Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.С. Померанц. Дороги духа и зигзаги истории. Часть 5. Чеченский узел. После Беслана. Богословско-политическое в диалоге с исламом. [религия и культура]


Чеченский узел

Через полгода после начала второй чеченской войны я прочел статью одного из своих собеседников. Ю. писал, что во время первой войны стоял за независимость Чечни; но с тех пор к национально-освободительному движению прибавился мусульманский экстремизм и бандитизм. Против такого сочетания Россия вправе защищать свою естественную границу по Большому Кавказскому хребту. Я позвонил и спросил, знает ли Ю., как выглядит новая война. Оказалось, что он опирается только на официальную информацию. Я послал бандеролью правозащитную газету с большим перечнем фактов. Через месяц позвонил еще раз. Теперь оценка Ю. изменилась: "Происходит общая деградация человека, – сказал он. – И у них, и у нас". При следующем разговоре я сформулировал новый вопрос: чему способствует война? Преодолению деградации или углублению? Ю. ответил, что, по-видимому, невозможно избежать независимости Чечни. Но не сейчас! Сейчас нет государства, с которым можно вести переговоры. Этот обмен репликами – нечто вроде предисловия к моим размышлениям. Я предлагаю сперва вынести за скобки все, что наслоилось на восстание Чечни, и обернуться к Испании. Там нет ислама, нет бандитизма. Но есть два народа, добивавшихся независимости: баски и каталонцы. Каталонцы согласились на очень широкую, очень выгодную автономию; ястребов среди них оказалось мало. Среди басков до сих пор действует ЭТА и рвутся бомбы.

Теперь вернемся на Северный Кавказ. Чеченцы и ингуши – близкие родственники, ветви одного вайнахского народа. До Горбачёва жили вместе. Вместе участвовали в большой кавказской войне XIX в., вместе вынесли ссылку, вместе прожили весь период секуляризации и возвращаются к исламу. Но ингуши остались в России, чеченцы восстали. Что тут решило? Традиция восстания 1938–1942 гг.? Немногие знают, что горная Чечня в одиночестве поднялась против Большого террора. В начале 1942 г. Берия собрал в Грозном партийный актив и пригрозил весь народ сослать, если коммунисты Чечено-Ингушской АССР не сумеют убедить горцев прекратить борьбу. Борьба продолжалась. В 1942 г. на Кавказ пришли немцы. Горцы предложили им союз, немцы отмахнулись от кучки абреков. Но намерение союза с немцами у них было, и это припомнилось им. Хотя ссылка, – подчеркиваю, – была задумана еще до прихода вермахта (1). Другого способа покончить с восстанием режим Сталина не нашел. У меня нет данных, какую роль в этом восстании играли ингуши. Судя по нынешней административной карте, Ингушетия только очень узкой полосой заходит в высокие горы. В Чечне горные районы занимают гораздо больше места. И там же – в горной Чечне – последняя столица Шамиля, Ведено. Возможно, какую-то роль в решении восстать играл призрак державы великого аварца. Разница между горными и равнинными чеченцами не раз давала себя знать. Я думаю, что она похожа на различие между хайлендерами и лоулендерами в Шотландии XVIII в. Хайлендеры восставали, пытаясь вернуть трон своим родным Стюартам, лоулендеры (потерявшие клановую организацию) занимались бизнесом и богатели. Можно предположить, что в Ингушетии победил дух лоулендеров, в Чечне – романтика гор. Равнинные чеченцы были захвачены общим порывом. Произошел сдвиг назад, к клановой солидарности, к клановому безумству храбрых, так ярко блеснувшему в 1938 г., – и клановой привычке к набегам, захвату заложников и т.п. активности; нормы родового общества, его добродетели и пороки примерно сходны и в кланах, и в тейпах.

Как только Дудаев объявил независимость, началась анархия. Многие чеченцы праздновали победу примерно так же, как русские солдаты и офицеры в Германии, с некоторыми национальными особенностями: в Германии не убивали женщин, которых насиловали; в Чечне, кажется, не было коллективных изнасилований с втыканием во влагалище бутылки донышком вверх (с одной из потерпевших я беседовал и до сих пор помню чувство стыда, мешавшееся с радостью победы). Но русский праздник дикой воли быстрее кончился. Сказалась и отходчивость характера, и военная дисциплина припомнилась. Запоздалые выходки пресекались. За немку давали пять лет, за чешку – десять. Дудаев тоже боролся с анархией, но с народом труднее справиться, чем с армией. К тому же с народом, для которого кровная месть – закон. Были казнены несколько разбойников и головы их выставлены на шестах. Это не помогло, вялотекущий погром продолжался. Мне называли цифру в 200 тысяч беженцев. Называлась (позже) и цифра в 500 тысяч.

Ислам здесь ни при чем. Ислам – порядок, который может не всем нравиться, но порядок. Под покровом ислама возродился скорее доисламский пласт бытия. Он не очень далеко лежал. Чеченцы – сравнительно недавние мусульмане. Не ислам вел их к восстаниям. Ислам только давал высшее оправдание защите своих догосударственных порядков. Традиции государственного порядка, не навязанного извне, в Чечне не было. Период анархии был неизбежен. Он стал предлогом к первой, ельцинской, войне.

Когда война кончилась, снова выплыли различия между хайлендерами и лоулендерами. Большинство народа в 1996 г. хотело прочного мира и проголосовало за Масхадова, в котором видели человека, способного к переговорам и соглашениям. Хайлендеры, сохранившие в руках оружие, не имели уважения к избирательным бюллетеням. Они поддерживали Басаева.

В борьбе за власть ислам стал внутриполитическим козырем. Басаев отпустил бороду. Масхадов тоже перестал бриться. За ним стоял парламент. Басаев собрал шуру. Масхадов был президент, Басаев нацелился стать эмиром. Это соперничество кончилось вторжением в Дагестан. Русское общественное мнение, сперва довольно вялое, было оскорблено. Бандитские вылазки вызывали негодование, но войны мало кто хотел. Рейд Басаева изменил положение. На волне национальной обиды Путин получил подавляющее большинство. План "санитарного кордона" был отброшен, армейское командование, жаждавшее реванша, взяло верх.

Ужасы второй войны очень медленно просачивались в Россию. И очень медленно менялось общественное сознание, болезненно задетое угрозой полного распада страны, унижением на Балканах и всеми другими унижениями во внешней политике. Чечне мстили сразу за всё и все. А потом месть рождала месть, и нынешний мир – только перемирие.

Есть народы, которые не может поглотить никакая глобализация: ни древнейшая, грубо имперская, ни средневековая, опирающаяся на единую веру, ни глобализация Нового времени, колониально-торговая, ни нынешняя, электронно-финансовая. Сопротивление глобализации так же старо, как сама глобализация. Когда опорой империи стало христианство, древние народы, не желавшие раствориться в православном византийском мире, сохранили себя как ереси. Копты и армяне стали монофизитами, ассирийцы – несторианами, финикийцы (нынешние ливанские христиане) – монофелитами. В мире ислама Иран восстановил свою независимость под знаком шийи, буквально – партии, первоначально – партии сторонников наследственного халифата Алидов, потомков племянника Мохаммеда Али. А если копнуть поглубже, то не сказалось ли сопротивление имперской глобализации в пафосе еврейских пророков, бичевавших вавилонскую блудницу? А потом это консервативное движение подготовило революцию вселенского монотеизма, оказавшегося решающей силой на следующем этапе глобализации и бичом упрямцев, верных Ветхому Завету. История, как заметил еще Гегель, полна иронии, и разгадать, что в ней прогресс и что реакция, что добро и что зло, – не просто.

Сегодня культурные миры, основанные на едином Священном Писании, едином языке Писания и едином шрифте (помимо Запада их еще три: Дальний Восток, Индия, ислам) оказались в роли племен, сопротивлявшихся древним империям. Ислам активнее других сопротивляется новой, постхристианской, электронной глобализации. Не будем считать это сопротивление бессмысленным и обреченным. Оно может повлиять на форму глобализации, забраковав американский вариант и подтолкнув искать другой (2).

Во всяком случае, чеченцам ислам дал ощущение вселенской идеи, вселенской значительности их борьбы. Курдам, восставшим против своих единоверцев турок, ислам не мог помочь, и они схватились за марксизм-ленинизм-сталинизм. Тут не грубый расчет на подачки от стран ислама или от Советского Союза – вернее, не только расчет. Мы живем в мире глобальных идей и глобальных процессов, и даже этнические противники глобализации нуждаются в знаке великой идеи на своем знамени.

Мировая религия не раз служила национальным целям. И не всегда ясно, кто кого использует: национальное чувство – религию или религия – национальное чувство?

Джеймс Биллингтон, директор Библиотеки конгресса, не так давно процитировал старое изречение: тот, кто не прислушивается к чужим молитвам, рискует услышать их как боевой клич. От нас самих зависит, долго ли мы будем слышать "Аллах акбар" на поле битвы. Само по себе мусульманское обращение к Богу не более воинственно, чем "Господи помилуй".

После всего, что совершилось, нужны десятки лет борьбы с ястребами (и в России, и в Чечне), десятки лет освобождения от ненависти и страха. Чеченский узел нельзя разрубить, его надо долго, терпеливо развязывать, согласие прекратить военные действия – только первый шаг к миру. Мир наступит, когда новые поколения перечеркнут старые счеты. А пока – не обойтись без стражи на границах (как их ни называй – государственными или административными). До тех пор, пока призыв к кровной мести не перекипит в чеченском котле и трезвость лоулендеров не возьмет верх над романтикой лихих набегов. До тех пор, пока повышенная активность чеченцев не найдет себе мирное поле деятельности. Новый тип чеченца уже складывается (особенно в диаспоре). Не надо ему мешать заниматься бизнесом и найти новое приложение своей энергии.

После Беслана

Чеченский тупик – наглядно зримая часть нашего русского тупика – и мирового тупика, где вырос глобальный террор. Я писал об этом в журнале "Искусство кино", 2003, №№ 7, 8, 9. Но размах зла в Беслане вышел за все предвидимое. Он говорит о каком-то перерождении человеческой природы. Что там было заранее продумано – и кем продумано? (3) Что творилось в истерике, может быть, в наркотическом дурмане? Многое непонятно. Но есть общее условие всего случившегося: состояние войны в Чечне. И здесь многое поддается анализу. Существует мировой опыт: национальные движения, разбитые в открытом бою, но не сломленные, переходят к террору. Таков опыт Алжира, опыт Палестины. Почему он не был учтен? Почему надо было буквально повторить его, чтобы понять: грабли, на которые вы наступили, бьют по лбу?

Пока идет классическая война и у восставших есть расчет повторить опыт Вьетнама – измотать противника и заставить его уйти, – террора нигде не было или почти не было. Единичные покушения не в счет: это норма любой партизанщины. Террор начался в Алжире после отступления алжирских партизан в Тунис, в Палестине – после трех проигранных арабами войн, в России – после "антитеррористического" похода и установления контроля федералов надо всей территорией Чечни. Прекращены были разбойничьи набеги на Ставрополье, и нависла угроза над всей Россией.

В конце ельцинской войны был рейд Басаева в Буденновск, – но это скорее демонстрация возможности террора, угроза террора, еще без отчаяния, без озверения, без шахидизма, без вопля: "Мы не люди, мы террористы". Буденновск был одним из толчков кончать войну, но не последним. Последним ударом была проведенная Масхадовым переброска боевиков в тыл федеральных войск и захват Грозного. После этого аналога событий в Индокитае начались переговоры. Мировой опыт показал и две возможности выхода из тупика. Первый – решение Де Голля отказаться от трех французских департаментов, расположенных в Африке, с населением в миллион французов. Уход был в глазах великого патриота меньшим злом, чем сохранение территории ценой вырождения французской армии и пыток захваченных в плен террористов. Франция от этого не распалась и не потеряла своего статуса великой европейской державы.

Вторая возможность досталась Израилю. Ему некуда было уходить. Оставалось вести переговоры, не переставая огрызаться, постоянно совершенствуя антитеррористическую защиту. Что до переговоров, то у Израиля та же трудность, которая сегодня стоит перед Россией: не все террористы подчиняются законно избранному президенту и заведомо никому не подчиняются глобальные террористические организации. Я опасаюсь, что и в случае соглашения со всеми удельными князьями Чечни – аль-Каида найдет помощников среди молодых мстителей (за убитого отца, за изнасилованную сестру и т.п.).

Действия Де Голля оказались благотворными для Франции, а действия израильской администрации, по крайней мере, дали возможность Израилю существовать в море ненависти, окружившем эту маленькую страну. Но ни один пример не может быть полностью перенесен в другую обстановку, с другими действующими силами. Что же собой представляет обстановка на Кавказе?

Начнем с того, что вторая кавказская война началась не в 1994 г., а в 1938-м. Горная Чечня восстала против сталинского Большого террора. Вся страна тогда дрожала от страха. Снимаю шапку перед безумством храбрых. Но с этого начались и завоевательные планы храбрецов. Я прочел о них в мемуарах Авторханова (в прошлом – ученика Бухарина и красного профессора, а в будущем – автора замечательной книги "Технология власти"). Когда Берия пригрозил чеченцам, что их всех сошлют, если они не убедят своих соплеменников сложить оружие, то решено было сперва напугать Авторханова, и его поставили в шеренгу на расстрел, а затем выхватили из нее и послали к Исраилову, руководителю восстания, – заразить его своим страхом и морально сломить. Авторханов давно был в тайных отношениях с Исраиловым и сразу же перешел на его сторону. Когда на Кавказе появились немцы, Исраилов послал к ним Авторханова с предложением союза против общего врага – Сталина. Подробности можно прочесть в журнале "Октябрь", 1992, № 10. В конце мемуаров Авторханова – мое послесловие, написанное по просьбе редакции. Широкая публика мемуаров не заметила. Не до того было в 1992 г.

Вторым актом трагедии была поголовная ссылка чеченцев и ингушей (из которых вряд ли один из десяти или ста тысяч знал о плане Исраилова). Как все это делалось, как из вагонов доносились детские крики "хи! хи! хи!" (воды!), описано у Анатолия Приставкина в повести "Ночевала тучка золотая".

Третий акт – бездействие московского руководства, когда погромщики три дня резали, насиловали и жгли на кострах армян в Сумгаите. По-видимому, Горбачёв с Лигачёвым не могли договориться, что делать. Имперская власть, допуская погром, лишает смысла свое существование и дает знак храбрецам: кто смел, тот два съел. Чечня начинает готовиться к независимости. Ингуши отказались принять участие в игре. Им показалось выгоднее оставаться в России. По-видимому, за этим стояло "Ингушзолото", успешно конкурировавшее с государством в торге со старателями. Мне бросилась в глаза аналогия с Шотландией XVIII в.: хайлендеры восставали, лоулендеры торговали (см. с. 197).

Четвертый акт: независимость провозглашена. Руцкой объявляет чрезвычайное положение, Ельцин это решение отменяет. Он занят борьбой со своими противниками в Москве. Только в 1993 г., после усмирения Верховного Совета, начались беспомощные попытки свергнуть Дудаева, опираясь на чеченскую оппозицию. Между тем, в Чечне шел вялотекущий погром. Дудаев был бессилен остановить его. До 250 тысяч русского и русскоязычного населения бежит из Чечни. Абдулатипов считал, что Дудаев все же остается властью, с которой можно вести переговоры. Грачев убеждал Ельцина, что возьмет Грозный силами двух батальонов.

Пятый акт: Ельцинская война, чеченцы ведут ее с оглядкой на русское общественное мнение и выигрывают в СМИ и на поле боя. Русская совесть не выдерживает кровавых жертв среди мирного населения. Назывались цифры в 100 тысяч погибших при штурме Грозного. Шестой акт: Обе стороны дурно используют передышку. Русские власти ничего не сделали, чтобы вызвать к себе уважение. Чеченцы не смогли установить единую власть. Равнина проголосовала за Масхадова (4) – символ переговоров, символ мира, – но у Масхадова не было своей боевой дружины, а у Басаева она была. Он создал ее еще в Абхазии, когда иррегулярные русские и северокавказские части в едином союзе помогали Арзинбе. Батальон Басаева был грозой грузинской армии.

В обстановке анархии возрождается древний промысел горцев: захват заложников с требованием выкупа. Басаев пытается утвердить себя как эмира, если завоюет Дагестан. Дагестанцы его не поддержали, но мир был сорван.

Седьмой акт: можно было просто прогнать Басаева, можно было ликвидировать его, как это делали израильские спецслужбы. Москва предпочла большую войну. Потери от террора шахидов быстро превысили потери от бандитских набегов на Ставрополье. Еще до Беслана погибли более 900 человек. Это можно было предвидеть, исходя из опыта Алжира и Палестины, но почему-то не было принято в расчет. Постепенно в игру стали входить силы глобального террора; вряд ли они отступят. Процесс Буданова показал, что чеченцам нельзя рассчитывать на российский суд (5). Процесс Ходорковского показал, что даже олигарх бессилен перед президентом. На что же рассчитывать чеченцу? Что может удержать его от традиций кровной мести? Допустим, что начались переговоры и установлен какой-то переходный режим. Можно ли, даже за много лет, при самой разумной политике, приучить всех чеченцев, в том числе горных, жить в российской автономии? После всего, что было? И нужно ли России восстановление ленинско-сталинской системы союзных и автономных республик, автономных областей и округов? Она хорошо смотрелась на фоне колониальной Индии, полуколониального Китая и т.п. Но в 70-е годы система, установленная в 1922 г., смотрелась как мамонт, вылезший из вечной мерзлоты. В изменившемся мире колониализм сменился неоколониализмом. Французы назвали его "присутствием". В Африке южнее Сахары "присутствие" (в экономике и культуре) в общем удалось, в странах Магриба столкнулось с активизацией ислама и оказалось менее эффективным. Мне кажется, выстраивая заново систему отношений на Северном Кавказе, надо учитывать и этот опыт, и опыт Швейцарской федерации, единой, несмотря на трения между французскими и немецкими кантонами, и опыт национально-культурной автономии в Австро-Венгрии (при интеграции диаспор).

Советской модели 1922 года давно нет. То, что осталось от нее, лишено внутренней логики. Сталин, стремясь замаскировать Большой террор показным ростом демократии, сделал несколько демагогических жестов: превратил автономные республики Киргизию и Казахстан в союзные и распустил Закавказский Союз Федеративных Советских Республик, пожаловав Азербайджану, Армении и Грузии статус союзных республик (результатом был рост национальных споров). Карельскую автономную республику преобразовали в Карело-Финскую Союзную Республику, а затем вернули в автономное состояние. В заключение, Хрущёв, продолжая политику русификации Украины, подарил ей (не спрашивая населения) полуостров Крым. С тем же успехом можно было бы подарить Чечню Грузии или сделать Чечню союзной республикой. Чем она хуже мимолетной Карело-Финской державы? Не состоялась держава из-за отчаянного сопротивления финнов. Чеченцы тоже сопротивляются и будут сопротивляться. Террор – продолжение полевой войны. Нет никаких моральных препятствий для заключения мира. Два бывших террориста, Менахем Бегин и Ясир Арафат, получили Нобелевские премии мира за соглашение, давшее некоторую паузу в многолетней войне.

Что мешает последовать этому прецеденту? Запах взрывов в метро? Но убийство бомбами, сброшенными с самолетов, нельзя считать более достойным делом, чем действия шахидов. За обе войны, ельцинскую и путинскую, было убито 200–250 тысяч жителей Чечни, в том числе 30–35 тысяч детей. Бросать бомбы морально легче, чем убивать человека вплотную, но с точки зрения убиваемых разницы нет. На большой войне тоже были разные способы уничтожения противника и рукопашный бой не похож на стрельбу тяжелой артиллерии. Запомнились стихи Юлии Друниной:

Я сотни раз видала рукопашную,
Раз наяву и сотни раз во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

В рукопашном бою люди зверели. Или седели, как один мой знакомый. Такова война. Виновники не солдаты. Виновны архитекторы войны. И война не прекратится, пока и русские, и чеченцы не начнут бороться со своими ястребами. Нужен переходный период, период постепенного освобождения от ложных идей, ложной политики и ложных чувств. Дело спецслужб – защищать нас от действий "отморозков". Дело учителей, писателей, публицистов защищать наши души от взрывов ярости.

На мой взгляд, превращение Чечни в великую державу (как задумано было Исраиловым) – такой же фантом, как "восстановление конституционного порядка". Однако идеи нельзя "нейтрализовать" силами спецслужб. Идеи можно только уравновесить другими идеями и другими действиями, дать выход энергии народа на поле мирной экономической конкуренции, как это удалось сделать с японской агрессивностью. А "нейтрализация" местных лидеров полностью отдаст руководство чеченским сопротивлением в руки аль-Каиде. Возможность переговоров будет отброшена на десятки лет. Все эти годы территория России будет полигоном глобального террора. Защитить тысячи российских Бесланов можно только в воображении: земля наша велика и обильна, но порядка в ней не было и нет. Пример Израиля нам не впрок: израильтяне не продают взрывчатку, чтобы купить мебельный гарнитур.

Я убежденный противник общей теории Л.Н.Гумилева о решающей роли "пассионарности" этносов и рыхлости "суперэтнических" образований. Я убежден, что в подавляющем большинстве случаев мировые религии подчиняют себе племена, превращают их в носителей христианства, ислама, буддизма. Говоря языком Гумилева, мировые религии, в известный период своего развития, были "сверхпассионарны", и не было во Христе ни эллина, ни иудея. Хотя отношения между эллинами и иудеями в I в. были не лучше, чем сегодня у армян с азербайджанцами (6).

Однако есть исключения из правила, есть народы с гумилевской пассионарностью. Они не очень сильны в метафизике и принимают господствующую в регионе мировую религию, но толкуют ее по-своему. Под оболочкой мировой религии продолжает жить племенная воинственность и готовность защищать свою племенную самобытность, не страшась смерти. Их можно на время подчинить, но при первой возможности они снова достигают независимости. Это вьетнамцы, афганцы и – как показала война – чеченцы.

Вьетнамцы тысячу лет прожили под эгидой южнокитайских царств, но при слабой династии отложились и создали Ан-нам, государство нам (Вьет-нам означает "народный нам"; это современная терминология. Исторически все второе тысячелетие существовал Ан-нам). Три сильные китайские династии (монгольская, минская и маньчжурская) посылали карательные экспедиции, чтобы наказать ослушников. Вьетнамцы уходили в джунгли, ночными нападениями изматывали интервентов и заставляли уйти восвояси. Затем они помогали китайцам сохранить лицо и успокоиться. В Пекин (или в Нанкин, при Минах) посылалось посольство с примерно таким текстом: "Мы, будучи варварами и живя по законам зверей и птиц, нарушили гармонию вселенной, нападая на войско Сына Неба. Мы раскаиваемся и посылаем дары". Пекинский (или Нанкинский) двор заносил извинение в свои анналы, посылал ответные дары и больше не наступал на грабли. Против пушек вьетнамцы не устояли, но привычными методами войны в джунглях измотали сперва французов, потом американцев и заставили их убраться.

Английские колонизаторы, покорив всю Индию, дважды посылали экспедицию в Кабул. Остатки этих экспедиций вернулись, не солоно хлебавши. Третьей попытки со стороны англичан не было. Была – со стороны Леонида Ильича Брежнева. С большим количеством жертв и с тем же результатом. Причем Афганистан – страна разноплеменная, с привычной борьбой между Югом и Севером. Что их объединяет, не знаю. Что отличает горных таджиков – ядро Северного альянса – от прочих таджиков, тоже не знаю. Возможно, высота гор. И это снова напоминает отличие хайлендеров от лоулендеров и горных чеченцев от чеченцев равнины.

Опыт Шотландии говорит за то, что экономическое развитие покоряет горы, но это было в XVIII в., а в XX и XXI процесс глобализации вызывает яростное этническое сопротивление; идет укрупнение этнических и суперэтнических единиц, и вьетнамцы, афганцы и чеченцы борются за то, чтобы сохраниться на следующую тысячу лет. Сможет ли Россия поладить со своим соперником? Я думаю, что это возможно. Малые народы Северного Кавказа не рвались под иго эмира Басаева. Россия может сохранить свои позиции на Северном Кавказе как защитница малых народов от чеченских претензий на гегемонию. Но надо вести переговоры, глядя в лицо реальности, а не сталинской конституции. Если ввести согласительные процедуры, если ярость угаснет, формы взаимно выгодного существования удастся выработать.

На форуме интеллигенции года три тому назад я выступил против идеи просто уйти, немедленно уйти из Чечни. Это значило бы развязать оргию мести между чеченцами разных ориентаций и возобновление набегов на Ставрополье. Нужен переходный период, в том или другом варианте, возможно, какой-то кондоминиум. Любой вариант здесь связан с риском.

Но чего может добиться Россия, к которой нет доверия? В которой до сих пор нет настоящего парламента и независимого суда? Чего может добиться Россия, в которой закон – что дышло? К ней нет и не будет доверия. Выход из чеченского тупика возможен только для России, духовно обновленной, добившейся порядка у себя дома и заслужившей доверие к себе. Надо преодолеть желание еще раз наступить на грабли и еще раз получить удар по лбу. Наступать на грабли – большой соблазн. Преодолеть его трудно. Но есть противовес ярости, и его не надо далеко искать. Он внутри нас. Надо обернуться внутрь. Антоний Сурожский много раз нам показывал этот путь. Он любил повторять строки, написанные в положении, еще более безвыходном, чем наше, – узником гитлеровского лагеря смерти:

"Мир всем людям доброй воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию… Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников…

Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы, в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли – мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, улыбку, осушавшую слезы… Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп, ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло! И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей. А когда всё это кончится, даруй нам жить как людям среди людей, и да возвратится на нашу исстрадавшуюся землю мир – мир людям доброй воли и всем остальным" (найдено в архивах немецкого концентрационного лагеря и опубликовано в "Зюддойче цайтунг". Русский перевод, по-видимому, принадлежит вл. Антонию).

Записка ничего не говорит в конкретно политическом плане. Но ее дух – тот самый, который веет, где хочет, и всюду укрощает страсти. Научатся ли наши лидеры не только держать свечку в храме, но проникнуться духом, которому воздвигнуты эти храмы? И не слишком ли долго они будут учиться?

Второй вопрос – к нам. Сумеем ли мы встряхнуться, как иногда встряхивались в прошлом? Очень много зависит от нас самих. Никакое начальство не повинно в том, что мусором завалены опушки лесов, что окурки бросаются в засушливом лесу и горят легкие России, что взрывчатку продают всем желающим.

Беслан потряс Россию. Но потрясение вызвало две разные волны. Одну – из глубины. Родилось сознание, что так дальше нельзя, что надо что-то делать – и люди несли свои деньги, свою кровь жертвам террора, не думая о счетах между осетинами и ингушами, между русскими и чеченцами. Другая волна – с поверхности, где никогда не стихают вспышки ярости, где царит грех…

Каждый грех, учил нас вл. Антоний, – это прежде всего потеря контакта с собственной глубиной. Чем больше ярости, тем глубже мы заходим в тупик. Нельзя потушить пожар бензином. Нельзя выйти из тупика, стукаясь лбом о стены. Из тупика можно выйти, только вверх, по вертикали, поднявшись над вспышками слепой ненависти. Надо достичь "критической массы" духовно ответственных людей, способных перешагивать через психологические стены.

Богословско-политическое в диалоге с исламом

Город, святой для нескольких общин, обречен стать городом диалога религий. Но слово "диалог" может означать слишком много. Бубер, теоретик диалога, привел пример самого тонкого, самого глубокого значения слова. Однажды он заспорил с коллегой, христианином, кто лучше понимает Христа. Бубер считал Христа великим еврейским пророком. Христианин думал иначе. Спор зашел в тупик. Вдруг оппонент встал. Бубер тоже поднялся со своего кресла. Они посмотрели друг на друга и братски обнялись. В этот миг, писал Бубер, совершился диалог.

Попробую втиснуть этот пример в определение. Диалог – такой обмен мыслей, в котором дух целого витает над столкновениями реплик. И этот дух, охватывающий участников, подымает над логикой, зашедшей в тупик, над инерцией спора, и гасит полемический азарт. Диалог религий мало что дает, если не признать положения, которое мы с Зинаидой Миркиной защищаем в своей книге "Великие религии мира"; признать, что глубина каждой религии ближе к глубине другой великой религии, чем к собственной поверхности. То есть на последней глубине все Святые Писания – только неловкий человеческий перевод несказанного Божьего слова. Противоречия Писаний – это противоречия переводов. Подлинный толчок, полученный человеческим умом, несказуем и неделим. Но он делится в уме, на языках человеческого опыта, на санскрите, иврите, на пали и арабском. Поэтому буква мертвит, поэтому Томас Мертон, после разговора с Дайзэцу Судзуки, писал, что – при всем великом значении, которое имеет различие традиций, – есть нечто, связывающее католического монаха с дзэнским старцем в общину созерцателей, противостоящую "нашим соотечественникам, ведущим агрессивно несозерцательный образ жизни" (это из предисловия к книге "Mystics and Zen masters").

Если в религии главенствует буква и нельзя ни на шаг отступить от буквы Торы, от буквы Корана, то поле диалога сужено. Фундаменталисты здесь сходятся с людьми, начисто лишенными духовного опыта. Я убедился в этом на круглом столе в Горбачёв-фонде, когда впервые сослался на слова Далай-Ламы и впервые услышал упрек: это демагогия! Я тогда промолчал. Но через пару лет я держал в руках книгу "The good Heart" ("Доброе сердце"), т.е. протоколы заседаний семинара христианской медитации им. Джона Мейна, на которых Далай-Лама комментировал избранные им фрагменты Евангелий, а затем его комментарии, в свою очередь обсуждались и комментировались. Но, может быть, не менее замечательным было молчание, с которого разговор начинался. Далай-Лама зажигал свечу, все зажигали от нее свои свечи и полчаса проводили в созерцании единства, которое не вмещалось в слова. Многие участники семинара говорили, что именно в молчании они постигли братство религий, к которому стремились. Протоколы семинара, состоявшегося в 1994 г., были опубликованы только в 1997 г., много времени ушло на разработку комментариев и словарей, где давались древние и современные понимания христианских и буддийских терминов, – например, что значат слова "ангел", "ад", "вечность" и т.п. Сами по себе эти словари – огромный шаг вперед в суперэкуменическом богословии, разработку которого начал несколько десятков лет тому назад Раймонд Паниккар, некоторыми терминами которого я еще воспользуюсь. Но все же главным было молчание, в котором собиралось всё, рассыпанное в словах.

Далай-Лама положил начало и обрядности межрелигиозного диалога. Он посетил святые места христианства (не как турист, а как паломник – это он подчеркнул) и молился у христианских святынь. А затем большая группа христианских священников и епископов посетила Индию, и они молились под деревом Бодхи.

Почему нельзя даже представить себе процессию раввинов, обходящих Каабу, и процессию шейхов ислама, молящихся у Стены Плача? Отбросим фразу, мгновенно мелькнувшую в уме: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Разумеется, не может быть; но если не будет никакого сдвига в этом немыслимом направлении, то все соглашения рухнут в бездну войны, как в бочку Данаид. Поэтому все же стоит продумать эту абсурдную ситуацию. Начнем с того, что структура святынь в каждой религии – своя. Для христианства и буддизма личность, от которой исходит Писание, выше Писания. Для иудаизма и ислама Моисей ниже Торы, Мохаммед ниже Корана. Моисей не писал скрижалей, он только принес их. Коран, по толкованию авторитетных богословов, предвечен, создан раньше неба и земли и только продиктован Мохаммеду. Можно воспользоваться термином гомология, введенным Паниккаром, то есть аналогия места и иерархии святынь. Генетически, по происхождению, все аврамистические религии – одна семья; но гомологически подобны христианство и буддизм (личность выше текста), ислам подобен иудаизму (текст выше личности). Это усиливает позиции фундаментализма, противников диалога. Однако главная трудность на пути к диалогу с исламом не в этом. Я уже писал, как суфии научились обходить метафизические препятствия, используя метафоры и притчи. По существу они создали рядом с Кораном, опираясь на мекканские суры и обходя мединские, новое Писание, Новый Завет. И в Средние века суфии подходили к порогу диалога, не встречая ответа со стороны христиан. Порог, который сегодня трудно переступить, – в политике. Ислам неотделим от политики. В Средние века он занимал позицию силы, христиане или иудеи Ближнего Востока ему не угрожали, и мусульмане могли не думать о политическом ущербе. Сегодня они не могут о нем не думать.

Канонический ислам – не учение о личном спасении. Правда, исторически христианство тоже к этому не сводится, и буддизм иногда впутывался в политику, но в глубине своей они аполитичны. Какая политика в четырех благородных истинах Будды или в словах Христа: ищите Царствия Небесного, а остальное приложится вам? Между тем, ислам с самого своего истока, с Корана, с его мединских сур, – учение о священном социально-политическом порядке. Мусульмане воевали друг с другом не из-за разных способов спасения. Главным был вопрос, как и кто будет наследовать престол халифов – потомки Али или любые другие достойные люди? Поэтому нельзя, начиная диалог с исламом, вынести за скобки политику: создание Израиля, проблему Иерусалима и судьбу беженцев. Диалог с исламом неизбежно принимает богословско-политический характер. Это заставляет нас оставить глубины, где горит вечно живой огонь любви, и подняться в поверхностные слои опыта, где царит вражда и война. Как при этом не потерять контакта с глубиной? С высшим Разумом, который – перефразируя Хамдани – витает над частностями? Это не просто. Запутываясь в частностях, мы то и дело теряем чувство глубины, чувство единого организма, где палец связан с другим пальцем единым током крови и нет ничего совершенно отдельного, нет отдельных выгод, только общая. Разбираясь в изломах политики, мы все время скатываемся к греху. Избежать этого полностью выше человеческих сил. Постараемся, по крайней мере, не слишком сильно грешить и не терять любви к людям, которые не ведают, что творят, охваченные страхом и ненавистью.

С точки зрения арабов, само создание государства Израиль было оскорблением ислама и произвольным переносом проблемы, с которой не справилась Европа, на Ближний Восток. Можно возразить, что Еврейское агентство скупало земли с разрешения турецких, а потом английских властей, уплачивая полную цену владельцам. Но
владели землей эффенди, жившие в городах, а обрабатывали землю арендаторы. Арендаторам по закону не полагалось ничего. Им давали немного денег на переезд (сверх стоимости земли); вероятно, надо было бы дать больше, но средства агентства не позволяли расширять благотворительность без предела. Арендаторы оказывались разоренными. Можно было бы им, по образцу многих стран, бороться за изменение системы землевладения, за аграрную реформу. Но эта возможность не была осознана. Арабские арендаторы нашли только один выход: истребить евреев и таким образом приостановить перемены.

Погромщиками двигал страх. Евреями также. Две волны погромов, в 1929 г. и 1936 г., заставили еврейских поселенцев создать систему обороны. Первоначальный план создания еврейского национального очага в общем государстве всех палестинцев был отброшен. Победила идея раздела страны. ООН приняла план раздела между двумя общинами. Израиль этот план принял, соседние арабские государства отвергли. При этом население Палестины не было опрошено, им манипулировали по радио. Новый, альтернативный план раздела, более выгодный арабам, не был предложен.

Регулярные армии четырех государств (Египта, Сирии, Ливана, Иордании), игнорируя решение ООН, вторглись в Палестину – и были разбиты отрядами еврейских поселенцев. Военные действия несколько раз прерывались перемирием, возник эпизодический план графа Фольке Бернадота, комиссара ООН, более выгодный арабам, но война уже стала фактом и шла по своей собственной логике. Фольке Бернадот был убит группой израильских экстремистов. Этот печальный эпизод ничего не решил: арабские страны не хотели никакого раздела и не готовы были обсуждать какой бы то ни было проект. Война остановилась на очередном перемирии, без тех уступок, на которые Израиль пошел бы при заключении мира, в обмен на установление дипломатических отношений, как с Египтом в 1973 г.

Существует обычай, что страна, начавшая войну и потерпевшая поражение, признает свое поражение. Греки, вторгшиеся в 1922 г. в Малую Азию и разбитые наголову, вынуждены были согласиться на крайне невыгодные условия мира. Греческое население Анатолии, обитавшее там примерно 3 тысячи лет, было выселено, как нежелательные иностранцы. После Второй мировой войны, начатой Гитлером, миллионы немцев были выселены из земель к востоку от Одера. Проблема до сих пор осталась, но войны она не вызывала. Однако бывают и другие случаи, когда конфликт длится веками. Арабы вспоминают крестоносцев, взявших Иерусалим и не сумевших его удержать. Это верно, однако крестоносцы были только войском, они не укоренились в Палестине, не стали здесь новым народом. Вытесненное войско вернулось на родину. Кроме того, у крестоносцев не было атомной бомбы. А Израиль – это народ, которому некуда эвакуироваться, и, прижатый к стене, он может спутать все расчеты. Нашелся ответ и на такой аргумент: террористы-самоубийцы, от которых не спасает ни атомная, ни водородная бомба. Террористы не могут уничтожить Израиль. Израиль не может уничтожить террористов…

Я читал книгу Фаваза Турки "Дневник палестинского изгнанника" и вжился в глубину отчаянья палестинцев. Я думаю, в нее можно вжиться, вспомнив миг, когда смерть вырвала из твоих рук бесконечно любимое существо. Тогда ничего не хочется, кроме смерти. Томит искушение покончить с собой на могиле… и можно понять шахидов. Взрывая себя, они приносят жертву родине. Но победы здесь нет, здесь тупик. Шахиды не могут уничтожить Израиль. Израиль не может уничтожить шахидов.

Время лечит, сказал Рильке. Я убежден, что для беженцев-немцев и беженцев-греков память о потерянной родине стала постоянно ноющей раной. Но дети беженцев любят свою новую родину и не чувствуют себя бездомными. Сейчас уже многие говорят о необходимости расселить население лагерей беженцев по другим арабским странам, дать им возможность вернуться к нормальной жизни и, может быть, найти в ней новую любовь и новое счастье.

Это очень трудно, это будет вызывать отчаянное сопротивление; трудно расстаться с идеей, выношенной за полвека. Но идея возвращения к прошлому неосуществима. Уничтожить Израиль нельзя без моря крови – и, может быть, создав вместо цветущей страны выжженную и отравленную пустыню. Что там будут делать палестинцы? Расставание с фантомом займет годы, может быть, десятки лет. Очень трудно будет преодолеть сопротивление политических лицемеров, привыкших использовать дешевую рабочую силу палестинцев, давая им вместо гражданских прав резолюции Арабской лиги. И нужно лет 25, чтобы выросло новое поколение, привыкшее к новой родине. Но иного пути нет. Только очень не скоро можно будет серьезно взяться за проблему ничейного и всеобщего Иерусалима. Только через определенный срок после последнего террористического акта. И то – если волны безумия перестанут перекатываться по земле, разжигая старые конфликты. Мир на Ближнем Востоке – не решение шахматной задачи. Тут есть нити, уходящие очень далеко.

Ближневосточный узел – один из детонаторов мирового безумия. Но и обратно: нельзя потушить очаг террора на Ближнем Востоке, не борясь со вспышками глобального террора по всей планете. Глобальный террор стал политической реальностью. Ее не удалось предотвратить, и теперь с ней приходится считаться. Надо лечить весь организм, помнить о всех болевых точках – в Кашмире, в Чечне и десятках других, созревших и зреющих нарывах. Вокруг каждой болевой точки возникает поле напряжения, и все эти поля сливаются в одно глобальное поле, где набирает силы глобальный террор. Успехи в залечивании отдельной язвы иллюзорны, если болезнь повсюду. Иерусалим не станет городом мира, святыней диалога трех великих религий среди всеобщего безумия.

Диалог религий – только один аспект выхода из глобального кризиса. Надо понять, что генератор кризиса – на Западе. Нынешнее лихорадочное состояние, овладевшее исламом, слишком напоминает лихорадки большевизма и нацизма. Это очередная попытка силой упростить мир, ставший слишком сложным. Меняются фантомы (коммунизм, тысячелетнее царство германцев, правление четырех праведных халифов), политическая реальность другая – прокрустово ложе для истории.

Судорога нацизма изжила себя во Второй мировой войне. Судорога большевизма исчерпала себя как трагедию и длится как фарс. Можно предполагать, что судороги стихнут и в мире ислама. Но это не случится без борьбы – во многих измерениях. Одного военного сдерживания недостаточно. Нужны попытки понимания, способные вызвать ответное понимание, хотя бы, на первое время, у слабого меньшинства.

Выход этот, однако, недостижим без оздоровления всей западной цивилизации, распространившейся по земле – вместе со своими СМИ, с культом наслаждений, доходящих до радости насилия, вместе с наркотиками и СПИДом, – но без богатства, которое остается монополией "золотого миллиарда". Разрыв между бедными и богатыми нациями – одна из подпиток мусульманского экстремизма. В этом пункте он смыкается с антиглобализмом. В лечение входит известное ограничение западной свободы, вышедшей за свой оптимум. Каждая ценность, выйдя за оптимум своего расширения, становится разрушительной силой и взрывает целостность культуры. Сейчас на Западе свобода превращается в такую разрушительную силу, и если Запад не сумеет сам себя ограничить, то он потеряет свою роль гегемона и его оттеснят страны Дальнего Востока.

Инъекция марксизма в Китае уже сегодня дала неожиданные результаты. Роберт Белла, с которым я часто соглашаюсь, признал марксизм китайской формой вестернизации. Белла предположил также, что марксизм подготовит Китай к восприятию христианства. Я склонен несколько видоизменить эту гипотезу. Опыт прошлого показывает, что инъекция чужого приводит к сдвигу в традиционном диалоге Кун Фуцзы, Мэнцзы, Сюньцзы, Лаоцзы и Чжуанцзы; в это святое общество был принят и Будда; какое-то время он, казалось, шел к первенству, но в конце концов в центре снова оказался Конфуций, а импортированный буддизм занял свое скромное место. Сейчас снова, как две тысячи лет тому назад, нужен мощный духовный противовес бездуховности, и в общем потоке глобализации Китай незаметно впитывает – во всяком случае это можно предположить – некоторые аврамистические религиозные идеи. Но почему только христианские? Почему невозможен диалог аврамистических идей? Глобальному Китаю нужна будет глобальная религиозная ориентация, и он ее, быть может, создаст.

Картина, которую я рисую, относится к области фантастики. Но фантастичен только конкретный облик будущего. Утрата опережающего исторического развития западнохристианской цивилизации – почти совершившийся факт. Даже в ограниченном смысле научно-технического развития оно оспаривается и будет оспариваться. Кризисность западной истории легко может перейти в катастрофичность. Ислам, гегемон Средних веков, отодвинутый в тень Новым временем, сегодня пытается взять реванш, но поворот к посленовому может быть совершен только на основе усвоения нового, а не простым возвратом к Средневековью. За фантомом всемирного халифата нет силы. Но внутренний кризис Запада остается кризисом. Опережающее историческое развитие вполне может перейти к Дальнему Востоку.

Следующая большая эпоха будет эпохой внешних ограничений, продиктованных экологией; неизбежные лишения могут быть уравновешены только ростом внимания к внутреннему развитию. Тоталитарная диктатура – тупик, уже испробованный и отброшенный, диктатура хамов, разрушающая культуру, гибель человечества. Нужна золотая середина. Насколько я понимаю, традиции Китая и Японии близки к этой середине. Они веками сочетали духовную свободу, необходимую для жизни культуры, с жесткой социальной дисциплиной.

Нетрудно предвидеть общий рост авторитета Индийско-Тихоокеанского региона и западные заимствования восточной мудрости (они уже происходят в католической теологии). Вероятно и политическое возвышение Дальнего Востока, выход его на место, подобное нынешней позиции США. Однако анализ политических возможностей не входит в мою задачу. Я остановлюсь только на одной перспективе: глубокое и общее знакомство с религиозностью двух древнейших цивилизаций земли, обошедшихся без религиозного фанатизма, увеличит шансы на понимание общей глубины трех аврамистических религий. И хочется верить, что религиозный фанатизм, религия ненависти, использующая догмы и обряды для насилия, станет провинциальным уродством.

Примечания

1 Ср. Авторханов А. Мемуары. Главы из книги // Октябрь. 1992. № 10. С. 131–135.

2 В частности, повышаются шансы коалиции европейского типа – втягивания новых участников в западный концерт культур, при сохранении национального своеобразия России, Японии, Турции. См. мою статью в "Персоне", 2003, № 1.

3 Судя по рассказу осетина, назначенного на расстрел, но выпрыгнувшего в окно, озверение нарастало по мере того, как ситуация становилась все более и более тупиковой. Путин не давал согласия на переговоры и не давал приказа на штурм. Террористы ошибочно думали, что он прижат к стене, что он вынужден будет начать переговоры. Примерно так Черчилль считал, что Сталин вынужден будет помочь Варшаве, восставшей под руководством генерала графа Бура-Комаровского. Иначе погибнут сотни тысяч в Варшаве и еще сотни тысяч советских солдат при форсировании Вислы по льду. Расчет Черчилля провалился. Сталин согласился на гибель миллиона людей, но не на изменение своей политики. Примерно так же – в своих масштабах – действовал Путин. Он спокойно ждал, пока напряженная ситуация взорвется сама собой и само собой начнется штурм, а потом, сохранив формальное алиби, он еще больше ужесточил свою политику. Около трех часов дня, после того как боевики посмотрели очередной выпуск новостей, они совсем озверели. "Ваш Путин, похоже, недооценивает нас, – сказал заложникам полковник. – Мы покажем ему всю серьезность своих намерений". (Власть. 2004. № 38. С. 28–29. – Полковником террористы называли своего шефа.)

4 Комментаторы говорили также о расколе по возрастным группам.

5 См. статью: Бакланов Г. Улица Буданова // Итоги. 2004. № 39. С. 62.

6 См.: Лурье С. Антисемитизм в древнем мире. Петроград, 1922.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16. Часть 17. Часть 18. Часть 19.

Продолжение следует

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования