Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Павел Истомин. Тайна Святой Планиды. Историческая повесть (семейная сага). Часть I. Главы 4-6. [мемуары]


Часть I. Главы 1-3.

Глава 4. Каждому по Делам Его

"Тысячи путей ведут к заблуждению,
а к истине только один".

Жан Жак Руссо

Образованный крестьянин

В конце XIX – начале XX веков началось движение за повышение грамотности народа путем всеобщего обязательного обучения детей. Игнатий пошел в земскую школу, открывшуюся в селе Луги в 10 верстах от его родной деревни. В хозяйстве нужны были лишние руки, и в семье долго обсуждали образование Игнатия. Проблем с его школой возникало много: нужно будет возить его в Луги, кто-то должен заменить мальчишку на пастьбе. Но все решилось быстро: тетка Анна взяла на себя обязанности пастуха и заготовителя дров, а Игнатий стал лучшим учеником в школе. Анна, правда, простудилась на осенних выпасах и страдала всю жизнь от ревматизма, так и не выйдя замуж и оставшись старой девой.

Своего первого учителя отец запомнил на всю жизнь. Афанасий Васильевич Куталов, следующий в своей практике педагогическим методам Льва Толстого. Афанасий Васильевич особое место отводил живому слову учителя, умел заинтересовать детей и вызвать у них глубокие переживания. Он приучал их к наблюдательности, водил на экскурсии на природу, проводил вместе с ними многочисленные опыты. Как хороший учитель, он формировал в своих учениках всеобщую любовь к людям, а как последователь Толстого – проповедовал им непротивление злу насилием. В дневнике отца сохранилась запись: "Афанасий Васильевич прививал нам плоды духовного благочестия, добродетельности для того, чтобы мы сами могли разобраться, где добро, где зло".

У деревенского мальчика на всю жизнь остались впечатления от музыкальных занятий, уроков пения, которые проводил их учитель у себя дома, аккомпанируя себе на фисгармонии. Игнатий также пел в церковном хоре и читал "часы" перед началом литургии. После окончания школы отец продолжил учебу в реальном училище. Здесь пришлось жить на частной квартире, что было очень накладно. Поэтому пришлось приехать тетке Анне – тетке Леле, как ее звали все дети. Взяли ее в домработницы к купцу Шаронову, где они и жили вместе с отцом.

За год до окончания училища отцу пришлось бросить учебу из-за того, что раскрылись махинации торговца и обманутые купцы не останавливались ни перед чем, чтобы излить свою досаду. Не будучи виноватым, лишь потому, что жил в доме Шаронова, отец был избит много раз сынками местных богатеев, обманутых ловким мошенником. Так и пришлось ему вернуться в родную деревню.

Три ипостаси

Три ипостаси жизни было у моего отца: истинная вера в Бога, мечта построить свой дом и создать семью – три вехи, по которым, он считал, можно судить, состоялась ли человеческая жизнь. Дом родители Игнатия задумали построить большой, каменный. Сложность заключалась в том, что в деревне не было до того ни одного каменного дома, а потому не было и строителей с опытом. Да и зачем? Кругом были дремучие леса, и дома строились добротные, но деревянные. Поэтому дом строился долго – 10 лет. Первые три года ушли на заготовку плиточного камня, кровельного железа, стекла, красок. Каждая покупка обсуждалась всей семьей, материал привозился за многие десятки, а то и сотни километров. Игнатий оказался экспертом, когда приходилось выбирать строительный материал, и без него не заключалась ни одна сделка. Отец был практичен и имел коммерческую хватку.

После специально заказанного молебна, Истомины заложили первый камень под фундамент нового дома - сразу по окончании посевной. Матвей Шолохов – опытный каменщик - переехал со своими сыновьями на период стройки в деревню. Стены дома стали расти среди желтеющих кустов черемухи на деревенской усадьбе. Игнатий помогал, осваивая все сложности каменщической и плотницкой работы. Дом строился, как думалось всем членам семьи, навеки. Как-то незаметно Игнатий стал руководить всем строительством, производя расчеты с рабочими и мастерами, а молодому хозяину едва исполнилось 16. На семейном совете решили Игнатия поощрить и приодели парня, не жалея денег. Купили сапоги шагреневые за 4 рубля 50 копеек, шаровары плисовые, шубу, покрытую дорогим сукном и отороченную дорогим котиковым мехом. Тетя Леля сшила голубую рубаху из кашемира, украсив ее вышивкой по воротнику и подолу, но завистью всех стала бобровая шапка, купленная в Екатеринбурге за 10 золотых рублей. Такой шапки не было ни у кого не только в деревне, но и в соседних селах. Эта шапка и шуба и сыграли свою зловещую роль в 1929 году, когда во время изъятия собственности завистливый доносчик – сосед Игнатия - первым делом забрал эти вожделенные вещи.

Семья въехала в новый, еще не оштукатуренный, дом, пропустив по традиции кошку вперед. Снова отслужили молебен. А работы в новом доме еще и прибавилось: и взрослые, и дети работали в поле и дома до полного изнеможения. Трофим Петрович, мой дед, спал по 3-4 часа, даже обувь не снимал - и снова выезжал в поле. Ржи и овса в то лето засеяли в полтора раза больше, чем в предыдущие годы. Стали поговаривать и о женитьбе Игнатия, начав закупать строительные материалы на этот раз на его дом.

Прерванная тишь

Радостный душевный подъем и благообразный покой семьи закончились 1 августа 1914 года. Началась I мировая война. В этот день Игнатий со всей семьей греб сено на косогоре. День был жарким, солнце полыхало прямо над головой. Торопились закончить, чтобы поскорее добраться домой и попариться в бане. Так без обеда и тронулись в путь, настроение было приподнятым, и все пели песни. Тетя Леля вдруг насторожилась:

- Что это, ребята, за шум?

Въезжая на зеленую деревенскую улицу, увидели толпу своих, деревенских. Что за беда случилась? Беда оказалась общей: война с Германией. Митька Яшин уже был пьян.

Всю ночь в деревне стоял бабий вой – каждая семья оплакивала мужей или сыновей. На следующий же день все мужики от 21 года до 40 должны были явиться в волость, многим из них было предписано приехать на молодой, до трех лет, лошади для сдачи в кавалерию или обоз. Жены, плача, ехали с мужьями, надеясь, что хотя бы лошадь, забракуют и отдадут обратно. Однако вместо лошадей женщины получали чек на 250 рублей и пешком отправлялись домой. Скорбь опустилась на многие дома. На дворе струилась багряная осень – разгар уборочной страды, а в полях были одни старики да бабы с малолетними детьми. Деревня замерла – всюду было горе и плач.

Поначалу демобилизация семью Истоминых обошла: Трофиму было уже за сорок, а старшему Игнатию еще не исполнилось 18 лет. Все с утроенной силой работали на полях, чтобы успеть помочь и соседям. В 1915 году правительство направило в села военнопленных мадьяр и австрийцев, чтобы спасти хозяйства фронтовиков от окончательной разрухи, а страну и армию - от голода. Вдовы впадали в искушение и открыто жили с постояльцами. Развернулись самогоноварение, пьянки, воровство – вещи, до того в деревне немыслимые. Вернувшиеся по ранению солдаты были неузнаваемы. Исчезли богопочитание, верноподданическое чувство к царскому престолу, уважение к сельской общине. Нужда стала ощущаться во всем: магазины зияли пустыми полками, а деньги превратились в бумажки. Россия сквозь пороховой дым уже не шла, а мчалась к уготовленной для нее пропасти.

26 июля 1915 года Игнатий – мой отец - получил повестку на фронт, а вместе с ним еще 10 молодых односельчан. Местом сбора был Красноуфимск, куда им было назначено явиться 10 августа. Не подчинившихся приказу ожидала суровая кара. Большинство парней не были женаты, а потому они устроили грандиозную гулянку: пили медовуху, брагу и, переходя из избы в избу, распевали прощальные и удалые песни. Попробовал в первый и в последний раз спиртное и Игнатий. До момента призыва в армию над ним довлела воля отца, запрещавшая по канонам староверов прикасаться к вину. 12 дней в деревне с утра до вечера женский плач в домах перемежался с разухабистыми песнями и драками. Новобранцы задирались по каждому поводу и без повода, демонстрируя свою силу. Расставание было тяжелым – многие предчувствовали, что больше они не увидятся никогда. Остаток пути в 40 верст был проделан в тяжелом похмелье.

Под новый 1916 год Пятый стрелковый полк Второй дивизии, прибывший с Урала, окопался на левом фланге линии фронта, проходившей от Черновиц через Тернополь – Барановичи - Двинск до Риги. Солдатам наконец-то выдали винтовки старого образца и по 220 патронов. Без зимнего обмундирования им было жутко холодно. Единственным спасением для них служили утепленные сухой травой выкопанные ими же норы,  укрывавшие молодых парней от морозного ветра.

В ночь на православное Крещение 6 января 1916 года полк двинулся на передовую. Немецкие батареи, парализовали русские войска с высоты холма. Молодые солдаты пробрались поближе к Игнатию, ставшего к тому времени их командиром, и попросили держаться всем деревенским вместе и не бросать убитых и раненых. Атака захлебнулась: проволочные заграждения перед немецкими окопами оказались перерезанными "пластунами" только в нескольких местах, что создало невообразимую пробку из наступающих. Немецкие пулеметы беспощадно валили наземь людские тела в серых шинелях.

Солдаты залегли на мокром склоне горы и ждали сигнала к отступлению, пришедшему по цепочке только через два часа, когда уже стало совсем светло. Обратно к своим траншеям ползли под ураганным огнем немцев. Игнатий, услышав мягкий шлепок, взглянул осторожно назад и впервые стал свидетелем смерти – это был их деревенский тихоня Гавря Сабуров. Пуля ударила ему прямо в голову, и он, вздрогнув, завалился набок.

Полк занял оборонную позицию, и солдаты лежали в залитых водой окопах, обмораживая руки и ноги. Цепи защитников редели с каждым днем: солдаты гибли десятками от недоедания и переохлаждения. "Если бы немцы знали, какая у нас оборона, они бы взяли наши позиции голыми руками", - думал Игнатий. Его деревенская смекалка придала ему смелости обратиться к ротному:

- Ваше благородие, дозвольте отправить солдат за провиантом и топливом.

- Пошел вон! - заорал прапорщик.

Не столько унижение так ранило моего отца, сколько обида за его молодых солдат, 18-19-летних мальчишек. Не только по чину – он уже был унтер-офицером к тому времени, но и по возрасту он был немного старше других парней и потому чувствовал себя ответственным за их жизни. Не спрашивая никого, Игнатий отправился к видневшемуся в долине жилью, не осознавая, что такой шаг может быть воспринят как дезертирство. Такой поступок, кажущийся неразумным, как я понял позже, читая книги моего отца, был очень типичным для представителей нашего рода: действовать в интересах дела и людей быстро, решительно, независимо и не боясь последствий.

Две белые хатки, приткнувшиеся к склону горы, были пусты. Запах скотины по-прежнему держался в хлеву.

- Хозяева со скотиной прячутся где-то неподалеку, - предположил Игнатий, ободряя себя и ступил на снег, повторяя путь тех, кто недавно их проложил. Неожиданно следы оборвались, но опытного охотника это не обмануло. Игнатий быстро обнаружил пещеру, укрывшую двух женщин, вскрикнувших одновременно от испуга, как только незнакомый солдат неожиданно вырос перед ними. Но, увидев, насколько измотан и истощен этот мужчина, говоривший на непонятном для них языке, женщины немедленно усадили моего отца поближе к костру и напоили его горячим молоком, приговаривая при этом на своем гортанном наречии.

Козья брынза была настолько сытной, что Игнатий моментально задремал, успев, однако, заметить, что в пещере было несколько гротов. Позже он узнал, что в самом дальнем из них женщины прятали от немцев продукты и коз. Узнал он также с трудом, что немецкие разведчики пробираются на русскую сторону. Игнатий поспешил обратно нагруженный едой и важной информацией.

Вернувшись, доложил обо всем фельдфебелю, несмотря на то, что это грозило наказанием. Фельдфебель тут же доложил новости вышестоящему начальству, и операция по организации засады началась в ту же ночь. Мой отец напросил послать его с группой полковых разведчиков.

Группа залегла у выхода из ущелья под ледяным дождем, моросящим вперемешку со снегом. На исходе темноты ни на что уже не надеявшиеся солдаты услышали чавкающие звуки пропитанной водой почвы.

- Немцы! - одна эта мысль свила тела разведчиков в пружину, и, выждав несколько секунд, они одновременно взметнулись навстречу крадущимся теням. Ненависть к врагу и вынужденное бездействие сделали схватку необычайно жестокой: близость немцев опьянила даже такого спокойного мужчину, как Игнатий. Все три разведчика рухнули в снежное месиво, окропленное кровью одного из немцев – одного разведчика, особенно мощного, пришлось-таки стукнуть по затылку не один раз. Все они были спеленуты по рукам и ногам и задыхались от кляпов, забитых в их глотки. Нападение было столь неожиданным, что враги не успели сделать ни единого выстрела. Ротный поручик был представлен к награде за проявленное "геройство", а все, что заслужил мой отец, были саркастические насмешки его же собственных подчиненных. Такова была реалия царской армии: награды, добытые кровью и смекалкой солдат, доставались обычно старшим по чину.

Эта зима научила Игнатия многому. Чтобы выжить, он постигал военные премудрости окопной жизни на своих собственных ошибках, которые в один день могли стоить ему жизни. Переформирование и новая передислокация завершились только в мае, что, к облегчению моего отца, помогло ему встретиться со своим давним другом Михаилом Кузнецовым, вернувшимся из госпиталя после полученных ранений, а также получить новое пополнение с Урала. Игнатий выглядел намного оживленнее среди своих.

22 марта 1916 года началось мощное наступление русских по всему фронту. 16-ая рота, куда входило и отделение моего отца, начала наступление от местечка Клеван под гулкую дуэль русских и немецких артиллеристов. Перебегая пятисотметровое пространство, неустанно простреливаемое немцами, прижимаясь к земле, Игнатий не мог не видеть, как падали ничком его однополчане. По левую сторону от него с громким криком "Ура!" и почти нечеловеческим воем вливались солдаты из соседних полков, что привело к страшной трагедии: русские достигли немецких укреплений быстрее, чем русское командование успело это осознать, и гибли под ураганным огнем своей же артиллерии. Дальнейшее наступление 2-й стрелковой дивизии продолжалось, неся большие потери.

В помощь немецким войскам было направлено много самолетов. Многие деревенские, задрав головы, смотрели на диковинку озадаченно, не думая об укрытии, но потом приспособились вести прицельный огонь по самолетам. Как-то Игнатий оказался свидетелем схватки в небе – два немецких самолета атаковали наш, поначалу еще увертывавшийся от лобовых атак. Русский пилот резко изменил курс, пошел на снижение в сторону русских окопов, но было уже поздно: немецкий стрелок пробил пулеметной очередью бак с горючим. Было очевидно, что пилот старается пересечь нейтральную полосу, но это ему не удалось – самолет тяжело плюхнулся невдалеке от немецких окопов, врезавшись в дерево и потеряв крыло.

Поручик Казаков приказал открыть шквальный огонь по бегущим к самолету немцам, одновременно высылая десант для освобождения летчика, бывшего, как оказалось, из близкой "ко двору" фамилии. Игнатию с его отделением поручик приказал ползти к упавшему самолету. Отец решил немцев, открывших по ним интенсивную стрельбу, перехитрить. Он оставил в лощине свое отделение, приказав солдатам вести ответный огонь, а сам с двумя бойцами пополз дальше. Нашли одного пилота, лежащего без сознания около самолета, а другой, мертвый, так и остался внутри. Раненого со сверкающими на груди Георгиевскими крестами немедленно дотащили под прикрытием к своим, а другого летчика, мертвого, перетащили уже глубокой ночью.

21 июня 1916 года запомнилось моему отцу на всю жизнь: сам генерал Брусилов вручил ему орден Георгиевского Креста 4-й степени [1]. Вот как скромно описывает мой отец свое геройство в своей рукописной книге:

Во время наступления русские наткнулись на кинжально острую атаку немецких пулеметов, ударившую нападавших русских из бетонированных блиндажей, окруженных колючей проволокой. Восход солнца был настолько ярким, что позволил немцам увидеть невооруженным глазом линии русских солдат, залегших для штыковой атаки. Моя рота получила приказ обойти укрепрайон с левого фланга и уничтожить пулеметные гнезда. При поддержке артиллерии 5 полка мои солдаты сумели проделать ходы в заграждениях немцев и ворваться в первую траншею противника. Рукопашная схватка была неминуема, но многие из моих парней, сражаясь как настоящие русские солдаты, вышли из нее живыми и сумели атаковать пулеметные гнезда, забросав их гранатами. При виде теплых и добротно построенных немцами укреплений я только охнул - ругаться Господь не велит. Бедные мои солдатики, как-то они мерзли в наших окопах...

Я, увидев как два австрийца связывают руки раненого прапорщика, сбежал вниз по земляному ходу в передовую траншею и уложил обоих, ударив одного прикладом по голове и заставив другого под дулом винтовки развязать руки истекающего кровью прапорщика. Поддерживая раненого офицера, мне удалось привести обоих австрийцев к вооруженной группе офицеров, стоявших на опушке леса под усиленной охраной. В самом центре стоял генерал Брусилов, которого все мы знали по листовкам и газетам. Генерал, распорядившись отправить раненого поручика в госпиталь, остановил меня и здесь же вручил мне крест Святого Георгия.

После этого события подпоручик, и без того недолюбливавший Игнатия за его популярность среди простых солдат, возненавидел его окончательно. Эта враждебность едва не стоила моему отцу жизни. Ротный приказал Игнатию ползком обойти пулеметные гнезда и подавить их, направив с ним двух только прибывших евреев Неймана и Ицко, плохо понимающих по-русски [2]. Друг Игнатия Михайло Кузнецов просился с Игнатием, но подпоручик не позволил.

Была редкая тишина – наступил полдень, и пунктуальные немцы приступили к обеду. Игнатий полз, имитируя движения змей, которых он наблюдал не раз из своих охотничьих засад. Неожиданно застучал пулемет, и колосья перезревшей пшеницы взрывались от удара пуль веером желтых зерен. Нейман скорчился первым от пули в ноге, но вместо того, чтобы, прижавшись к земле, отползти назад в долину, он дико вскричал и сел. Разрывные пули разнесли его высунувшуюся из колосьев голову в клочки. Обвалившееся тело 40-летнего еврея образовало плешь в густо засеянном поле, куда и ударили прицельно пулеметы.

- Ранен, - мелькнуло в голове Игнатия в ответ на обжигающую боль в левом плече, но он только ближе приник к земле и замер, пытаясь побороть приступающий болевой шок. А тут и Ицко забился в конвульсиях совсем неподалеку.

- Лежать!!! Не двигаться!!! - приказал резко сам себе отец, замирая в образующейся под ним луже его собственной крови, теплой и ощутимо густеющей. Пытаясь спрятать свою голову еще ниже, в земле, Игнатий почувствовал, как его бедро разнесла в клочья новая пуля. К счастью отца, разрывные пули не перебили кости. Звон в ушах заглушил шум пулеметных очередей и неожиданно перешел в удивительную по чистоте церковную музыку. Марево летней ночи обволакивало приятным теплом, и Игнатий, неожиданно увидев себя в тесном семейном кругу, понял, что начинает терять сознание. Перед тем, как раствориться в убаюкивающем пении, отец, собрав свои угасающие силы, поклялся своему небесному отцу жить по христианским заповедям, если Господь сохранит ему жизнь, и тут же потерял сознание. 

Бог спас жизнь Игнатия, чудесным образом остановив усиливающееся кровотечение: кровь, запекшаяся в твердую корку под жарким солнцем, сама же и прекратила потерю крови. Узнал отец об этом только в госпитале, придя в себя через два дня после операции. Он пролежал в поле до самой темноты между убитых сотоварищей, пока его не нашли его подчиненные.

Поправившись, Игнатий получил месячный отпуск домой и, переодевшись в новую униформу, сшитую из английской ткани, выданной ему как дважды георгиевскому кавалеру, в нетерпении покинул Киев. После многодневного переезда отец чуть ли не бегом преодолел последние 70 километров и, торопясь к дому, лицом к лицу столкнулся с Лелей, выронившей ведро и запричитавшей:

- Мы ведь тебя уже похоронили... - говорили ее губы. Похоронки пришли почти на всех парней, призванных в одно время с Игнатием, и немудрено, что деревенские глядели на него как на вернувшегося с того света. А позже кто-то из деревенских донес на него, что он разлагает молодых парней, подлежащих призыву, историями о реальном положении на фронте и гибели солдат. Тем и объяснилось появление урядника, забравшего документы отпускника и потребовавшего явиться в волость в сопровождении охранника.

Игнатий был слишком умен, чтобы надеяться на чудо, и, вместо того, чтобы оправдываться и добиваться правды, улучил момент, когда начальник вышел на минуту из кабинета, схватил пакет с документами со стола и выпрыгнул в окно. Пока молоденький солдатик-охранник среагировал, беспомощно забегав от окна к окну, Игнатия и след простыл.

- Дальше фронта не пошлют, ниже солдата не разжалуют!" - со злостью повторял он про себя известную присказку, торопясь обратно в свою деревню. Здесь он оставил свои награды и под плач всей родни ушел на железнодорожную станцию.

По прибытии в свою часть Игнатий обнаружил, что война шла странная: боев не было. Завшивевшие солдаты по колено в грязи стояли в траншеях и нередко ходили к "австриякам" за консервами, отдавая в обмен патроны и оружие. Дисциплина падала.  Офицеры, жившие в отдельных землянках, пьянствовали, разбегались. На фронте прошел слух о передаче в Петербурге власти в руки рабочих и крестьян, что подтвердили ораторы вроде поручика Золотарева. Переполох это вызвало чрезвычайный: пожилые солдаты по-прежнему голосовали за выполнение приказов, а молодежь, не нюхавшая пороху, - за немедленное возвращение домой. Золотарев, предъявивший мандат за подписью Временного правительства, постепенно прибирал власть к рукам. Царь Николай II отрекся от престола, что еще больше ускорило распад армии.

За веру, царя и отечество

А тут и царствованию династии Романовых пришел конец. Царь Николай II отрекся от престола 16 марта 1917 года, а на следующий день корону отказался принять его брат, позже расстрелянный в Перми. Власть перешла к временному правительству, отменившему чинопочитание в армии: вместо "ваше благородие" и "ваше высокоблагородие", нужно было обращаться теперь "господин поручик" или "господин полковник". Наказания были отменены, а наиболее грамотных направили в другие части для объяснения новой политики.

Игнатию было предписано явиться в распоряжение полкового комитета. По дороге в Киев он увидел кумачовые флаги, лозунги, требующие передать землю в руки крестьян. Его воображению представились его родная деревня и он сам, с георгиевским крестом на новой форме, среди краснощеких девчат. И его старая обида за все унижения, что он испытал в армии, взяла верх. Ему не было еще и 21 года, а он уже два года отвоевал на фронтах. Возвращаться назад к смерти, вшам, голоду и жизни "в прижимку" к земле? Ну, уж нет! Хотелось жить. Отец решил бросить вверх монету: "орел" – еду в Россию, "решка" – в Одессу, а там на фронт. Выпал ОРЕЛ.

Домашние ахнули: недавно наведался урядник, интересовался Игнатием.

Отцу, пробывшему дома три дня, пришлось снова трогаться в дорогу. Был конец марта – слякоть. Продрогнувший беглец зашел в здание вокзала. Увидев на полу большую группу молодых парней, Игнатий решил сработать под новобранца и улегся среди их мешков. Парни пели "Интернационал" и "Смело товарищи в ногу" - песни, ему незнакомые. Военного порядка, так знакомого ему по началу войны, не было и в помине. Ребята посильнее заставляли "слабаков" бегать за самогоном и начищать их сапоги до блеска. Особенно наглым был ефрейтор Глыдко – 19-летний сын богатых родителей, на фронте он не был, а звание уже получил.

Однажды вечером он протянул бутылку Игнатию и приказал:

- Эй ты, лапоть! Сбегай за самогонкой! - Игнатий оторопел, все, в том числе и сопляк Глыдко, знали, что он как верующий на дух не переносит спиртного. Он круто развернулся, сорвал с себя гимнастерку и, показывая следы от разрывных пуль, заорал:

- Ты, гнида тыловая! Ты хочешь фронтовика холуем сделать?! К счастью, когда все открылось, поручик Важинцев выслушал Игнатия и вместо того, чтобы отправить отца в штрафной батальон, направил его на краткосрочные курсы прапорщиков. Там-то он и оказался свидетелем заговора по освобождению царской семьи. Во время встречи, начавшейся молитвой и пением, полковник объяснил план: царский поезд проследует через Кунгур по дороге в город Тобольск. Почти все, кроме Игнатия и еще нескольких унтер-офицеров, были членами монархистской партии и их главнейшей целью было блокировать станцию и отбить поезд у красных. У Игнатия выбора не было – он верил в царя и отечество.

Около полуночи показались огни паровоза, и состав из нескольких вагонов промчался мимо станции. План провалился, а полковник исчез. Все, что осталось у Игнатия, как реальное доказательство этой необычной ночи, - это винтовка, которую он спрятал между скал подальше от греха перед возвращением в лагерь. А вскоре после этого будущих офицеров-прапорщиков отпустили в краткосрочный отпуск. Игнатий торопился домой покрасоваться в офицерской форме. Только новые офицерские погоны пришлось снять – Игнатий увидел, как на перегоне между Вяткой и Вологдой, пьяные солдаты на ходу выбросили офицера.

Все торопились домой, торопился домой и отец. Вместе с проездными документами Игнатию выдали денежное довольствие в новых керенках, крохотных, как спичечный коробок. Сентябрьской ночью он пробрался к месту, где была спрятана винтовка, завернул ее в шинель и, не заходя в казармы, пешком отправился в путь. Отцу добираться домой было легко – всего 70 верст. Десять дней отпуска пролетели, как сон. Изба всегда была полна людьми. Каждый пришедший интересовался, не видел ли Игнатий их родственника на фронте. К тому времени из 31 призывника домой вернулось меньше половины. Одни были убиты, другие оказались в плену или лечились в госпиталях. Игнатий после всей неразберихи, в которой он оказался, подошел к этому философски.

- Каждому по делам его, - рассудил он и снова отправился на фронт.

Отец и в самых дурных снах не помышлял стать коммунистом – он о них не только слышал, но и встречал их. Душа Игнатия была крестьянская. Не мог он поддерживать партию, забиравшую землю у крестьян. Земля для него была всем. Но один из его родственников - Яков Алексеевич Истомин - вступил в партию в 1904 году, принимал участие в подготовке и проведении Первой русской буржуазно-демократической революции 1905-1907 гг. Будучи 19-летним юношей, он был осужден к двум годам тюремного заключения.

Игнатий и Яков встретились много позже на реконструкции Дворца пионеров, где я позже стал директором. Отец был в ротонде – белой каменной беседке, где потом жили лебеди. Отец рассказал о своей судьбе, и Яков Алексеевич предложил деньги, но отец отказался. Был 1937 год, и через несколько дней Якова арестовали за связь с "врагами народа". При встрече Игнатия с Яковом не было свидетелей, и это спасло его от ареста. Семья Якова Истомина, как и он сам, через несколько месяцев погибла в огне общероссийской топки, которую зажгли кремлевские правители.

Глава 5. Через Грозовой Перевал

"Смирится в трепете и страхе, Кто мог завет любви забыть... И третий Рим лежит во прахе, А уж четвертому не быть"

В.С. Соловьев

В распоряжение штаба 2-й пехотной дивизии Игнатий прибыл 17 октября 1917 года. Полки дивизии располагались на границе Румынии и после неудачных операций заняли оборонную позицию. Отец сразу заметил разительные перемены в своем 6-м полку, где пополнение, в основном, прибыло с Урала и Сибири. Дисциплина почти отсутствовала, и солдаты уже не в одиночку, а целыми подразделениями бросали окопы и устремлялись к железнодорожным вокзалам. Приказ о введении смертной казни ставкой не выполнялся. Почти все ротные перешли на сторону большевиков.

Как-то начался во время полкового митинга необычайный шум и крик,

– Долой попа!

Однако спокойная осанка и вытянутая вперед рука священника осадила пыл митингующих, среди которых большинство было верующих.

- Товарищи! Я священник 6-го полка и сегодня публично я снимаю с себя сан, – раздался его зычный и глубокий голос. Он правой рукой расстегнул пуговицы у подрясника и, сняв его в полной тишине, повесил его на барьер. Продолжал он говорить больше часа, но никто даже не шелохнулся. Позже этот священник стал комиссаром дивизии.

По всему было видно, что назревали крупные перемены. В стране был полный развал. Подвоз боеприпасов и продовольствия на передовую прекратился. Солдаты братались с немцами повсеместно, начались мародерство и убийства офицеров. В ночь на 25 октября началось восстание в Петрограде, и власть перешла к большевикам. Не дожидаясь общего перемирия, солдатские массы хлынули с фронта.

За время войны невест подросло в деревне в избытке, и по окончании войны началась полоса свадеб, которых не было уже три года. Почти весь январь деревня была в пьяном угаре. Самогону в каждом доме варили по 10-12 ведер, да браги по 3-4 ведра. Пили все: мужики, бабы и даже подростки. Старики качали головами: не к добру все это.

Политическая обстановка накаляясь, потребовала от Советской власти формирования регулярной армии. Для вербовки новых сил правительство мобилизовало бывших фронтовиков. Так пришлось и отцу разъезжать по уезду, готовя призывников. За это время Игнатий успел наглядеться, как слова у большевиков расходятся с делами: в деревнях процветали мародерство и насилие.

Отрезвление пришло с переделом земли, начатой советской властью. В ходе передела деревенская беднота – в основном, лодыри и пьяницы - выдвигала требования пустить в передел земли богатых хуторян – настоящих тружеников. Назревала жуткая атмосфера схватки не на жизнь, а на смерть, а политики только подливали масла в огонь ненависти. "Арестуйте и предавайте революционному суду народа всякого, - писал Владимир Ленин, - кто посмеет вредить народному делу" [3].

У семей без предупреждения отбиралось лучшее: так и Истомины потеряли в один вечер вороную кобылу и жеребца Игренька. Как ни кричала и ни причитала старая Леля, богомолка, не помогло. Имущество отбиралось не только у богатых, но и у простых тружеников [4]. Эта двуликость и начавшееся разрушение церквей сильно поколебали доверие Игнатия к новой власти.

А вскоре на Игнатия пришел новый донос - на этот раз обвиняющий его в кулачестве. Все в деревне знали, что у отца не было даже собственного хозяйства: женат он еще не был, а потому Трофим – отец его – еще не отделил его от себя. В надежде найти доносчика и решить дела с женитьбой, на которой давно настаивали родители, Игнатий отпросился в отпуск и поехал домой. Трофим и Арина побранили сына за опоздание - с женитьбой придется сейчас ждать до окончания поста – в деревне строго соблюдались церковные традиции. Однако к свадьбе все было готово: невесту приглядели два года назад, когда она еще была девчонкой, а Игнатий был на фронте. Жила Нина [5] в селе Сокольи, недалеко от церкви, и выходить замуж в крестьянскую семью не хотела – по мнению ее родителей Тукачевых, это считалось зазорным. Так и она считала. Обе ее сестры вышли замуж за своих, сокольских, занимающихся торговлей и ремеслом – на землепашцев здесь посматривали свысока.

Егор Григорьевич Тукачев долго не отвечал на предложение Истоминых. Он знал, что Трофим упорством выбился из нищего сироты в крепкого хозяина, заимел единственный в деревне каменный дом, сельскохозяйственную технику, хорошие земли и скот. Семья его была работящей, а Игнатий пришел с войны георгиевским кавалером. Это и решило судьбу его младшей и не очень здоровой на вид дочери Нины. Способствовало сватовству и то, что церковный староста Иван Афанасьевич был крестным отцом как Игнатия, так и Нины. Он-то и стал связующим звеном в соединении двух семей.

Игнатий, поездив немало по свету, не хотел жениться, не увидев сначала невесты. Он видел ее только мельком несколько лет назад, когда Мине было всего 16, но строгие  каноны поста этому мешали: не только взрослые, но и молодежь должны были по вечерам сидеть дома. Девушек вообще никуда, кроме церкви, не выпускали, да и в церковь они ходили только в сопровождении родителей. Лишь после обеда им разрешалось постоять у ворот.

Этим и воспользовался Игнатий. Он прискакал на своем любимом коне к калитке дома Тукачевых, и взору его предстала худенькая и очень застенчивая 18-летняя Мина - Нина. Она резко отличалась от своих пышных яркощеких подруг, стоявших рядом.

- Не больна ли?! - поразился Игнатий бледности ее щек. Однако согласие на женитьбу дал. Пролетели семь дней поста, и сваты поехали в Соколье, к Тукачевым. Процессию возглавлял деревенский священник отец Николай. Разговор, как принято, начался издалека, с оговорками, что еще рано отдавать Нину замуж. Она осталась единственной помощницей родителям по дому. Сваты же настаивали, что надо торопиться, а то посевная приближается. Егор Григорьевич степенно ответил:

- Дайте подумать неделю, нужно с родственниками посоветоваться, да и невеста должна дать свое согласие.

Узнав от родителей, что сватовство кончилось ничем, Игнатий поскакал в Соколье. Резко остановив коня перед домом Николая Мишина, тоже фронтовика, он попросил друга поехать с ним к Тукачевым. Николай мигом собрался и попросил Игнатия ждать Нину у калитки ее дома. Вернулся он вместе с девушкой и был таков:

- Здесь третий лишний!

По всему было видно, что Нина о сватовстве знала и догадывалась, зачем приехал Игнатий. На его вопрос, согласна ли она, тихо ответила: "Да". Затем сбегала в дом и принесла шелковый полушалок.

- Смотри, чтобы никто не видел, - мягко потребовала девушка.

Настроение Игнатия приподнялось. Он в нетерпении скакал домой, чтобы поделиться с родителями и показать им платок. Сваты появились в доме Тукачевых на следующий же день. А немного погодя был послан гонец за женихом:

- Тебя ждут! - выдохнул всадник и отдал взмыленного коня Игнатию. Хозяев отец застал в горнице, распивающих чай. Поблагодарив за приглашение, жених прошел в девичью половину и, взяв Нину за руку, вывел ее в горницу:

- А мы уже все решили. Будем мужем и женой!

На том и порешили: свадьбу назначили через две недели, а за это время невесте с приглашенными подругами, по традиции, нужно было сшить свекру и свекровь брюки, юбки, кофты и приготовить другие подарки. Трудолюбие и мастерство были всегда в цене.

Жених же, в свою очередь, вместе со своей родней должен был приготовить все для свадьбы. Время было непростое: магазины были конфискованы у прежних хозяев, новые же хозяева вести дела не умели, а потому товары исчезли с полок. Не было ни сахара, ни соли, ни мануфактуры, так необходимых для такого случая. Игнатий сам отвез на мельницу 15 пудов зерна, смолол муки и солода для варки самогона. Сам не пил, но народ надо было уважить. Вместо сахара использовали мед. Все остальное – мясо, капуста, масло – было свое, домашнее.

Решили свадьбу делать на второй день Вознесения, почитаемого православной церковью и деревенской общиной христианского праздника. В этот день по традиции никто не работал, и родня, и друзья невесты начали съезжаться рано. Им не терпелось оценить готовность жениха к свадьбе: по угощению оценивались щедрость или скупость жениха и его родителей. После этого подруги невесты забрали с собой жениха и повезли его к невесте, где должно было состояться их обручение.

На следующий день все родственники Истоминых собрались в их большом доме, славно пообедали, а затем на семи упряжках поехали в Соколье. К дому невесты подъехать было нельзя: от дороги до ворот лежали родственники невесты и соседи. Они освобождали проход только лишь после того, как им преподнесут по чарке вина или самогона и по подарку. Подруги невесты пели:

- Не было гостей, да вдруг наехали,
Полна ограда вороных коней,
Да полное застолье дорогих гостей.

Во время этой песни гости по традиции оценивают убранство лошадей и упряжек, а также одежду жениха и его родни, а дружки жениха должны тому помогать, расхваливая его достоинства и потешая всех присутствующих. После того как подруги невесты закончили одевать Нину и петь прощальные песни, Игнатий вывел ее к свадебному столу. После поздравлений все отправились в церковь. К венцу положено было ехать порознь, и жених томился в нетерпении, пока не увидел вновь свою будущую жену перед собой во время венчания.

После церкви началось гуляние. Погода стояла теплая, а потому столы были накрыты не только в избе, но и во дворе – гуляли весь поселок Соколье и вся деревня Подъельник. Отец помнил свою свадьбу в мельчайших деталях и красках до самой своей смерти даже после того, как начал терять память. Счастливую жизнь молодоженов прервала Гражданская война.

Глава 6. Свой среди чужих, чужой среди своих

"Когда закроет вечность время,
Глас трубный мертвых воскресит,
И книга совести все бремя
Грехов моих изобличит"...
Молитва Николая Гоголя [6]

Дальнейшие события выглядят почти карикатурно: пройдут красные войска через деревню - и все мужики забраны в красную армию. Только они вернутся на побывку или по ранению - белые войска загребут всех подряд, и мужики воюют на стороне белых. Немногие простые солдаты знали, за что они воюют. Мой отец – бывалый фронтовик - ситуацию чувствовал, но противостоять мог не всегда. У него был свой способ сопротивляться насилию: будучи верующим, он никогда не выстрелил в человека: и когда воевал за белых, и когда - за красных. Все годы войны стрелял мой отец в воздух, не убив ни одного человека, хотите верьте – хотите нет.

Как-то, воюя на стороне белых, Игнатий получил приказ переодеться в крестьянскую одежду. Много ему не сказали, но по тому как поручик Неволин проверил его наган и выдал целую пригоршню патронов, понял, что дело принимает серьезный оборот. К вечеру они пришли в лес, где прожили трое суток. За это время к ним присоединилось еще пять человек. Когда все были в сборе, появился проводник, представившийся Василием Новиковым. Он был местным и имел в Корзуновке свою лавку.

Василий торопливо обрисовал ситуацию: все дороги перекрыты красными, и поэтому пойдут они охотничьими тропами. Так они добрались до первой остановки близ деревни Кленовой, переночевав в брошенном после революции здании – бывшей мастерской купцов Серебряковых. Там и ждали новой команды из Екатеринбурга. Двое суток прошли в безделии. Игнатий скучал по работе, с болью рассматривал пустое здание с остатками разворованных машин и занимал себя починкой обуви. Это занятие всегда отвлекало его от тяжелых дум, успокаивало.

Наконец-то двинулись в сторону старинных Демидовских заводов в Нижних Серьгах, где была назначена встреча со связным. Василий вел группу напрямик, минуя даже лесные тропы. Шли гористой местностью, прокладывая себе путь через труднопроходимые леса, бродом переходя речки и ручьи с леденящей водой. Ночевали в пещерах. Пищу готовили на кострах. Опыт лесной жизни отца и его охотничья сноровка пригодились. Игнатий сблизился с Василием, отличавшимся от других членов группы – офицеров "голубых кровей", сильно страдающих от изнуряющих переходов. Ни много ни мало, а прошли они уже 400 километров через гористые увалы и непролазную тайгу.

Отряд вышел к склону скалистого хребта и поднялся к величественному Шунут-камню, гордо возвышавшемуся над дымкой высокогорной тайги. Солдаты, следуя за проводником, вышли на задернованные кучи древесного угля, заросшие малиной. Около них на крутом берегу лесного ручья были вырыты кельи. На звуки шагов вышла древняя старуха с черными пронизывающими глазами, одетая в черное. Неволин, приблизившись к ней, поцеловал ее маленькую, как у ребенка, руку. Затем они удалились в часовню, построенную из толстенных бревен.

Разместили солдат и офицеров в гостевой келье-избе на берегу ручья. Рано утром Игнатий пошел к краю скалы, из-под которого бил родник. С трехметровой высоты струя целительной воды падала в каменную чащу, выбитую в камне за много лет. Божественная тишина не нарушалась пением птиц. Все, что слышал Игнатий, было мелодичное звучание струи воды. Над головой Игнатия торчали пики горного хребта, протянувшегося в южном направлении на десятки километров, и кружили в дневном полете соколы-балабаны. Передышка продолжалась двое суток: необходимо было  набраться сил для последнего броска на Екатеринбург. Там, разбившись по двое и по трое, минуя заставы и посты, группа просочилась на конспиративные квартиры.

Ситуация для красных была предельно напряженной: Колчак пытался захватить Екатеринбург, а белочехи подтягивались к городу со стороны Кыштыма. Город, издревле славившийся своими мастерами камнерезами, чугунным литьем и драгоценными самородками, неожиданно приобрел мировую известность: революционное правительство превратило Ипатьевский дом напротив церкви Воскресения в место заключения последнего царя России. Николай II, выводимый на прогулки во двор дома, в задумчивости смотрел на золоченые купола храма – единственное, что он мог видеть за высоким забором в сумерках вечера.

Охрана царской семьи, перевезенной в Екатеринбург из Тобольска, к середине июля 1918 года была усилена – кольцо белых, жаждущих освободить царскую семью, сжималось вокруг города. По тайному приказу в городе сосредоточивались силы, способные поднять мятеж в тылу красных и освободить Николая II. Офицеры капитана Ростовцева и есаула Мамкина были схвачены конным отрядом Павла Ермакова, другие группы, включая и группу с моим отцом, ждали приказа к нападению на Ипатьевский дом.

Игнатий случайно узнал от хозяина дома, где они остановились, о ситуации в городе. В Екатеринбурге он до этого бывал и город знал. Поэтому узнав, что царская семья заперта в доме Ипатьева под строжайшим секретом и усиленной охраной, немедленно мысленно увидел этот каменный дом, построенный на склоне Вознесенской горки. По одну сторону дома раскинулась река Исеть, а по другую устремлялась в небеса красивая церковь, где Игнатий как-то выстоял вечерю. Слева от Вознесенской горки красовался дворец хвастливого купца Харитонова, пострадавшего от собственного чванства и гордыни. Задумав однажды покрыть крышу своего дома и домашней часовни чистым золотом, он навлек на себя и на свою семью гнев царя [7].

Пути Господа неисповедимы. Много лет спустя после этой июльской ночи Харитоновский Дворец станет Дворцом пионеров и школьников [8], где я дослужился до директорского поста. Мои дочери Ирина и Лида – внучки Игнатия – проведут в стенах этого дворца свое детство, любуясь своими отражениями в старинных зеркалах и представляя себя принцессами, будут гулять по аллеям его английского парка с прудом и лебедями. Лидушка, не зная еще истории Ипатьевского дома, но слыша кусочки разговоров здесь и там, не могла перебороть любопытства и часто перебегала дорогу, чтобы поиграть около Ипатьевского дома, не зная еще, какая немыслимая трагедия случилась всего в нескольких шагах от нее около пятидесяти лет назад. Лидушка была страшной сластеной и любила это место по двум причинам: таинственность дома, о котором никто не говорил вслух, и это притягивало ее, как магнит, и карамельный запах, доносящийся к Ипатьевскому дому от кондитерской фабрики по другую сторону дороги всего в одном квартале от бывшего Харитоновского дворца. Несколько лет позднее, узнав о расстреле царской семьи, она перестала приходить к этому дому раз и навсегда – став старше, она предпочла жить со сладким воспоминанием о своих приключениях и маленьких открытиях вокруг дома Ипатьева. Ну, а потом дом был взорван по приказу Ельцина [9].

Игнатий сопоставил обрывки разговоров офицеров с тем, что он услышал от хозяина и почти промолвил: "Матерь Божия! Да мы же тут царя батюшку выручать идем". Игнатия отправили в город с разведкой. Не отличаясь ничем от других крестьян, он отправился на Сенную площадь. Несмотря на приближающийся фронт, торговля, а точнее обмен, шли своим ходом: денег у народа не было, голод становился реальной угрозой, и народ в панике обменивал вещи на еду и спички. Здесь же толкались тучи бездомных и калек в поисках хлеба. От них-то отец и узнал, что чекисты проводят облавы каждый день и каждую ночь, а из купленной тут же у разносчика газеты прочитал о приближающемся открытом суде над царем. Никто не мог предположить, что произойдет в Екатеринбурге всего через несколько дней.

12 июля 1918 года в здании Волжско-Камского банка начал заседание Уральский Совет. Белобородов взял слово как председатель совета. На повестке дня был расстрел семьи Романовых. Голосование прошло единогласно, и приговор был подписан Белобородовым, Голощекиным, Дидковским [10] и Толмачевым. Я часто думаю об этих людях, историей судьбы выбранных казнить самого царя. Меня не так удивляет убийство императора – Россия и до этого знала заговоры и нападения на членов царствующей фамилии, – как зверская жестокость и мракобесие, которые сопровождали эту расправу. Комендантом дома Ипатьевых, переименованного в Дом особого назначения, был Яков Юровский, которому и поручили расстрел.

Юровский был выходцем из еврейской семьи. Приехав в Екатеринбург по заданию партии в 1912 году с семьей, он выдавал себя за часового мастера, активно работая в подполье. Он и Яков Свердлов стали "товарищами по партии", ее жестокими исполнителями, убившими тысячи невинных. Как эти два еврея стали во главе чудовищного убийства, остается для меня загадкой.

Много желающих было позже побравировать этим убийством: Петр Ермаков с пафосом описывал события той страшной ночи на праздновании 30-летия Октябрьской революции:

- Мне выпало большое счастье произвести последний пролетарский и советский суд над человеческим тираном – коронованным самодержцем, который во время своего царствования судил, вешал и расстрелял тысячи человек. Я с честью выполнил перед народом и страной свой долг, принял участие в расстреле всей царствующей семьи 16 июля 1918 года.

Но уж если на то пошло, то Ермаков хотя бы действительно принимал участие в этом массовом убийстве. Лида же вспоминала, как в их школу пришла 75-80-летняя женщина-ветеран с маузером, чтобы поделиться своими патриотическими воспоминаниями об убийстве царя и продемонстрировать оружие убийства. Женщин, насколько всем известно, среди убийц не было ни одной. Но в герои хотелось многим.

Игнатий узнал о страшной кончине царя, его детей и жены позже. Он продолжал искать людей, приметы которых ему описал поручик Неволин. Несколько раз он даже прошел мимо дома Ипатьева и не мог не отметить опытным взглядом типы пулеметов и усиленную охрану. Дом был окружен плотным забором из напиленного теса, и близко к нему никого не подпускали. На Сенной площади утром к Игнатию подошел незнакомец, одетый, как многие горожане, и, назвав пароль, передал отцу записку.

- Передай человеку, пославшему тебя! - сказал он, незаметно сунул в руку Игнатия тонкую папироску и исчез в толпе. Вечером Неволин отправил отца в Арамиль. - Поедешь с тем же человеком, который передал тебе записку, приказал он, а потом добавил: "Зовут его Николай Иванович! Все остальное он расскажет сам".

15 июля Игнатий был на площади и нашел попутчика быстро – тот торговал остатками муки. Приехали в Арамиль засветло. Дом Николая Ивановича был добротным, покрытым железной крышей. Шесть больших окон выходили на широкую улицу. Ночью к дому подъехала повозка с сеном. Под ними лежали два ящика с патронами. Вопросов отец не задавал – фронт был совсем рядом, под Кыштымом, и так все ясно. Николай Иванович вновь уехал в Екатеринбург, а через сутки примчался обратно, едва не загнав лошадь. Весть была страшной: царь казнен, а с ним его семья и слуги.

Ничего лживее не могло быть придумано – убедился я много лет позже, изучая дело по убийству царя и его семьи в архивах. В первых официальных сообщениях было объявлено лишь о расстреле царя, о семье же было сказано, что ее перевели в безопасное место. На самом же деле в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева была устроена бойня: в упор из револьверов были убиты все семь членов семьи Романовых, а с ними и четверо их приближенных: доктор Боткин, Харитонов, Трупп и Демидов. В течение нескольких дней тем жарким июлем были уничтожены 17 членов семьи Романовых в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске.

Вот как рассказывали во время заседания партийного актива Алапаевского района 6 января 1933 года об этом сами участники событий, вспоминая свое злодеяние:

- Я еще упустил из вида в отношении князей [11]. Куда их девать. Решили, давай в Алапаевск возьмем,– начал тов. Середкин, - их привезли в Алапаевск в июле, когда чехословаки стали давить, с ними покончили, чтобы не поднимать шума. В Алапаевске публика набожная, многие старушки подарки князьям приносили, поэтому мы решили сделать все втихомолку. Ребята собрались – Черепанов, Гришкин, Элькин, пошли готовить шахту. Князь Сергей Михайлович по дороге спрашивал: "Куда меня повезли?"

- Не знаю, – ответил я. – Мне велели лошадь подать.

Когда подъехали, я попросил князя с телеги встать и пройти якобы по причине взорванного моста. А когда пойдет, то и провалиться должен был в шахту – готово дело. Но на дно шахты князья не упали – там перестил был, потому они живыми все остались – псалмы пели. Тогда решили шахту взорвать. Но сыро было, и пришлось ехать за бомбами. Помню, из Екатеринбурга приезжает особый уполномоченный – "где князья?!"

- В шахте – где же еще?

Мне говорят:

- Да, что же вы молчали?

- А мы думали, за самоуправство нас привлекут.

25 июля 1918 года красные оставили Екатеринбург и с боями отступали вдоль железных дорог на Кунгур и Красноуфимск. И надо же было так случиться, что Байкальский полк был выдвинут на Красноуфимск. Игнатию пришлось сражаться в том же полку и в тех же местах, где совсем недавно он воевал во время крестьянского восстания. Однако и отличие было огромным. В белой армии в период наступления были введены строгие порядки, чинопочитание. Здесь же фронтовикам-ветеранам было тяжело – не было строгой дисциплины, но еще хуже было смятение: само понятие врага радикально изменилось. Дружба, взаимовыручка, рожденные во время войны против германцев, переродились в смертельную ненависть брата против брата, отца против сына, сына против отца. Весной и осенью 1918 года белые армии пополнялись за счет вооруженных формирований повстанческого крестьянского движения. Так, после взятия 25 декабря 1918 года города Перми генералом Пепеляевым, сразу в его армию влилось более 40 тысяч крестьян-партизан, выступивших против советской власти, объявившей политику "военного коммунизма". По существу в 1918 году против советской власти началась Крестьянская гражданская война, которая замалчивалась советскими историками. Прикамское восстание имело особую роль. Наряду с крестьянами восстали города Ижевск, Воткинск. Судьба новой власти висела на волоске.

Игнатий вдруг увидел падающие фигуры слева и справа, впереди и позади него, цепи наступающих словно споткнулись обо что-то невидимое на момент  - и покатились назад, бросая убитых. Повстанцы в высокой траве кинулись врассыпную. Опытный Игнатий, напротив, бросился ничком в траву – это-то его и спасло. А ночью, крадучись, направился в сторону родной деревни. Что-то подсказывало ему, что появляться в деревне было бы неосторожно, но голод сыграл с отцом злую шутку: его схватили, как и пятерых других из Соколья, а наутро вывели на площадь перед волостной управой.

Здесь уже было много народу. Трое мужиков вершили самосуд.

– Красные шпионы?! – заорал один. На их ответ, что они ополченцы, а не шпионы, собравшаяся толпа еще больше загудела. Раздались крики:

- Если ополченцы, то почему не на фронте? Почему не под Красноуфимском, где наши мужики головы кладут? Дезертиры!

- Что с ними рассуждать? Бей их! – завопил рыжий верзила и хрястнул толстенной палкой самого старшего из задержанных – фронтовика Балдина Ивана Степановича. Его примеру последовали остальные, прихватившие с собой жерди и толстенные поленья. Но неожиданно остановились. На площадь въехала странная процессия. На телегах везли пленных большевиков, раненных и связанных по рукам и ногам, избитых в кровь. Возглавлял колонну всадник в офицерской форме, но без погон.

- Поручик Неволин! – узнал его Игнатий. Неволин, похоже, Игнатия тоже узнал, но вида не подал, дав команду дезертиров связать и отправить в Ачит, в штаб восстания.

Конвоиры схватили сопротивлявшегося красноармейца и поволокли его в толпу. Ополченцы воткнули пики несчастному сначала в спину, а затем в грудь. Он упал на колени, пытаясь что-то крикнуть, но толпа набросилась на него, топча его ногами. Вывели другого – он был в красной рубахе без пояса. Белизну его побелевшего лица оттесняла смолистая борода. Когда его завели в круг, раздался душераздирающий вопль:

- Стойте! Я его сам убью! Брат это мой! Родной брат! – с этим криком в круг выскочил мужик в годах и ударил арестованного поленом по голове и бил до тех пор, пока она не превратилась в кровавое месиво. Перед Игнатием до конца жизни перед глазами стояла эта братоубийственная картина. Ночью он вскакивал, молясь за прощение убийц, прося у Бога загробного блага для убиенных. Себя клял за свою беспомощность. Камень ответственности лег на сердце. Правда, его утешало то, что после кровавой расправы  штабс-капитан повернулся в их сторону и зло бросил:

- Молите Бога, что с вами не сделали то же самое, беглецы, твою мать! Марш на фронт! Очевидно, поручик Неволин при докладе нашел смягчающие обстоятельства.

Ошибкой Колчака и его генералов было то, что они боялись принять в регулярную белую армию партизанские части народоармейцев. Повсеместное недоверие к повстанцам-народоармейцам было крупной ошибкой. Повстанцы влились в ряды Сибирской армии и вскоре под командованием генерала Вержбницкого выбили красных в считанные дни из многих населенных пунктов, устанавливая везде народную власть. Это испугало Колчака, и он распустил народоармейцев по домам. Этим воспользовались командармы Красной армии и остановили наступление белых на Москву. Началась дикая расправа над восставшими. Приказы Троцкого гласили: "Населенные пункты восставших стереть с лица земли! Пленных не брать, жителей не щадить!" В результате красного террора, который можно назвать красным геноцидом, погибло более 700 тысяч повстанцев и членов их семей.

А до того, при освобождении Красноуфимска от красных, завязалась рукопашная в траншеях и улицах города, и в тот самый момент, когда на Мизюровской улице взорвались склады с винными бочками и горючим, солдаты, особенно местные, выскочили их цепей наступления и бросились к складу. Они разбивали уцелевшие бочки в каком-то одичавшем отчаянии и пили чистый спирт, забыв о войне, бушевавшей всего в нескольких шагах. А к ним уже бежали местные горожане в жажде дармовой выпивки. Так и остались они лежать на мостовой, залитые спиртом и кровью. Белые и красные залегли в цепях и изредка продолжали огрызаться пулеметными очередями. Где красные, где белые, Игнатий уже не знал – контуженный, он очнулся в большой избе, переоборудованной в госпиталь. Контузия сама по себе не была тяжелой, но дала осложнения, что привело к полному комиссованию отца. Так и вернулся он домой, к радости своей молодой жены, готовой ухаживать за своим мужем день и ночь, только бы он был дома, только бы видеть его живым.

Пронесся слух об отступлении белых по всему фронту. Игнатий сначала усомнился, а потом, увидев через два дня множество нагруженных повозок, с трудом двигающихся на восток, понял, что надо принимать какие-то решения. Слабый, совсем еще не поправившийся, он с женой отправился в Соколье навестить своих родственников. Его крестный Иван Афанасьевич, увидев Игнатия, встревожился:

- Ты что, Игоньша, все еще не уехал? Ведь тебя расстреляют в первую очередь! Оказывается, он уже подготовился к отъезду, и вместе с ним к отступлению приготовились еще шесть семей. Встревоженные Игнатий с Ниной услышали от других родственников о зверствах красных, расстрелах всех, кто служил в белой армии. Семья Истоминых не могла заснуть несколько ночей: отступать или оставаться...?

Решили, что в такой ситуации для Игнатия было опасно оставаться дома, но и в дорогу трогаться было рано. Решили спрятать Игнатия в тайном месте, в лесу. В густом ельнике, под раскидистыми вековыми деревьями, сделали лаз, а от него - подземный проход в небольшую землянку. Пищу, крадучись, приносила ранним утром Нина. Через несколько дней она пришла раньше условленного срока и с тревогой сообщила, что в деревню пришла конная часть красных и что в их доме остановилось не менее 10 красноармейцев. Вели они себя пока достойно – никаких расстрелов и вымогательства с их стороны не наблюдалось.

Игнатий воспрянул духом и решил выйти из тайника, чтобы вернуться в деревню, как непредвиденный случай оборвал его планы. Случилось это под вечер, когда сумерки стали окутывать лес. Сначала он услышал звук топота копыт, а потом вдруг пронзительный женский крик. Так кричать могла только Нина. Игнатий схватил топор и, выскочив из лаза, кинулся к опушке леса. Тут-то он и увидел, как молодой красноармеец вырывает повод из рук его жены, пытаясь повалить ее на землю. Наконец, Нина вырвалась и с криком побежала к тайнику. Похотливый солдатик не отставал. Игнатий бросился ему наперерез и на бегу ударил его обухом топора по голове. Тот молча рухнул навзничь, широко раскинув руки.

- Неужели я убил человека? – Испугался Игнатий и, упав на колени, приложил ухо к груди поверженного. Сердце билось, а тут и стон послышался. Но все же, что делать? Решили мои родители доставить красноармейца в деревню – не могли они взять греха на душу.

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Орден Святого Георгия имел четыре степени. Для сравнения орденом святого Андрея были награждены более 1000 военачальников в то время как орденом Святого Георгия 1 степени были награждены всего 25 военачальников за всю историю России, Александр Суворов и Адмирал Михаил Кутузов были удостоены этой чести. В середине 19 века Орден Святого Георгия был разделен на четыре категории: ордена 1 и 2 категории делались из золота и выдавались только генералам и адмиралам, а ордена 3 и 4 категории были сделаны из серебра и выдавались только за особые военные заслуги. Орденами Святого Георгия награждались военные за особенные заслуги во времена Наполеоновской войны 1812 года, во время освобождения Севастополя в Крымской войне 1853-1856 гг., при освобождении Шипки в Русско-Турецкой войне 1877-1878 гг. и позднее за особые заслуги во время Первой Мировой войны.

[2] На смену выбывшим из строя и погибшим прибыло пополнение старшего возраста: многим было за сорок. Молодые солдаты роптали глядя на пожилых бородатых новобранцев, медленных на подъем.

[3] В.И. Ленин. Соч. Т. 29. стр. 404-408

[4] Через 80 лет мы узнали, что у одного из "вождей Октябрьского переворота" Якова Свердлова после его смерти остался сейф, который удалось вскрыть лишь в 1936 году. В результате были обнаружено, что "борец за справедливость" утаил

- золотые монеты царской чеканки на сумму 108 525 рублей (в ценах 1935 года);

- золотые изделия с драгоценными камнями – 705 предметов;

- 7 чистых бланков паспортов и столько же заполненных на имя родственников Свердлова, а также княгини Барятинской и ряда других знатных персон (Аргументы и Факты No. 33, август 1996)

[5] Нину дома звали Миной. В паспорте же позднее мать была записана как Нина.

[6] Николай Гоголь – русский писатель, автор известных комедий "Ревизор"***

[7] Даты, краткое описание.

[8] Дворец пионеров - явление неизвестное для иностранцев. Это своего рода детский и юношеский культурный центр для детей, предоставляющий им возможность заниматься в театре, музыкальных и танцевальных студиях. Многие знамениты актеры и спортсмены выросли в стенах этого центра.

[9] Постановление ЦК КПСС "О Сносе Особняка Ипатьева в г. Свердловске. No. 2004-А от 26 июля 1975 года.

[10] Дидковский вскоре стал первым ректором Уральского Государственного Университета, где я преподавал до выхода на пенсию.

[11] В шахте под Алапаевском погибло 6 членов царской семьи, а всего 17 человек. Сначала прах царственной новомученицы и ее келейницы Варвары были погребены в Иерусалиме в 1921 г., а 25 июля 2004 г. Прах Елизаветы Федоровны был перевезен в Москву – как символ единения РПЦ и зарубежной церкви.

Продолжение следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования