляя смущение, сказал,

- Ты, Игнатий, сам виноват, что вовремя не переехал в свой дом. Вот и попал под молот.
Игнатий потребовал от него раздельную запись с указанием того, что он служил в Красной Армии в Гражданскую войну. С этими документами он, не заходя к семье, вернулся в Чад на лесозаготовки. Везение сопутствовало ему и здесь. Самовольный уход Игнатия удалось скрыть, благодаря прибытию на участок его брата Ефима. Трофим со своим младшим сыном выполняли дневные нормы распиловки леса, и начальству было невыгодно поднимать шум. А с наступлением весны решением окружного исполкома лесозаготовительный пункт временно закрыли, а крестьян отправили по домам, готовить весеннюю пахоту.

Окрыленный Игнатий вернулся в Подъельник. Кругом уже чернела вспаханная земля. Руки так и рвались к делу, к земле, крестьянскому труду. Но деревня встретила Игнатия подозрительно. Келься помчался к комбедовцам совещаться. Скоро от них в сельсовет поскакал верховой. К вечеру из Сокольев приехали член Совета Поздеев Егор Иванович с милиционером. Ознакомившись с документами Игнатия, они сделали заключение: "Истомин Игнатий, будучи инвалидом войны, был незаконно отправлен на лесозаготовки. Вместе с семьей он может вновь въехать в свой новый дом. Имущество, принадлежавшее ему, как отделившемуся от хозяйства отца Трофима Истомина, вернуть". Через несколько дней Игнатий сходил в сельсовет, где получил официальный документ об отделении своего хозяйства и метрическую запись о рождении своего нового сына Павла – автора этой книги, рожденного на снегу. Только впопыхах замять скандал, дату рождения в сельсовете перепутали, написав "родился 25 февраля 1928 года".

Переезжать решили после посевной.  За это время сбили русскую печь, вставили привезенные рамы, обиходили двор. Под Петров день большинство жителей деревни были свидетелями семейного торжества Истоминых. Из дома Трофима Петровича сначала перевели молодую лошадь.  Потом корову и двух овечек. За ними шли дети, которые от волнения и посторонних взглядов, а может, от обиды за пережитое, вдруг расплакались навзрыд.  Вслед за ними разрыдались и взрослые женщины, идущие сзади с иконами в руках.  У всех было странное предчувствие тревоги и зыбкости новой жизни. Эта тревожность усиливалась  и от злобных взглядов Кельси, наблюдавшего за переездом, спрятавшись за спины соседок.  Все понимали, что он не простит своего поражения.

Скоро покосная пора отвлекла от дурных предчувствий. Двумя семьями заготовили сено на зиму.  Правда, косить пришлось на Колчанках, далеко от деревни. Ближние поля Истоминым так и не вернули, так как комбедовцы их поделили между собой. Но пережившая страшную беду семья Истоминых радостно воспринимала новую жизнь и молила Бога о заступничестве. Только радость была непродолжительной.

15 октября 1928 года Василий Дарионов – десятник сельской общины, отвечающий за сбор схода, обязал всех хозяев прибыть в Соколье. Крестьяне нутром предчувствовали, что готовится какой-то подвох и не ошиблись, взглянув на повестку "О самообложении". Во вступительном слове представитель райисполкома доложил о трудностях, переживаемых страной, о враждебном окружении капиталистических держав. Поэтому, сделал он вывод: нужно найти резервы хлеба, продуктов питания на местах:

- Содержание милиции, местной власти, школы, больницы и других учреждений, -  заявил он, - сделано в интересах крестьян. А потому надо провести самообложение, то есть с каждого двора брать  и деньги, и натуральный налог в виде муки, мяса, меда и других продуктов.

Деньги и налог будут брать от количества едоков в семье, количества лошадей и домашнего скота, а также пахоты и сенокосных угодий. Чувствовалось, что собрание было подготовлено совместно с партячейкой и комбедом. - Надо деньги брать прежде всего с зажиточных хозяйств! – сделал предложение Трофим Тонков – председатель комбеда.

- Да и школу надо содержать за их счет! Ведь большинство их ребят ходят в школу! – резко добавил Гавриил Носков.

Всех удивило и обеспокоило бессвязное выступление Кельси. Он предложил закрыть церковь. Вместо нее предложил организовать клуб с читальней. Пройдет немного времени, как в результате начавшейся антирелигиозной пропаганды к Истоминым приклеится кличка "поповцы" за то, что всей семьей они продолжали посещать церковь, в то время как другие односельчане отошли от веры и стали строить клуб под увеселительные мероприятия. А пока разгорелся жаркий спор – большинство мужиков были верующими и не хотели закрыть церковь. Они понимали, что дома старики поднимут бурю, если они сейчас согласятся на закрытие церкви. Поэтому под давлением комбеда приняли пока следующее решение: "С крепких хозяйств брать по 100-150 рублей; с однолошадных – 15-20 рублей, а бедняков освободить от налогов".  Толпа гудела. Все видели несправедливость решения, подтасовка голосования была уж слишком очевидной, но открыто выступить боялись. На том и разошлись.

Через неделю Игнатий узнал, что церковь закрывается. Имея высшее духовное образование, Яков Михайлович добровольно вызвался служить в сельской деревушке после гонений на церковь в столичных городах. Он не чурался крестьянского труда, сам распахивал свой огород, держал корову и домашний скот. Под стать ему была и матушка Марья. Она была приветлива, незлобива и помогала всем желающим обучаться грамоте. К ним с почтением относились все жители села, и каково же было их удивление, когда они узнали о том, что Яков Михайлович сам пришел в сельсовет и заявил о снятии с себя сана священника. На церковь навесили амбарный замок с сургучной печатью. Скоро нагрянула комиссия из района в сопровождении двух милиционеров. Члены комиссии сделали опись церковного имущества, погрузили его на несколько подвод. В переднюю повозку посадили Якова Михайловича с женой и уехали. Так кануло в небытие церковное убранство, а с ним и служители православной церкви.

В один зимний воскресный день милиционеры снова приехали в село. Было объявление об открытии клуба. Молодежь, особенно детишки, гурьбой отправились к церкви. На парадном крыльце стояли первые комсомольцы, активисты – комбедовцы, милиционеры. На груди у них алели красные банты. Выступал Ефим Постиков, молодой парень, приехавший с милицией. Обрисовав международное положение, роль пролетариата в развитии мировой революции, он перешел к церкви и говорил на эту тему особенно долго.  Церковь мешает жить счастливо, и она является опиумом для народа. Ее нужно уничтожать. Тут же были вызваны добровольцы сбрасывать колокола и сбивать кресты. Одним из первых выступил из толпы Келься.  Лестницы, веревки и багры были подготовлены заранее.  Большой колокол на всю округу издал последний серебряный стон и рухнул наземь. Стояла зловещая тишина. Все смотрели на смельчака, карабкавшегося по куполу церкви к кресту.  Многие старики злорадно усмехались: "Вот бы черт тебе помог грохнуться!" Кто-то выкрикнул:

- Так это же Келься! Тот ловко обвязал крест веревкой и крикнул:

- Тащите вниз!Несколько молодых парней ухватились за брошенный конец и стали раскачивать крест.  Келься помогал им, выдергивая ломом крест из гнезда.

Медный крест рухнул, подняв с деревьев тучи галок. Дверь в церковь распахнулась настежь. Старухи, осеняя себя крестным знамением, ожидали кары небесной над богохульниками. Но они, заорав скабрезные песни "про Матаню", гурьбой ввалились в храм – будуший клуб. В здании бывшей теперь церкви лихо заиграла гармошка. Не думали веселящиеся парни, что менее чем через 10 лет, в годы репрессий они будут лежать в безымянных могилах. Келься же вернется живым трупом, будет просить прощения, но ночлег и кусок хлеба ему дадут только Арина и Трофим Истомины.

Петля на шее самых трудолюбивых крестьян в 1929-1930 годы затягивалась все туже и туже. Партия и Советское государство выдвинули широкую кампанию, рассчитанную на выявление скрытых ресурсов хлебозаготовки во избежание очередного кризиса.
Предполагалось объединить крестьянские хозяйства в крупные коллективы – так назывались товарищества по совместной обработке земли, так как коммуны к тому времени уже развалились, а по созданию колхозов еще не было директив. Главной задачей являлось усиление нажима на кулака, а в подтексте все исполнители на местах понимали эту задачу как нажим и на середняка, включая и более зажиточных крестьян. Критериев зажиточности не было, и в каждой местности партячейки и комбеды сами решали, куда кого отнести.

Руки им развязывал Закон о сельскохозяйственном налоге на 1928-1929 годы, освобождавший полностью от налога 35% маломощных хозяйств. В то же время зажиточные хозяйства должны были выплатить 30-35% всей суммы налога.
С осени 1929 года в Сокольях и близлежащих деревнях стали организовывать товарищество по совместной обработке земли. Устав товарищества бурно обсуждался в сельсовете, разместившемся в бывшем поповском доме.  Объединение хозяйств по Уставу кружило голову мужикам. Обещали обработку земли тракторами, все тяжелые работы будут механизированы;  питание будет организовано в общей столовой, предлагая каждому блюда по вкусу.

Крестьяне, вошедшие в товарищество, освобождаются от налогов и лесозаготовок. Все бедные мужики и некоторые середняки были "за".  Оставалось дело за их женами.
Собрали общее собрание. Председатель собрания Крылосов вновь зачитал Устав и попросил высказаться женщин. Первой сказала свое мнение Пелагея Гаврилова:

- Я, товарищи, хочу сказать свое мнение, что государство нигде и никогда так не заботилось о нас, бедных.  Только теперь, при Советской власти, для нас устраивают самую хорошую жизнь, а мы как быки упираемся  и не хотим никого слушать. Надо всем добровольно записаться в это товарищество и по этому вопросу помочь сельсовету.

После Пелагеи выступил Мельников Григорий Петрович. Он предложил ввести трудодни, по их количеству делить урожай и первым записался в товарищество. За ним последовали другие. Всего было 30 хозяйств, а едоков было 117. Лошадей насчитывалось 28 и столько же коров, овечек 57, свиней 17. Куриц было больше всего – 98. Объединяться, в основном, решили бобыли и многосемейные крестьяне, поля которых были самыми захудалыми.

Как только начал таять снег, в Соколье приехал из Красноуфимска землеустроитель Киселев. Техники никакой он не привез и не обещал даже в ближайшие годы. Зато привез чертежи и топографические карты, по которым намеревался нарезать землю вновь организованному товариществу. В помощь ему выделили Крылосова и двух представителей из числа деревенских. Игнатий Истомин попал в их число, хотя и не писал заявление о вступлении в товарищество. Игнатий разбирался в топографических картах и сразу же обратил внимание на то, что товариществу отводятся лучшие земли, принадлежавшие трем сокольским хозяевам – братьям Мельниковым и Кузнецову Семену.  На его возражение Киселев ответил:

- Вчера были ваши, а сегодня наши! Хозяев на земле скоро не будет совсем!  - Киселев не просто бахвалился, он знал о новом постановлении от 23 апреля 1929 года "О пятилетнем народохозяйственном плане на период 1928/29-1932/33 годов", утверждавшем оптимальный план первой пятилетки, и о планах по индустриализации страны. Коллективизация сельского хозяйства намечала охватить общественным сектором, то есть колхозами, более 20 миллионов крестьян. Коммунисты пытались превратить страну аграрную в индустриальную за счет горя и страдания крестьян-тружеников.  В развивающиеся индустриальные центры было насильственно перемещено около 100 миллионов крестьян.

Может, в других местах программа и работала, но только не в Соколье – не оправдала себя кооперация крестьян в виде товарищества с первых же дней: не было не только сельскохозяйственных машин, но даже плугов! Деревенские на работу выезжали поздно, а с работы возвращались раньше. Поля обрабатывались плохо, корма на зиму почти не заготовлялись.  Не удивительно, что по-настоящему рабочие мужики, отдавшие поначалу своих лошадей в товарищество, вскоре запросились из товарищества выйти обратно в единоличники.  Но обратный путь был уже невозможен – началась сплошная коллективизация. В Соколье приехало начальство, и три дня сельсовет не закрывался – велась "добровольно-принудительная" запись в колхоз: партактив и комбедовцы ходили по дворам и отдельно беседовали с каждым хозяином. Уговоры не помогали – многие мужики говорили, что пусть хоть связывают и силой ведут в сельсовет, но в колхоз они записываться не будут! Все ссылались на плохую жизнь тех, кто до того вступил в товарищество и остался без хлеба. В глазах всех деревенских это было достаточным поводом для насмешки.

На подмогу председателю сельсовета из города понаехало городское начальство с милицией. Им была дана установка: не возвращаться до тех пор, пока не будет организован колхоз. Поодиночке стали вызывать тех, кто служил в белой армии или участвовал в восстании против Советской власти, угрожая тюремным заключением или высылкой. Женам активистов поручили переговорить с каждой хозяйкой. Результаты были самыми плачевными: желающих вступить в колхоз не было. Тогда поступили по-другому. Насильно согнали на общее собрание: хозяев дворов вместе с женами. Представитель из города сказал, что, выполняя поручение великого вождя товарища Сталина, они объявляют ликвидацию кулаков как класса. Тут же были зачитаны списки кулаков, имущество которых забиралось, а члены семей подвергались выселению. По всему сельсовету было намечено раскулачить 21-го хозяина – не только тех, кто имел две лошади и несколько коров, но и бедняков, оравших громче всех, что в колхоз не пойдут ни за какие деньги, так Попов Иван, Тонков Александр и Федяков Митюха оказались в списке.

Больше всех пострадал инвалид Гражданской войны Тункин Трофим Петрович из деревни Пантино. Его вообще сразу забрали после собрания в следственный изолятор – "неправильно" выступил Трофим на собрании.  Когда, казалось, настроение сельчан было переломлено в сторону колхозав, Трофим Петрович попросил слова:

-  Мне хочется только понять – обратился он к президиуму – как мы будем жить в колхозе. Как я сдам свою телку и ягнят, когда я их вырастил, можно сказать, на руках вынянчил.  Где в колхозе их разместят? Им же нужна материнская забота, тепло! Нет в колхозе теплого места и для стельных коров! А куда денем народившийся молодняк? Кто их будет подсаживать к матерям? Ни одной бабе их кооперативного хозяйстве их доверить нельзя! Неумехи они все! А где обещанный трактор? Нас только кормят обещаниями!

В зловещей тишине добрая половина мужиков кинулась к выходу, но дорогу им преградила милиция. Собрание продолжалось.

Опять стали выступать члены президиума. Под утро собрание, наконец, проголосовало за 100% коллективизацию во имя счастья не только всех присутствующих, но и их детей. После собрания, на другой же день, началось выселение тех, кто особенно упорствовал и сеял смуту среди односельчан. Властям важно было устрашить крестьян и одним махом загнать остальных в колхозы.  Начали с хозяйства Иван Александровича Кузнецова.

Пришли к нему в полдень, когда семья обедала. Стоя у входа, пять человек активистов комбеда с двумя милиционерами зачитали распоряжение о выселении Кузнецовых и конфискации их имущества. Дело было новое для всех, как члены комиссии, так и семья Кузнецовых, не понимали, как себя вести в этом трагическом спектакле. Хозяин с хозяйкой были уже немолодыми, им было далеко за пятьдесят, сыновьям Александру – двадцать, Федору – восемнадцать, а дочери Фаине недавно исполнилось шестнадцать лет. Они вначале не поняли смысла происходящего, а затем начался плач и гвалт: Иван Александрович громко выяснял, по какому праву его выводят из собственного дома, сыновья пытались пробиться к выходу, а мать с дочерью захлебнулись в рыданиях в углу, у божницы.

Началась опись имущества.

Так свои же деревенские начали повальные нападения на соседей, а в результате расплывчатая статистика говорит, что количество погибших могло бы составить население целого европейского государства. В стране утвердилась диктатура, во главе которой встал недалекий и мстительный "товарищ" Сталин, спускающий сверху порой откровенно безумные директивы, приведшие страну к коллективному паразитизму и массовому голоду. А потом уже началось повальное уничтожение лучших умов среди руководящих кадров партии, государства и армии. В условиях массового уничтожения крестьян и интеллигенции священники сыграли историческую роль в поддержании нравственных устоев. Немудрено, что и их не обошла карающая рука. Большая часть из них погибла со своей паствой.

Урал стал одним из основных районов массового переселения семей раскулаченных. По сведениям ГУЛАГА ОГПУ – Объединенного государственного политического управления – за 1930 и 1931 годы к нам, на Урал, было выселено 128 тысяч семей.

Глава 8. Чтобы помнили!

"Легко проповедовать нравственность, труднее ее обосновать".
А. Шопенгауэр

"Мы прожили неимоверно, неповторимо сложную,
неповторимо противоречивую, неповторимо интересную жизнь,
 и мы обязаны осмыслить и всесторонне высветить, что пережили... "

Маргарита Алигер

По постановлению ЦИК и СНК от 1 февраля 1930 года краевым – областным исполнительным комитетам и правительствам автономных республик было предоставлено право "применять все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев. 

Составной частью насильственных методов было лишение значительного количества граждан избирательных прав с далеко идущие негативными последствиями: социально-демографическая ситуация в стране деформировалась, и началось разрушение устоявшихся морально-этических традиций. Извращалась психология народа. С отчуждением собственника от земли и результатов его труда подрывались основы сельского хозяйства. В этот момент священнослужители сыграли историческую роль в поддержании нравственных устоев основной части населения – потому большая часть их и погибла со своей паствой.

Урал стал одним из основных районов массового переселения раскулаченных семей. По сведениям ГУЛАГА ОГПУ – Объединенного Государственного Политического Управления – за 1930 и 1931 годы туда было выселено 128 200 семей.

Согласно положению о спецпереселенцах положение о конфискации не распространялось на семьи красноармейцев и командного состава РККА, а также на членов семей активных красных партизан и участников Гражданской войны. На деле же это положение нарушалось местными органами в погоне за цифрами.

В среднем выселенные на Урал семьи состояли из пяти человек, смертность среди детей была огромной. Покончив с зажиточными крестьянами, которые уже были сосланы на лесозаготовки после конфискации их хозяйств, власти взялись за раскулачивание и тех непокорных, которые имели одну лошадь, одну корову, три овцы, дом, конюшню, баню и амбар. Такие крестьяне особенно крепко держались за свою собственность и сеяли смуту среди односельчан.

Их необходимо было устрашить, чтобы загнать остальных одним махом в колхоз. Начали с хозяйства Ивана Александровича Кузнецова.

Пришли к нему в полдень, когда семья обедала. Началась опись имущества. Максим Федяков – самый грамотный из комиссии – достал тетрадь стал записывать.

"Кровать железная – 1
Перина старая – 1
Подушки – 2
Еще кровать деревянная – 1
Шкаф крашенный с чайной посудой – 1
Стол – 2
Стул – 3"
"А где остальное?" - задал вопрос Максим. Вы считаетесь богатыми хозяевами."
"Пусть покажут сундуки!" - предложил Яков Петухов, вытаскивая из горницы кованые сундуки.
"Тятенька! – закричала Фаина – Не давай им ключи! Там мое приданое!"
Замки были взломаны и из сундуков достали:
"Холстяные половики – 12
Рубашная пестрядь – 5 отрезов
Сарафаны буклетовые с кофтами – 4
Рубахи мужские – 3
Штаны из самодельной ткани – 6
Праздничные шубы с борами – 2".

"Ну, вот и все наше богатство!"- сказал Иван Александрович, с грустью глядя на нажитое добро. Таисья, тучная хозяйка, вдруг проворно выхватила из рук комиссии сарафаны и стала быстро надевать их на себя – один за другим. Дочь Фаина прокралась за перегородку и надела успела надеть на себя четыре шерстяных платья и три подшалка. Михей – самый пожилой из комиссии – остановил своих комбедовцев, пытавшихся сдернуть с женщин лишнюю одежду.

"Не трогайте девку и мать! Пущай носят, раз сумели надеть!" Затем пригласили понятых и на глазах всей односельчан стали выносить вещи из избы. Взломали и амбар, где хранилось зерно. Дом и двор опечатали сельсоветовской печатью, а семью увезли в Нижнетагильский концентрационный лагерь. Когда понятые на околице отстали, Михей сдернул с Ивана Александровича валенки и кинул ему на повозку свои драные. Милиционер промолчал. Примерно таким же образом было конфисковано имущество и у других непокорных. Только со Степанидой – женой Семена Крысолова – произошел казус. Детей у них не было по причине ее толщины. Все думали, что женщина полнеет по причине переедания и лени. Потащили ее к повозке вчетвером, а она схватилась за сердце, забившись в диком крике, и повалилась в кошевую уже мертвой – так и увезли ее сразу в катаверную. Схоронил Семен Степаниду в Красноуфимске через три дня. А его самого отвезли на Косьвинский прииск.

На следующий день во дворы увезенных хозяев стали сводить обобществлённый скот будущих колхозников. Но комиссия не успокоилась – не хватало к плану количества раскулаченных. Выбор пал на Ольгу Григорьевну Дубакову – вдову, имевшую двух детей, отца и мать. Умерший муж долго болел, поэтому все хозяйство Ольга вела сама, торгуя днем в кооперативной лавке в селе Соколье, принадлежавшей до того ее отцу Григорию Дементьевичу. Лавку власти забрали еще в 1924 году, поставив дочь продавцом. Перед сплошной коллективизацией Ольгу Григорьевну от работы отстранили как "вражеский элемент". Жила она, правда, по-прежнему в доме на пять окон, обшитом тесом в елочку и покрашенном в голубой цвет. На окнах висели занавески и шторы, а в доме, как у городских, стоял круглый стол с шестью венскими стульями. На стене висели два больших портрета - Ленин и Сталин в темных дубовых рамах. Из-за этих портретов и сломалась судьбы Ольги и ее домочадцев. Кто-то донес, что она держит портрет Сталина в такой же траурной рамке, как и портрет Ленина. Это был предлог для проведения обыска. К радости соседей, живущих в грязных, неухоженных избах, семья Дубаковых была объявлена опасной и подлежала высылке.

Для некоторых членов комитета бедноты высылка честной и правдивой Ольги Григорьевны и ее престарелых родителей и малых детей стали последней каплей в их чаше искупления за совершенный грех. Первым не выдержал Тукачев Павел Михайлович. Он пришел в партячейку и в присутствии уполномоченного ОГПУ Меньшикова швырнул решения о раскулачивании своих соседей из деревни Подъельник на стол. Губы его дрожали. Сквозь слезы он сказал,
"Я вам больше не палач! Не буду выбрасывать голых ребятишек на снег. Я не ночной тать, чтобы насильно вытаскивать людей из избы и посылать их на смерть!"
К нему с наганом в руке кинулся Меньшиков.

"Кто тебя, контра, так научил говорить?" Он подставил дуло к виску Павла и сквозь зубы хрипел: "Говори! А то пристрелю, гада!" Боясь самосуда, другие члены комиссии оттащили его от побледневшего Тукачева. Его, даже не попрощавшегося с родными, в ту же ночь отправили в районное ГПУ. Больше о Павле никто никогда не слышал.
Командовать группой раскулачивания поставили Кельсу. Показатели раскулачивания быстро пошли вверх. Крестьяне дружно подавали заявления о принятии в колхоз. Собрания, правда, были молчаливыми, без речей, за название колхоза "Путь к коммунизму" проголосовали единогласно. Весь остаток ночи будущие колхозники не спали. Семьями при свете фонарей они резали скот. Не считались ни с дойными коровами, ни со стельными телками, ни с мелким скотом, пуская все под нож. Свежевали туши тоже ночью. Запах жареного мяса разносился по всей округе. Наедались так, словно наступал конец света.

Сельсовет принял решение согнать весь скот под охрану милиции, опасаясь, что не останется ни одной животины. Затем рассредоточивали их по трем деревням, спешно создав колхозы в Пантино – "Имени 8-е Марта" и в Подъельнике "Имени Партсъездов".
Кур хозяйки принесли в мешках и выпустили в общий двор. Только не предусмотрели охрану. Через несколько дней собаки и лисицы утащили больше половины. Тогда назначили заведовать куриным хозяйством бывшего фельдфебеля Крыслова Николая Михайловича. Он собственноручно починил заборы, отремонтировал зерновые клети. Хозяйки, приходившие проведать своих кур, не могли нарадоваться порядку. Только не спасло это Николая от клички "куриный начальник".

Нашлись умелые хозяйственники и при подготовке плугов и борон к севу, мастера по ремонту конской сбруи и телег. Все это были добросовестные работники, известные жителям деревень своими хорошими хозяйственными качествами. Лодыри и крикуны из комбеда изгонялись из руководства самими же колхозниками. Все ждали помощи от государства, находившегося в тяжелом экономическом кризисе. Все средства уходили на строительство тяжелой промышленности и перевооружение армии. И строительство колхозов пошло вширь вместо того, чтобы пойти вглубь – количество колхозов росло, а качество ползло вниз.

Засуха и недород 1931-1932 годов нанесли большой ущерб зерноводству, резко сократилось поголовье скота. Зерно и мясо по указанию властей регулярно отправлялось за границу в обмен на оборудование. Начался голод, унесший миллионы человеческих жизней.

Урожай, собранный неимоверным трудом в колхозах Крусносокольского сельсовета, был полностью забран в госфонд. А колхозники получили "палочки" - так называемые трудодни. Тут-то и вспомнили селяне о своих лошадях и коровах, сданных в колхозы. Многие побежали в сельсовет с заявлениями о выходе из колхоза. В один день поступили 72 заявления. Начальство было в растерянности. Многих разжаловали или сослали в лагеря по делу борьбы с перегибами в колхозном строительстве.
Статья Сталина "Головокружение от успехов" смела многих в небытие с партийных и советских постов. Однако существовала инструкция облисполкома, где в третьем пункте  было сказано, что лошадей и крупный рогатый скот не возвращать. Крестьяне самовольно кинулись за своими лошадьми, а их жены - за коровами. Они повалили сторожей, схватили узды своих лошадей и ускакали по домам. Возникла пауза. Председатель сельсовета созванивался с областью и районом, а там тоже ничего не могли сказать вразумительного. Начальство менялось одно за другим, и все ждали указаний из Москвы. Наконец, поступило распоряжение  не возвращать вышедшим из колхоза ни землю, ни скот, ни инвентарь, а только птицу. Землю им выделяли бросовую, не нужную колхозу.

Самым неожиданным "подарком" к Рождеству было предписание мужиков направить на лесозаготовки. Пятьдесят из них по разнарядке оказались теми, кто подал заявление о выходе из колхоза. Было над чем задуматься... Зиму предстояло прожить на картошке, а у многих были малолетние дети. Мужьям, отправляемым на трудную лесную работу, даже в дорогу нечего было положить. Так они и пришли голодными в сельсовет. Председатель торжествующе оглядел их и предложил,

"Так, решайте, кто остается в колхозе, а кто отправляется в Кынский леспромхоз". Почесав затылки, 57 человек подали новые заявления. Председатель радостно потирал руки – и разнарядку по отправке на лесозаготовки выполнил, и колхоз сохранил. Значит, выговора не будет. Только утаил он, что на работу на лесозаготовки он выписал и единоличников, служивших в Красной армии в Гражданскую войну – среди них был и мой отец Игнатий Истомин.

Он оставлял дома с женой четырех детей, мать и старую Лелю. Правда была ещё корова, да и зерна немного сберегли, собрав его на заброшенных пустошах. Отца его с братом Ефимом после раскулачивания уже больше года держали на принудительных работах, а дом как самый большой в селе забрали под правление колхоза.  Игнатия спасло то, что он взял с собой плотницкий инструмент и, будучи хорошим столяром, он работал в тепле, оборудуя в бараках красные уголки и строя дома для охраны. Норма на лесоповале была такой высокой, что даже крепкие, привыкшие к тяжелому труду мужики не могли ее выполнить.

В 1931 году в спецссылках начался голод, особенно тяжелый в отдаленных поселках. В наихудшем положении оказались спецпереселенцы на лесозаготовках. Люди были лишены жиров, мяса. Хлеб выдавался по 800 граммов – часто перемороженный с отрубями. В ход пошли даже мясо павших животных, мох, кора деревьев. Во многих поселениях свирепствовала цинга. Смертность была чудовищно высокой. Неизбежным следствием такого положение стали непрекращающиеся попытки бежать из поселений.
Сроков выселения никто не знал. Только в июле 1931 года, уже после выселения миллионов, было принято постановление Президиума ЦИК СССР. В нем говорилось, что кулаки, лишенные избирательных прав и выселенные из населенных пунктов, где они проживали, будут восстанавливаться во всех гражданских правах по истечении пяти лет с момента выселения при условии, что они "в течение этого срока на деле докажут, что прекратили борьбу против организованного в колхозы крестьянства и мероприятий Советской власти, направленных на подъем сельского хозяйства.... ПОКАЖУТ СЕБЯ НА ДЕЛЕ ЧЕСТНЫМИ И ДОБРОСОВЕСТНЫМИ ТРУЖЕНИКАМИ."

Не выдержав такой жизни, десять наиболее молодых мужиков из Соколья бежали в родные места.  Только дома они были недолго. По сигналу из Кынского леспромхоза в Соколье была направлена большая группа милиции, которая и переловила беглецов. Под усиленным конвоем их привезли обратно, добавив значительные сроки.

Для острастки и запугивания остальных Ачитский райисполком дал команду выселить из Красносельского сельсовета еще 20 семей. В их числе почти первой по списку попала наша  семья. Затаенная месть Кельси, завидовавшего в прошлом Игнатию, сыграла свою зловещую решающую роль и здесь. Документ, хранящийся в семье более 60 лет, гласил:

"Решение Ачитского райисполкома Красноуфимского района Свердловской области. Слушали: предоставленный материал по делу Истомина Игнатия Трофимовича.
Виновность: неуплата 8 килограммов шерсти и 8 килограммов масла.
Постановили: признать хозяйство Истомина И.Т. зажиточным. Оказанную сумму взыскать в десятикратном размере на сумму 310 рублей с конфискацией дома и всего имущества, одной коровы и двух овец.
Постановление обжалованию не подлежит.
Село Ачит 23 марта 1931 года.
За секретаря (подпись неразборчива)".

Внимательный анализ данного документа уже говорит о его предвзятости, фальсификации, нарушения всех законов того сталинского времени.

Потрясенная вторым раскулачиванием за два года, моя мать Нина Егоровна не могла противостоять сокрушающему механизму тоталитарного режима. Выполняли все его планы гнусно и тайно люди, вскормленные системой. Такими были активист Келься и все его безграмотное жесткое окружение.

Зашли в дом трое: Келься, Родя и Трошка Петрихины. Дочери Анфия и Галина были в школе, а мы, малолетки, играли на русской печи. Не говоря ни слова, мать взяли под руки и потащили из избы. Дикий крик перекосил рот матери, и с ней случился нервный припадок. Такой ее и выволокли на улицу. Затем выкинули нас. Анфия и Галина домой уже не попали. Приютила всех сердобольная соседка. К утру следующего дня мать пришла в себя, но косоротость и дрожание рук у нее остались на всю жизнь.
Она с четверкой детей пошла обратно в свой дом. Когда зашли, увидели Кельсю и Родю, делающих уборку. Келься первым вымолвил со злостью,

"Зачем пришли? Вашего тут теперь ничего нет!" Мать хотела пройти и, обессиленная, села на лавку, но Келься ее схватил и отбросил обратно к порогу. Мы, ребятишки – вся четверка – заревели, что еще больше разозлило Кельсу. Он схватил мать за плечи и вытолкнул в сени, а потом за ней вытолкнул всю четверку ребятишек. Двери закрыл за нами изнутри на крючок. К вечеру в наш дом уже вселили Родиона Кузьмича с его Степашей – "Родихой", как ее все звали в деревне. Знаменита она была тем, что "умела варить наилучший самогон и отличалась обходительностью" (из записи моего отца Игнатия Истомина).

Тем более кощунственно звучат строки отписки Управления внутренних дел на наш запрос в 1990 году об этих событиях.

"В УВД Свердисполкома имеется только личное дело Вашего деда Истомина Трофима Петровича, в котором указывается, что он был выслан из Ачитского района в 1931 году. Ваш дед был выселен как лицо, использующее чужой наемный труд, имеющее маслобойный завод. Вместе с ним были выселены жена Ирина, сын Ефим и дочь Анна. Других сведений УВД Свердоблисполкома не имеет.
Начальник отделения УВД Свердоблисполкома
Ю.И. Заложных".

Вот такое упоминание только и осталось в официальных документах о трудолюбивой многочисленной семье, раздавленной прессом коммунистической неразберихи и карательными органами нового социалистического строя.

А за этим документом стоит трагедия жизни за колючей проволокой, многих лет лишений и скитаний, нищеты и голода, извечного страха нескольких поколений нашего рода. Отцом всегда владела чистота помыслов и действий и вместо озлобления, нравственного падения он продолжал проповедовать дух всепрощения насильников, смирения, верности Христовым заповедям. Но не все члены семьи сумели поднятья до понимания этих святых истин. Отсюда разное положение на социальной лестнице, мотивы поведения, а в результате – качество прожитой жизни. По-разному сохраняется и память о родителях, ставших мучениками эпохальных преобразований XX века.

Судьба нашей семьи была предопределена: мы разделили участь многих тысяч семей, направленных жить в "кулацкие" поселки спецпереселенцев. На Урале они были расположены в 69 районах и 3 округах. К началу 1932 года, по неполным данным, здесь насчитывалось около 650 таких поселков. Спецпереселенцы лишались права свободного передвижения вне территории поселения без разрешения комендатуры. Охранялись поселения специальными подразделениями внутренних войск и чекистов. В этих поселках жили семьи всех национальностей, согнанных со всех концов страны. Привозили их в эшелонах. Часто высаживали в тайге, в необжитых районах и заставляли рыть землянки, строить бараки и выполнять непосильную работу на лесозаготовках, закладке котлованов будущих заводов и фабрик.

Все спецпереселенцы делились на пять групп по физической силе: в первую группу входили люди, способные на любую работу, во вторую – те, кто мог выполнять только легкие работы. В третью – неспособные к физической работе, но пригодные на кустарных промыслах, заготовке грибов и ягод. В четвертую группу входили неспособные ни к какому труду, а в пятую – дети до 16 лет.

Основной задачей выселения крестьянских семей на Урал было использование их в качестве дешевой рабочей силы. Особенно ценились крестьяне, которые были приспособлены к местному климату и не вымирали целыми поселениями, как другие семьи, привезенные из южных районов страны.

В документах ЦК ВКП(б) отмечалось, что выселению подлежат только кулацкие семьи, но уже к 1929 году кулацкие семьи были, в основном, уничтожены, а разнарядки на выселение и раскулачивание были по-прежнему высокими. В этих условиях неизбежными стали репрессии против тех, кто не был кулаком, и прежде всего против середняков. Статистика объясняется двойным раскулачиванием – как это произошло с нашей семьей. Причины для раскулачивания были абсурдными, и это наводит на мысль, что была еще какая-то причина кроме социальной. Вывод напрашивается такой. Истомины были верующими и пользовались большим уважением. Игнатий имел переписку с религиозными деятелями не только в России, но и за рубежом.  Боясь возмущения крестьян и заступничества зарубежных конфессий, опору местные власти сделали на местный бедняцкий актив  и расправились с нашей семьей вопреки даже тем законом, которые были изданы Советской властью. Поэтому факт репрессий против Игнатия Истомина был скрыт от областной исполнительной власти, и материалы не попали в архив.

Странные манипуляции проводились сельсоветом и с их семьями. Вопреки архивной справке Арина, жена Трофима Петровича, и его дочь Анна не были высланы, а жили в деревне Подъельник в доме отделившегося сына Игнатия. После выселения Игнатия в 1931 году все женщины и дети также жили в этой деревне. Питались подаянием и временной работой в чужих хозяйствах, в то время как мужчины батрачили на лесозаготовках.

Игнатия по итогам соцсоревнования, проводившегося даже в условиях подневольной работы, выделили как отличного работника. От своих горестных дум он забывался только в работе. Начальству нравилось качество его работы – добротное и с выдумкой. Так скоро он стал бригадиром, и его перевели в городок чекистов в Свердловске.
По замыслу архитекторов – представителей современного реконструктивизма – городок чекистов строился как образцовый центр "меча революции".  Здесь все было предусмотрено, чтобы изолировать чекистов от народа и превратить их в послушных исполнителей приказов власти. Квартиры были роскошные со встроенной мебелью, дубовыми полами, но кухонь и ванн не было. Была в городе своя фабрика-кухня, где питались чекисты и их семьи в отведенное время по рангам: сначала старшее начальство, затем средний командирский состав. Были своя прачечная, магазины и свой Дворец культуры. Сверкающий, белокаменный, он выходил своим парадным входом на проспект Ленина, дразня и маня горожан своей недоступностью. Городок чекистов был окружен высокой чугунной изгородью с часовым у ворот. Сверху, с высоты птичьего полета, комплекс, по замыслу архитекторов, выглядел как
пятиконечная звезда. Поселиться в городке чекистов престижно и сегодня. 

Строили же его репрессированные и спецпереселенцы. Сюда были согнаны лучшие строители, проверенные в лагерях. Лучшие из лучших инженеры, столяры, плотники, каменщики, краснодеревщики. Финансирование стройки шло без ограничений. Источником его было изымание золота по линии ОГПУ и УВДу арестованной буржуазии. Содержали заключенных в городской тюрьме № 2, находившейся около Ленинской фабрики. У тюрьмы был режим щадящий по сравнению с другими и более походил на больничный: белоснежные постели, свежий воздух, хорошее питание, длительные прогулки. Богатые припрятали свое золото так тщательно, что власти делали все, чтобы его заполучить добровольно. Разрешались свидания с семьями и близкими. Семьи уговаривали убедить заключенных выдать драгоценности добровольно. Кто возвращал - давали на первое время свободу.

Игнатия не раз направляли в эту тюрьму для ремонта дверей и окон. Встречаясь с заключенными, он слышал их горестные рассказы о жизни в тюрьме, перемешанные со счастливыми и радостными воспоминаниями о жизни до революции.

Поселили Игнатия в Восенцовских бараках, где жили спецпереселенцы. В одном бараке без перегородок на топчанах размещались до 50 семей. Расстояние между топчанами было не более 50 сантиметров. И такие условия были только для хороших специалистов, работающих на строительстве городка чекистов. Это было великим благом вместо того, чтобы быть обреченным на смерть где-нибудь в далекой тайге. Бараки были теплыми, располагались в центре большого города.

Жизнь в бараке не замирала ни днем, ни ночью. Работали на строительстве в три смены: одни приходили, другие приходили. Здесь же ели, сушили одежду. Обе двери никогда не запирались. Семьям, жившим около дверей, было особенно тяжело: сквозняки, сырость, особенно в зимнее время. Спасались от тифа санобработками и прожариванием одежды в городской бане – это было обязательно. Особенно тяжело было детям – в первую же зиму умерло 27 маленьких спецпереселенцев.

В это время семья Игнатия становилась в тягость сельскому начальству. Отправить на поселение одну женщину с четырьмя детьми они боялись. Вышестоящее начальство могло разоблачить их беззаконие. Оставлять же семью Истоминых было не менее опасно – другие жители могли донести, что начальство нянчится с кулаками. Выход нашли вскоре, как только нашли комендатуру в Свердловске, где каждую неделю отмечался Игнатий. Семью Игнатия силой отправили в Свердловск. С трудом наша мать нашла Восенцовские бараки и, как снег на голову, прибыла в морозный день на топчан своего мужа. В бараке были только дети, и спала на матрацах ночная смена. Неожиданно появился комендант, и разразился скандал. Никому не разрешалось появляться в бараках без прививок – барак считался лучшим в социалистическом соревновании. Семью снова погрузили в грузовик и отправили по Березовск в лагерный карантин, обнесенный колючей проволокой. Здесь и нашел Игнатий свою семью через несколько недель. С трудом удалось вызволить жену и детей из лагеря. Помогла репутация ударника труда и книжка участника Гражданской войны.

Комендант барака разрешил семье поселиться в бараке только при одном условии, что жена Игнатия будет работать кипятильщицей всех бараков. В кипятилку привозили воду в бочках, а в баки женщины разносили ее ведрами. Кипятили воду на огромных плитах, отапливаемых дровами. Спецпереселенцев в бараках жило более тысячи, и кипятку требовалось много. Очередь за ним занималась с темноты теми, кто шел на работу в первую смену. В кипятилке работали сутками: сутки работаешь – сутки отдыхаешь.  На всю семью был один топчан, и поэтому график матери освобождал место на топчане детям.

Голод пронизывал всю жизнь взрослых и детей. Хлебную и продуктовую карточку получал только тот, кто был зарегистрирован и состоял на учете в комендатуре. Вся страна голодала, и особенно много людей умерло в поселках спецпереселенцев. Особенно голодала житница страны – Украина. Миллионы умерли от голода в то время, когда корабли увозили из Одессы за границу тысячи тонн отборной пшеницы и мяса. Многие ринулись добровольно на Урал и в Сибирь, где строились гиганты-заводы и можно было выжить. В Свердловске и в других районах вспыхнула эпидемия сыпного и брюшного тифа. Полное отсутствие санитарно-бытовых условий усугубляло и без того критическую ситуацию. По утрам на вокзалах находили десятки мертвых тел.
 Борьба за выживание стали для нас, барачных детей, нормой. В бараке еды не было, и нам приходилось икать себе пропитание. Карточки получал только отец – мы были нелегалами. Голод гнал на улицу.

Шел 1932 год. Я уже помню это время. Помню себя стоящим в огромной очереди за хлебом около Восенцовских бараков, когда мне было четыре года. Находились они около вокзала, и власти, боясь распространения эпидемии, разместили здесь железные хлебные киоски. Тысячи крестьян круглосуточно стояли здесь в очереди за хлебом. Продавали хлеб здесь без карточек по коммерческим ценам. В руки давали по 1 кг. Поэтому, купив хлеб, мы занимали новую очередь. Номер записывался химическим карандашом на руке. Мы продавали очередь взрослым за довесок хлеба или 50 копеек.
 Вторым источником существования была стирка белья. Мать порекомендовали стирать белье у артистов оперного театра. Это было большой радостью для всей семьи. Денег актеры не давали, но зато расплачивались вкусными объедками с их стола. Объедки были вкуснейшими, так как начальство пило и закусывало во время спектаклей, оставляя лакомые куски. Лучшие из них брала театральная обслуга, а остальное доставалось нам. Видя старательность и честность матери, ее стали приглашать стирать белье на дому. Так я познакомился с семьей двух сестер-балерин Андреевых. Они были примами оперного театра и постоянно отсутствовали, а дом вела их мама Анжела Григорьевна – тоже балерина в прошлом. Тайной дома был ее сын-урод. Он был парализован, не говорил и требовал постоянного ухода. Мать его любила и посвятила ему всю жизнь.

В рваной одежде, не стриженый, я отличался от других и тем привлек взор мальчика. Я стал катать его по комнатам – со стороны это было, наверное, странно: четырехлетний оборванец катает 17-летнего ухоженного, хорошо одетого юношу. Мне же было все в диковинку, а Андрею нравилось играть. Он с нетерпением ждал нашего прихода, и, пока моя мать стирала, я играл.

Прервались наши встречи неожиданно – в бараке распространился сыпной тиф. К весне ситуация стала критической, вошебойки не работали, и санпропускник городской бани закрыли на ремонт. Меня отвезли в детскую больницу в бессознательном состоянии. Очнулся я через продолжительное время в тифозном бараке, переделанном под тифозную больницу.

Помню палату и какое-то сладкое дурманящее лекарство, которым меня поили с маленькой ложечки. Выздоровление шло плохо. Добавился брюшной тиф. Дальнейшее знаю только со слов моих родителей. Им из больницы сообщили, что я скончался. Весть не была неожиданной – несколько ребят из нашего барака уже умерли и были похоронены на специальном кладбище за городом. Отец упросил знакомого санитара отдать ему тело, что схоронить меня по-христиански. Он подъехал к повозке с трупиками, откинул брезент и нашел меня. Тихонько мои родители взяли меня на руки и прижали к себе и вдруг почувствовали слабое дыхание сквозь стиснутые синие губы. Я был еще жив. Завернули в отцов пиджак, обвязали сверху платком и увезли к знакомому в Пионерский поселок. Здесь, живя со мной в бане, мать меня и выходила. Выздоровление шло медленно. Матери пришлось оставить работу, а другие дети тоже нуждались в ее внимании – Галина всегда была нервно возбуждённой, а Иван отставал в умственном развитии. У него также был явный рахит.

Питались черным хлебом и изредка ели похлебку из брошенной на свалку гнилой картошки. Кипятка было вдоволь. Сахар был большой редкостью. Отец колол его на маленькие кусочки и выдавал по норме. Одежды не было. Особенно страдали от этого сестры. Выйдя за пределы огороженных бараков, они попадали почти в центр города и видели красиво одетых женщин и детей. Всегда с плачем они отправлялись в школу – переселенцам разрешалось ходить в соседнюю школу. Хотя учились в ней школьники из небогатых семей, но разница в одежде была огромной. Учить уроки приходилось в шумном бараке, затыкая уши.

Родители брались за любую работу, чтобы как-то содержать своих детей. Отец столярничал в частных домах Пионерского поселка в разрешенные дни и вечера, мать стирала белье. Анжела Григорьевна той весной умерла, Андрея сдали в приют на Агафуровские дачи – так назывался Дом умалишенных, размещенный на дачах знаменитого до революции торговца хлебом Агафурова. Там Андрей вскорости и умер. Узнав об этом, я захлебнулся в рыданиях – ушел из жизни человек из нового для меня интеллигентного мира.

Стали вводить паспортную систему. Имея паспорт, можно было получить прописку, а затем и оплачиваемую работу. Отец приложил много усилий, чтобы доказать, что он не лишен избирательных прав и был раскулачен незаконно. В Свердловске его дело не нашли. Пришлось ехать в Красноуфимск вместе с женой. Представленные характеристики, подписанные ОГПУ, удостоверение ударника соцсоревнования, показания свидетелей о вопиющем самоуправстве сельсовета убедили членов комиссии, и они предложили вместо выдачи паспорта поехать всей семьей в родную деревню и вступить в колхоз. Игнатий настоял на своем и получил паспорт. Возвращаться обратно в деревню, откуда все уже разбежались от голода, не было разумным. О продаже или компенсации за дом не было и речи.

Однако с получением паспортов мытарства семьи не кончились. В городе Свердловске с паспортами, выданными в районах, не прописывали и на работу не принимали. Жить же в бараках было уже невмоготу. Отец, погрузив весь скарб и семью в одну повозку, переехал в Малый Исток. Здесь семье выделили комнату в полуподвале двухэтажного дома. Работал отец по специальности, строя здание гражданского аэродрома и ангара.
Все были обрадованы возможностью жить в большой комнате без соседей. Счастливые родители и дети впервые встретили все вместе 1933 Новый Год!

Анализируя 10-летний отрезок жизни нашей семьи, видишь, как судьба миллионов людей была подчинена главным целям партии:

1 – осуществление мировой революции
2 – построение материальной базы социализма.

В партийной литературе, учебниках этот период характеризуется хрестоматийно: "Социалистическая индустриализация и коллективизация сельского хозяйства, культурная революция, справедливое решение национального вопроса превратили в исторически кратчайший срок нашу Родину в могучую социалистическую державу". Достигнуто это было путем физического уничтожения не только представителей старых господствующих классов, но и "ленинской гвардии", препятствовавшей становлению культа личности Сталина. Создавалась система уничтожения друг друга в высших эшелонах партии и государственной власти.

В 1924 году были расстреляны, высланы за рубеж основные оппоненты Ленина, к XVII съезду партии 1934 года расстреляны, сосланы в лагеря ГУЛАГА почти все делегаты  XIII съезда партии 1924 года, слышавшие "Письма Ленина к Съезду" о перемещении Сталина с поста Генсека на другую работу. Репрессиями 1937-1938 годов подверглись как оставшиеся в живых делегаты XIII съезда партии, так и делегаты съезда победителей (XVII съезд ВКП(б) – 1934 год), а также все командное ядро Красной Армии и флота, рабочего класса, колхозного крестьянства, интеллигенция и представителей общественных организаций.

В послевоенные годы 1946 – 50 гг. эти репрессии продолжались. Два поколения почти полностью были перемолоты в жерновах этих репрессий. Но самые страшные муки, нечеловеческие страдания перенесла наиболее массовая прослойка пострадавших – спецпереселенцы. До сих пор никто не знает о количестве погибших, умерших от голода не только взрослых, но и детей. История нашей семьи только приоткрыла занавес этого страшного периода из истории российского государства.

Разорение церквей, уничтожение священнослужителей, выхолащивание духовности привело к пропасти, где царил произвол, доносительство, насилие.

Продолжение следует 

 

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования