Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лидия Истомина. Жизнь души. Книга о возрождении методизма в России. Часть 5. Дар интуиции. Свой среди чужих, чужой среди своих. Огонь, вода и медные трубы. Политика и церковь. [протестантизм]


Часть 1 здесь. Часть 2 здесь. Часть 3 здесь. Часть 4 здесь.

Часть 5.

Дар интуиции

Интуиция считается даром Духа Святого, вернее интуиция духовная:  "…Каждому дается проявление Духа на пользу. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков" (1 Кор. 12, 7-10).

С приходом Рюдигера Минора к власти моя интуиция обострилась, а мое упрямство  утроилось. Было ли мое упрямство еще одним даром - не знаю, но здравый смысл, такой необходимый для выживания, уж воистину таковым не являлся – это моей семье было давно известно. Мама только рукой махала: "Ну что с ней делать! Вся в деда!"

И я снова засела за методистские архивы, найденные в Санкт-Петербурге. Читая про позицию методистов в отношении Первой мировой войны, удивительным образом, чтобы не сказать снова интуитивно, наткнулась на копию страницы из "Христианского Поборника" за 1915 года под заголовком "Почему Германия распинает человечество: германские протестантские пасторы о войне". Читая эти материалы, я убедилась, что мой протест против решения Генерального Совета поставить немца во главе всего бывшего Советского Союза не был результатом моего слепого национализма или личного предубеждения. Вот когда я убедилась в том, что интуиция воистину является даром Божиим: с помощью Духа Святого интуиция предупреждает, обостряет внимание к деталям и даже направляет глаза увидеть то, что в другом случае было бы похоронено от меня среди тысяч архивных страниц.

Мысли Доктора Вильяма Берджес резонировали с моими худшими предчувствиями: ранние российские методисты, как оказалось, переживали подобный кризис в годы Первой мировой войны, несмотря на свои широчайшие международные связи! Автор опубликовал выдержки из проповедей лучших германских пасторов того времени, чтобы подкрепить свое предупреждение российским методистам:

Дело милосердия

"Мы не ненавидим наших врагов. Мы повинуемся повелениям Господа, который нам велит их любить. Но мы уверены, что, убивая и мучая их, сжигая их дома, завладевая их территориями, мы просто совершаем дело милосердия, Божественная любовь проявляется во всем, но люди должны страдать для своего спасения. Родители любят своих детей, и все-таки они их наказывают. Германия любит другие народы, и когда она их наказывает, то это для них благо" - профессор богословия в Берлинском университете Рейнгольд-Зиби.
 

Божественная миссия Германии

"Как Всемогущий предопределил своего Сына на распятие, чтобы выполнить план спасения, так Германия была назначена распять человечество, чтобы спасение его было обеспечено. Человечество может быть спасено только кровью, огнем и мечом. Германские воины не проливают кровь с легким сердцем. Они на это смотрят как на священную обязанность, наложенную на них, на обязанность, которую не смеют не исполнить, если не впасть в грех" - пастор Фриц Филлип из Берлина.

Нет  уступки аду!

"Глубокое сознание нашей миссии позволяет нам приветствовать себя и быть довольными собою с душою, полною благодарности, когда наши пушки убивают сыновей сатаны.... Не должно быть никаких уступок аду, никакой жалости к услугам сатаны - нет сожаления к англичанам, французам и русским, и ни к какому народу, который себя продал дьяволу. Все они приговорены к смерти божественным постановлением" - лютеранский пастор Зибель.
 
Свое мнение др. Вильям Берджес по этим выступлениям выразил ясно и просто:

"Подобная проповедь в двадцатом столетии христианской эры в высшей степени печальна. Если это германская культура, то, чем меньше мы с ней имеем дело, - тем лучше. Эти слова, скорее, пахнут магометанством, чем христианством, и они не требуют комментария. В Библии сказано: "Все, взявшие меч, от меча и погибнут".

Двайт попросился на прием к Наине Ельциной и поделился с ней опасностью назначения немецкого епископа в Россию. Как бы ни была я против Минора, мне не пришлась по вкусу просьба Двайта запретить Рюдигеру Минору въезд в страну. Стало стыдно перед женой президента: мне хотелось, чтобы о методистах было только хорошее мнение, да и какой смысл запрещать что-либо в России, где практически на любой запрет можно купить разрешение?! Не запреты нужны, а совместное решение людей! Уж если мы называемся объединенной церковью, то и надо действовать вместе! Но церкви как таковой в России почти не существовало: только четыре-пять пасторов и их общины, и сколько бы мы ни объединялись, нас пока никто не слушал. К моей радости Наина Иосифовна проявила даже не политическую, а простую женскую мудрость и корректность, вежливо отказав: "Я православная. Я и так рискую, встречаясь с вами. Моя цель - помочь России и правительству моего мужа выйти из экономического кризиса, а ваши проблемы внутрицерковные - это уж вы сами решайте". Мне все больше нравилась эта женщина. Наина Иосифовна закончила переговоры приглашением в Большой Театр на премьеру оперы "Иоланта".

Я никогда не сидела так близко к сцене в Большом Театре - обычно доставались билеты на балкон. А тут мы сидели в партере на пятом ряду рядом с Наиной Иосифовной, ее дочкой Таней и сестрой Розой. Но думалось не об этом -  семья президента была такой естественной в общении, что не было никакой скованности. Захватило действо на сцене. Пели лучшие солисты Большого, Иоланта на удивление была стройной, незаурядной красавицей, а вот солист, исполнявший роль ее возлюбленного, был стар, короток и кривоног, хотя герой по сценарию должен быть молод, высок и хорошо сложен.  Но больше всего смущал его огромный шарообразный живот, так не шедший герою. Я вдруг поймала себя на пожелании Иоланте остаться навсегда слепой, чтобы не разочароваться в своей мечте. Прозрение часто забирает невинную радость бытия;  подумалось, а вдруг я слепа, как Иоланта, и в своей наивности завела себя в тупик, из которого без разочарования и боли не выйти? Аплодисменты прервали мои страхи, и мы поспешили на позднюю встречу с Наиной Иосифовной и Татьяной на чашечку кофе в недавно построенную гостиницу "Ренессанс".

Двайт взволнованно предложил Тане работать на Генеральный Совет в Нью Йорке. Работа была очень интересная. Татьяна спросила про зарплату, и Двайт назвал сумму в 700 долларов в месяц. Я уже к этому времени знала, что простая секретарша в Нью-Йорке получает до сорока тысяч в год.  Сидела пристыженная: Татьяна Ельцина была не просто дочкой президента, а высококвалифицированным специалистом и заслуживала большего; с другой стороны, стало обидно - моя зарплата по-прежнему была всего 25 долларов в месяц, а я уже работала третий год в церкви. Но потом отмахнулась: деньги для моего деда никогда много не значили; чем меньше денег, тем меньше соблазнов. Методистская церковь призвана помогать бедным, а Джон Веслей не одобрял излишества, особенно среди пасторов.  Татьяна отказалась, ей предстояло большая работа в команде ее отца, и у меня полегчало на душе.

Глядя на спокойствие Наины Иосифовны и ее старшей дочери, удивлялась их терпению и такту.  Жизнь у этих двух женщин была намного сложнее моей, их трудности невозможно даже вообразить себе, а по их лицам нельзя было ничего прочитать, кроме заботы и участия. Как они для нас время нашли в тот вечер - уму непостижимо! Наина Иосифовна завершила разговор теплым прощанием и намеком на возможное приглашение  в будущем к ним домой: "Когда-нибудь я обязательно приглашу вас на пельмени. Борис делает великолепные пельмени! Настоящие уральские!"

Думая о Наине, я вдруг поняла, что делать: если наше дело правое, то мне надо учиться ничего не ожидать от людей, а искать помощи свыше. Как-то же Наина Иосифовна умеет не разочаровываться и быть дипломатичной! Откуда она брала такую неисчерпаемую духовную силу? Обратилась к Евангелию от Иоанна 15:9-10, потом глаза сами перепрыгнули на стих 16: "Не вы меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы плод ваш прибывал, дабы чего ни попросите от Отца во имя Мое, Он дал вам".

Наина Иосифовна не раз упомянула о том, как она крестила своих внуков и молится в церкви. Вспомнился дедушка, молящийся перед иконой. Подумалось, что Господь услышит и предупредит ошибку назначения Рюдигера Минора нашим епископом. На коленях стояла, читала молитвы из старинного молитвенника, православные поклоны отбивала, не методистские, но Господь не услышал, не вмешался. Ответ, казалось, был в последней строчке: "Сие заповедую вам, да любите друг друга". Если Господь не ответил на мои просьбы оградить Россию от административной ошибки, то оставалось лишь попробовать Рюдигера любить.

Начала думать не только сердцем, но и головой, к облегчению моих родителей, действительно знавшим жизнь лучше. Решила отдать дань справедливости нашему новому епископу и начала с того, что Рюдигер, как и большинство из нас, ни в Первой, ни во Второй (Отечественной) мировой войнах не участвовал и, может быть, сам протестует, как методист, против агрессии, порабощения и уничтожения людей, и радостно последовала молитве, найденной в том же Христианском Поборнике. Кому, если не христианам, дана миссия примирения и исцеления? Пути Господни неисповедимы. Пора было поставить точку в той многолетней непрекращающейся ненависти и недоверия между бывшими врагами. В том же журнале "Христианский Поборник" нашла замечательную молитву, поддержавшую мое решение:

Научи меня, Боже, любить
Всем  умом Тебя, всем помышлением,
Чтоб и душу Тебе посвятить,
И всю жизнь с каждым сердца биеньем.

Научи ты меня соблюдать
Лишь Твою милосердную волю,
Научи никогда не роптать
На свою многотрудную долю.

Всех, которых пришел искупить
Ты своею Пречистою Кровью,
Бескорыстной, глубокой любовью
Научи меня, Боже, любить! 

(К.Р. –Великий Князь Константин Константинович)

Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет

Проблема с нами, славянами, в том, что мы за идею готовы жизнь отдать.  Если так подумать, Карл Маркс, я уверена, в гробу до сих пор переворачивается, осознав, как его учение стало знаменем в России и повлекло за собой гибель миллионов невинных людей. Даже в его родной Германии учение Маркса было всего-навсего еще одной утопической теорией. Вспоминаю, как наши учителя объявили в школах соревнование на сбор металлолома, чтобы собрать деньги на помощь детям Мартина Лютера Кинга, убитого в Мемфисе. Протест против несправедливости заложен в наших генах, поэтому мы не просто ржавые сковородки в школу несли! Мы облазили все окрестные склады, цеха, даже на Ивановском кладбище побывали, чтобы не просто собрать больше денег, но и победить в соревновании с другими школами! На школьном стадионе выросла огромная металлическая гора, куда попали не только ржавые прутья и радиаторы, а даже новые оградки и почти новенький Запорожец, притащенный каким-то чудом старшеклассниками. Мы еще бегали по дворам, а во дворе школы уже появился милиционер с блокнотом, записывающий имена наиболее рьяных активистов.

Так же случилось и с методистской церковью – неспроста епископ Вильям Бурт еще в начале 19 века писал: "Россия нуждалась в методизме, как методизм нуждался в России". Др. Бурт был под глубочайшим впечатлением от страстной деятельности первых российских методистов. Не зная того, мы повторяли шаги совсем незнакомых, но одержимых той же страстью людей.

Исторически методизм был движением очень динамичным, интеллектуальным и романтическим, а с годами даже в Америке, не говоря уж о Европе, он как-то поперхнулся под тяжестью церковной структуры и многочисленных ограничений и правил. Пламенные конференции Джона Веслея - а нам казалось, что родоначальник методистского движения был как раз таким: страстным, неутомимым и жертвенным, - превратились в многодневные заседания. Когда мой папа впервые попал на первую в своей жизни такую конференцию в Америке, он без всякого знания языка быстро сориентировался, почувствовав себя как рыба в воде:

"Подожди! Ну, конечно! Это же не что иное как съезд коммунистической партии! Смотри – вот председатель, а вот секретарь. Половина делегатов спят, и во сне голосуют!" Сколько я на папу ни шикала, пытаясь его вразумить, он не успокаивался:

"Папа, это не председатель, а епископ! И прекрати называть методистов коммунистами! Коммунисты на любом языке звучат как коммунисты! Посмотри, на нас уже оглядываются!" Но папа просто не мог сдержаться:

"Ну какая же это церковь?! Здание современное! Одежда современная! Как ты знаешь, что все эти люди священники? У них что, на лбу написано? Ты по поступкам смотри! Какие-то параграфы обсуждают! Ни тебе песнопений, ни литургии! Это вы там, в России, носитесь как одержимые, а тут что-то подобного энтузиазма не видно!"

"Папа, ну нельзя же со своим уставом в чужой огород ходить! Давай сначала послушаем, что к чему, нам еще учиться и учиться!" Но, если честно, я и сама не понимала, что вокруг меня происходит. Не менее трех тысяч человек собрались в огромном современном зале и слушали докладчиков: кто-то подходил к микрофону и страстно спорил, страсти накалялись. Я повернулась к папе и шепнула: "Ну если уж на то пошло, то не на съезд коммунистической партии это похоже, а на заседание Думы. Смотри, как спорят! Это демократия американская в действии".

Многому мне надо было еще учиться, чтобы понять динамику разных культур и церковную политику. Новым был для меня и мир благотворительности. Только со временем я поняла, что это целая наука со своими стратегиями и знанием человеческой психологии. Но поначалу просто шокировало выступление Двайта на презентации в Луизиане по поводу присвоения ему почетной докторской степени, когда он в лицах рассказывал историю встречи с Наиной Ельциной: "Лидия позвонила и сказала, что жена президента дала нам самый большой военный самолет "Руслан", а я не мог ей сказать, что, повесив трубку, я обхватил голову руками: где же мне теперь взять тонны гуманитарной помощи, чтобы загрузить самолет?!"  Все хохотали до слез, а я сидела в трансе, вспоминая как не Двайт, а я лично обещала Наине Ельциной тонны продуктов, лекарства и медицинское оборудование, не зная, что их даже еще не существовало! Не Двайт, а я рисковала жизнью детей и собой, когда это могло обернуться банальным блефом. Всплыл в памяти анекдот времен приватизации о встрече двух бизнесменах: Один говорит: "Слушай, у меня есть вагон икры, а мне нужен вагон водки". Другой отвечает: "А у меня есть вагон водки, меняем?" Бизнесмены пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны: один искать вагон икры, а другой водки. 

Но может это был и не блеф, может, это был профессиональный и хорошо продуманный способ привлечения людей к благотворительным акциям? Выступая в Америке и рассказывая о бездомных детях и подростках в России, голодных стариках, я часто натыкалась на колючие комментарии: "У нас у самих десятки тысяч бездомных. Почему мы должны помогать бывшим коммунистам?" Двайту же удавалось не просто усмирить предубеждение и научить американцев видеть дальше своего огорода,  а и зажечь их любовью к России. Слушая Двайта, я поняла, что российский самолет стал его флагом, и люди быстро стали собирать посылки с продуктами, писать письма, воодушевленные возможностью помочь российским детям и старикам. Но значительная часть посылок была передана Двайту, как он потом отметил, Комитетом по оказанию неотложной помощи - UMCOR под руководством Кена Лютжен. Слушая такую комическую и откровенную речь Двайта Рэмзи, не могла отвязаться от мысли, что Двайт не всегда был со мной откровенным: стало понятно, почему Двайт не подготовил меня и мою церковь к приходу немецкого епископа. Снова убедилась, что надеяться надо только на Бога и себя.

Свой среди чужих, чужой среди своих

А Рюдигер уже к тому времени чувствовал себя хозяином в своем новом кресле, распевая за столом с моими прихожанами не церковный гимн, а совсем другой - до боли знакомый. Если американцам наша зажигательная энергия оказалась привлекательной и они стали называть меня миссионером возрождения методизма в Америке, то новому российскому епископу наша славянская страсть и независимость пришлись не по душе, а вот славянская покорность оказалась очень сподручной. Помню, как старушки пытались целовать мне руки после каждого богослужения, а я старалась в ответ поцеловать их сморщенные заскорузлые руки первой, в знак моего к ним уважения: пытаясь им объяснить, что я не православный священник и руки целовать мне не надо.

Как мне стало больно, когда я услышала выступление Рюдигера Минора, в котором он рассказывал о любви к нему русских методистов, и как пожилые женщины целуют ему руки. Уж он-то им руки не целовал! Вспомнилось признание Рюдигера во время выборов в Норвегии о его неприязни к русским. Вот этого-то я и боялась! Нам, славянам, веками закладывалось в гены раболепие: мы подчиняемся власти, не спрашивая и не ропща. Только единицы могут противостоять правительственной машине, а тут – церковь, дело святое, думали мои прихожане: раз епископ им самим Господом поставлен, то и почитать надо! Если до выборов люди меня поддерживали, то после его назначения никто уже и не роптал, а только ждали его указаний сверху.

Но на каждый роток не накинешь платок: так, Людмила Гарбузова, Иван Козлов, Ирина Истомина, я, а позднее и Владислав Спекторов, были признаны оппозиционерами. Борьба за справедливость была не только в наших генах, теперь она была уже вписана черными буквами в наши личные дела. У Рюдигера Минора были серьезные причины затаить против нас обиду: мы, сами того не зная, поставили под угрозу его будущее! В Европе, в отличие от Америки, епископы выбираются не пожизненно, а только на определенный срок.  Епископ Ваксби рассказал мне, что он не только стал снова простым пастором после того, как отслужил епископом в Северной Европе, а стал ассистирующим пастором своей жены в маленькой церкви. Епископу Минору, только что выбранному епископом Восточной Германии, и это не светило: Восточной Германии больше не существовало. А в своей новой роли епископа России Рюдигер Минор оказался под крышей правил Американской методистской объединенной церкви, а не европейской, и это означало, что он мог стать епископом пожизненно, если бы не мы со своим максималистским патриотизмом.

Мы проиграли, и теперь Рюдигер Минор нам указывал, что можно делать в нашей собственной стране, а чего нельзя. Когда Ирина Истомина пожаловалась епископу на плохие жизненные условия немногочисленных пасторов, развивающих церкви в те годы на свои жалкие средства, он отрубил по-английски с немецким акцентом: "Вас никто новые церкви открывать не уполномочивал! России не нужно столько методистских церквей!"  Через своих новых друзей я узнала, что Рюдигер никогда в большой церкви не служил. В Восточной Германии, как и в Финляндии, все общины были не более 30-50 человек, а тут такая махина – около тысячи прихожан только в одной моей церкви, да еще под руководством женщины! Так древний принцип "разделяй и властвуй" начал внедряться и в русском методистском движении. Мои когда-то такие радостные и искренние прихожане вдруг стала очень молчаливыми, как будто и не пережили преображения. Маленькая кучка новых учеников епископа тихонько росла. В первый же приезд епископа в Екатеринбург нельзя было не заметить, как он старался уединиться с моими когда-то лучшими помощниками.

Епископ Минор применил известный принцип не только в моей церкви, но и между пасторами других церквей: "Твоя церковь, Лидия, не самая первая и не самая большая церковь в России!" В марте 1992 года я узнала о существовании большой методистской общины в Самаре, основанной неким Владиславом Спекторовым с помощью русскоговорящей методистской церкви в Таллинне. Казалось бы, какая разница кто и когда начал, главное, что мы были вместе, но после разговора с Рюдигером я невольно стала приглядываться к Владиславу Спекторову как к сопернику. С облегчением узнала, что его церковь официально зарегистрировалась почти на год позже нашей, хотя Владислав начал собирать людей по домам еще в 1989 г., даже до того, как я встретила молодежную группу Двайта. Как хорошо было бы нам подружиться, узнать друг про друга больше, но доверие с самого начала было отравлено.

История Владислава и его церкви была необыкновенно романтичной! Когда-то он появился в Таллинне с волосами, выкрашенными в зеленый цвет – ну настоящий панк! Но Георг Ламберг его не прогнал, и скоро Владислав обратился в веру, а потом, вернувшись в Самару, стал собирать верующих по домам и учить их Библии.

Мы все трое помнили Владислава по нашей первой встрече в Москве на инагурации методистской церкви Евразии в августе 1992 г., где епископ Минор был официально представлен епископским координатором для России и СНГ. Высокий, темноволосый молодой пастор зажигательно произносил речь с трибуны, а я всем естеством отказывалась его слышать. Я видела в нем врага, потому что Владислав, казалось, был очень рад переменам, превознося заслуги Рюдигера Минора. Я же сопротивлялась любому действию новой администрации и хотела закрыть уши руками. Было такое ощущение, как будто мы радостно бежали вперед, и на нас вдруг опустили тяжелую клетку. Бежать было некуда, и радоваться было нечему.

После первого публичного богослужения в Севастополе в октябре 1992 года Иван, Двайт и я торопились в Самару на первый семинар по лидерству. Мы знали, что опоздать было не в наших интересах, если мы хотели сохранить хоть какую-нибудь видимость подчинения новому епископу. Из-за непрекращающейся очереди к алтарю для крещения мы на свой рейс опоздали и смогли купить билеты только до Киева, где и засели из-за нелетной погоды. Пока звонили в аэропорт, Двайт спал в кресле, а потом соскочил и побежал к такси с чемоданами, как только мы вернулись с хорошими новостями, что аэропорт открыли. Вежливый Иван, ошеломленный скоростью Двайта, осторожно указал ему на то, что его крест оказался на спине вместо груди. А Двайт в спешке никак не мог понять, что ему пытались сказать. Наконец я перевела, и Двайт вдруг серьезно так заметил, что в России ему, наверное, не помешал бы лишний крест: один впереди, а другой сзади - двойная защита и поддержка. Услышать такое даже от неверующего было бы ересью, а тут от священника... Но было ясно, что Двайт шутит, чтобы дать нам знать, что он понимает все наши трудности, и мы все рассмеялись: в бывшем Советском Союзе и правда было непросто.

В Самаре мы приземлились глубокой ночью. К моему изумлению Владислав встречал нас в аэропорту лично. Он было не просто хорошо одет, а, как говорится, одет с иголочки: на нем был дорогой, элегантный костюм, кашемировое длинное пальто и элегантные легкие полуботинки. Двайт рядом с ним выглядел как россиянин тех лет смотрелся бы рядом с богатым американцем.

Немудрено, что в машине Владислава мы молчали. Мы впервые оказались так близко, что избегать разговора было как-то не только не по-христиански, но и просто не по-человечески. Но нашим извинением была нелетная погода, ожидание в аэропорту и голод.

"Лидия, горим!" Я дремала рядом с Иваном на заднем сиденье и не слышала Двайта, в панике указывающим куда-то вперед.

"Лидия! Горим!" Иван по-английски много не понимал, поэтому только чуть-чуть приподнял веки и тут же их закрыл. Владислав же, рассказывая  нам про Самару и начало конференции, спокойно вел машину. Тут и я почувствовала запах дыма.

"Что-то горит! Владислав, остановись!" Тут уже мы все увидели языки пламени, поднимавшиеся вверх из щелей капота.

"Пожар!" Двайт быстро выхватил свой чемодан из багажника и со скоростью двадцатилетнего атлета уже мчался через разбитую дорогу к лесу. Я не знала, то ли мне следовать за своим духовным наставником, то ли смеяться, глядя на его стремительно уменьшающийся силуэт между деревьев, но всем моим вниманием завладел Владислав. Он уже стоял в центре канавы, набирая коричневую жижу, чтобы залить пламя под капотом, Ванечка стоял рядом и принимал ведро. Вскоре пожар был потушен. К месту съезда методистов мы добрались почти в три утра, но добрались ближайшими друзьями. Хохотали, вновь и вновь пересказывая всем детали нашего приключения. С тех пор Владислав перестал быть моим соперником: соперники не рискуют для тебя своей жизнью.

Огонь, вода, и медные трубы

Прием самолета с гуманитарной помощью лишил сна не только меня, но и всю семью.  Количество недругов и внутри церкви, и в городе нарастало в геометрической пропорции. В нашем доме на Посадской раздавались бесцеремонные анонимные звонки с требованиями продуктов и средств гигиены. Меня удивляло, как звонившие узнали мой телефон. Даже подруга детства, которую я не видела несколько лет, вдруг объявилась у дверей с настойчивой просьбой выделить ей мыло.

"Нина! Я не магазин!" Никакие доводы, что гуманитарная помощь распределяется не мной, а церковным комитетом, не помогали. Логика Нинки - она была дочкой директора кафе - была советской: ты пастор, у тебя должно быть все.

"Я знаю, что церковь получила мыло! Мне мыло нужнее, чем другим! Я руки мою чаще, чем другие!" В 90-е годы мыло было таким же дефицитом, как и зубная паста, и шампунь. А церковь получила и то, и другое.

Также думали и другие, считавшие себя лучше других: "Нам твои продукты не нужны! Мы тебя сами можем накормить! Нам шоколад нужен!"  Одни просили, другие с места в карьер угрожали: "Да чтобы ты сдохла! Мы знаем, где твои дети учатся! Ты нас еще узнаешь!" Мне мама еще с детства говорила: "Не делай добра, не будет зла!" А мне дедушкины принципы больше нравились, но иногда становилось страшно.

Мы старались детей никуда не отпускать. Шестилетнего Павлика держали крепко за руку, а вот с дочкой было сложнее. Став старшеклассницей, Юля протестовала против какого-либо сопровождения, не понимая опасности. По дороге домой со службы я краем глаза наблюдала за медленно следующей за мной серой машиной без номеров.

Двайт, узнав про ситуацию, решил, что для безопасности нам нужно временно из города уехать. Так я с детьми и провела два месяца в Америке, выступая по церквям, чтобы собрать деньги на церковь в Екатеринбурге.  Когда мы вернулись домой, страсти в городе поутихли, а вот в церкви, наоборот, завулканировали. Но по другой причине.

На время моего отсутствия Двайт пригласил пастора Клинтона Рабб заменить меня в Екатеринбурге. Богослужения приобрели сильный техасский колорит, и вскоре ресторанное пение под гитару и разговоры по душам вместо проповедей отвернули от церкви значительную часть прихожан, а те, кто остался, всего за два месяца, как губки, впитали в себя дух западного протестантизма. Все, что мы так тщательно создавали,  пытаясь возродить истинный дух российского методизма и соединить его с такой естественной для нас российской духовностью, привнося церковные песнопения, свечи и даже иконы, не просто кануло в небытие, но было отвергнуто. Наше богослужение было осмеяно как нечто патриархальное и устаревшее.  Создалось такое впечатление, что Клинтон Рабб задался целью подогнать российский методизм под техасские стандарты. К счастью, большинство моих прихожан были уже способны отличить истинное от ложного и просто ушли.

Оставшиеся  несколько десятков прихожан радикально переделали службу и, приехав из Америки, я своей церкви не узнала. Совсем недавно мои прихожане не расходились после окончания службы, им не хватало духовной пищи, и они были готовы продолжать служение часами, а тут все стало, как в Макдональдсе: стандартные короткие молитвы, стандартные короткие проповеди и стандартные песенки в стиле кантри. Сам же пастор, в джинсах и ковбойской соломенной шляпе, ставил правую ногу в остроносом ковбойском сапоге на стул и, не отпуская гитары, сыпал шутками и прибаутками. Пришлась по душе и библейская истина, поданная американцем как директива: "Кто был последним, станет первым, кто был первым станет последним!" (Матвей 20:16). С этими словами они меня и встретили.

Некоторые из моих лидеров съездили в Австрию на Европейскую конференцию, где встретились с Рюдигером Минором. Каким-то удивительным образом христианство слетело с моих прихожан, как сухие осенние листья: они продемонстрировали так называемый "типичный синдром советских граждан за рубежом". Каждый стал думать только о себе. Когда мы еще весной формировали группу, старались включить достаточно переводчиков. Тут же, на чужой земле, на все просьбы своих собратьев что-то перевести, англо - и немецко-говорящие отрезали: "Нам самим не хватает времени установить контакты. Надо было раньше языки учить!"  Там, в Австрии, мои прихожане погрузились в другую модель богослужений и присоединив свой новый опыт к техасскому, зароптали.

"У нас неправильная церковь!" - так встретили меня в родной церкви по моему возвращению из Америки.

Некоторые прихожане открыто нападали: "Лидия! Мы теперь узнали настоящий методизм! Ты нас неправильно учишь! Мы хотим методизм Клинтона Рабба! Даже европейский методизм совсем другой! Если не американский, то дай нам европейский!" Дистанция с моими лидерами ранила, отбросив всю церковь на два года назад, когда мы только начинали. Я углубилась в Книгу Дисциплин - устав и учение методистской церкви, но как ее применить к моей уникальной ситуации - было неясно.

Практически пришлось все начинать сначала - но что бы я ни предпринимала, прежний энтузиазм никак не удавалось разжечь. Мои лидеры неустанно цитировали своего нового епископа, который им звонил из Германии по телефону, давая им инструкции. Мне же он не звонил. В октябре 1992 года во время первой же службы пять лидеров встали и заявили о своем выходе из церкви. Я нашла в себе мудрость и, скрывая слезы, благословила с кафедры их решение, после чего они встали и прямо во время службы вышли из зала. Помню, что в той тишине огромного зала Дома политпросвещения я поняла, что самое трудное - это проповедовать, когда голос прерывается с каждым ударом сердца, когда не хватает воздуха, а мне надо во что бы то ни стало закончить службу, чтобы не показать свою слабость.

Лена Степанова, та самая Лена, с которой мы начали церковь в 1990 году, появилась на следующий же день в моем опустевшем кабинете и как-то обыденно бросила: "Мне нужно свое кресло в церкви!" Я тут же приподнялась с кресла и предложила: "Возьми мое!"  Но Лена улыбнулась: "Мне твое кресло не нужно! Мне свое собственное нужно!"  Я предложила Лене подумать о служении.

Через неделю все пятеро снова сидели в зале, как ни в чем не бывало, но свое возвращение громко не объявляли, как объявили свой уход, и в этом было что-то настораживающее. Не зная причины, трудно поставить диагноз, без диагноза исцеление невозможно. Но симптомы нарастали.

Больно было видеть, как моя церковь вдруг подхватила вирус критицизма, сплетен и негативизма. Прихожане вдруг стали больше говорить о деньгах для церкви, чем о нашей миссии. Родители из нашей церковной школы - нашей гордости - выразили мнение большинства: "Пастор Лидия должна почаще ездить в Америку и выступать, чтобы собирать больше денег для школы, а не может, пусть идет вагоны разгружает!"

Двайт приехал к нам со специальным визитом и помог с диагнозом: "Конфликты в церкви - естественны. Это болезнь роста. Каждая церковь через это проходит. Главное - помнить, почему вы вместе и какая у вас цель. Если вы переживете конфликт, ваша община станет еще сильнее".

Рост вширь кружил голову от успеха, но пора было начать расти и вглубь. Наш духовный рост претерпевал первый тест - проверку не только огнем и водой, но и медными трубами. Проверка славой была намного трудней, чем даже угрозы и трения: испытание славой и популярностью было дано нам свыше и оказалось трудным не только для меня, но и для всей церкви. Мы хотели быть первыми, самыми большими, самыми быстрыми, и это опьяняло. Но наступило время отрезвления и переосмысления нашей миссии. Так мы начали заново познавать радость невидимого труда на Божьей ниве: навещая больных и одиноких, развивая маленькие домашние группы и помогая новым церквям расти.

Особенно активна стала наша молодежь. Дима Новомейский, Костя Рябов, Аня Савина и ее младший брат Ванечка, Юля Истомина, Юля Фомина и многие, многие другие подростки. Папа пригласил в церковь Лену Чудинову, ставшую скоро секретарем и переводчиком. Она сразу прижилась и в молодежной группе, а при этом благословила церковь своими увлекательными детскими службами. Сергей Бурменко стал видео-оператором, снимая каждую службу и не пропуская ни одно событие. Жизнь снова закипела, но совсем по-новому: ребята имели свое видение и свои подходы, и я дала им полную свободу. Опять же интуитивно. Какой все-таки дар эта интуиция, особенно когда так не хватает опыта! Молодежь стала собираться регулярно и вскоре проявила интерес к участию в богослужении. Дима и Костя стали незаурядными проповедниками. Пожилые прихожане сначала осторожничали, а потом признали новых лидеров. Мальчишки и девчонки работали в столовых, накрывая обеды для пожилых; выступали в больницах и интернатах. Их энтузиазм и верность заряжали и пробуждали надежду в отступивших.

Но приехавший к нам от Генерального Совета инструктор Джим Ваддл прочитал моим лидерам нравоучение: "Ваша церковь, как огромная горилла, расталкивает все растущие церкви локтями, в своем желании стать первой". Мы возмутились: мы и так первые, нам ничего доказывать не надо, мы наоборот стараемся всем помочь! Так в Российской методистской церкви появилось первое предубеждение против моей церкви.

Так и жили: то радость, то слезы; то мы были в кучку, то врозь, но, как и в любой большой семьей, равнодушных не было. Церковь снова выдержала свое очередное испытание.

Политика и церковь

Помню, как в сентябре 1991 года Леонид Пироговский - один из будущих моих ассистирующих пасторов, мне заметил, что теперь я рукоположенная: "На вас же даже не один, целых два епископа руки возложили! Вы теперь, Лидия Павловна, священник!" - только Леонид Петрович называл меня всегда по имени-отчеству.  В методистской церкви, как и в других христианских церквях практикуется возложение рук при нескольких таинствах: крещении, исцелении и при рукоположении в священство. Я попыталась возразить Леониду Петровичу, что у меня еще не было семинарского образования, но Леонид был евреем и очень хорошо знал Ветхий Завет. Трудно было спорить с его цитатами из Книги Левит. Засев за книги, я обнаружила, что рукоположение или ординация (от латинского ordinare) означает правильное унаследование права служить. Хотя методистская церковь и не считает ординацию таинством, для меня положение на служение имело огромный духовный и священный смысл. Рукоположение не может быть принято без духовной готовности и принято легковесно.

Блуждая по дебрям книги Чисел и, ознакомившись с ними, я согласилась с Леонидом Петровичем, а потом нашла подтверждение и в Книге Деяний Апостолов 1:8, что мое рукоположение было сделано в полном соответствии с традициями христианской церкви. Мои прихожане считали меня рукоположенным священником – для них было очень значимо присутствие не одного, а даже двух епископов (епископа Вильяма Одена и епископа Ханса Ваксби) на богослужении и факт моего рукоположения. Для нас, не знающих Книги Дисциплин и условий рукоположения в сан пресвитера, та, так много значащая для всех нас, служба означала начало священства. При этом мне вручили свидетельство местного пастора за подписью епископа Ваксби, где дата окончания служения была вычеркнута. Таким образом, мы решили, что я была не только рукоположена, но при этом была рукоположена пожизненно. Никто нам не потрудился разъяснить, что в методистской церкви пресвитерами становятся только после окончания семинарии и трех лет испытательного срока на рукоположение. В первом послании Апостола Павла к Тимофею (1 Тимофею 4:14) написано: "Не неради о пребывающем в тебе даровании, которое дано тебе по пророчеству с возложением рук священства".

Как мне объяснил много лет спустя епископ Оден, поставивший меня на служение: "Ваша ситуация была очень необычной: Вы были единственным пастором в единственной в стране методистской церкви. Не было никаких других пресвитеров поставить Вас на служение. Поэтому было важно, чтобы вся община присутствовала. Та служба была в то же время символом рождения методизма в России, а Вы были назначены в ней служить как лидер. Но одновременно возложение рук не было рукоположением по законам методистской церкви, потому что у Вас еще не было семинарского образования. Такого прецедента в мире еще не существовало".

Православная церковь, узнала я, изучая свою ситуацию, вообще не признавала рукоположение в методистской церкви настоящим, потому что когда-то Джон Веслей возлагал руки на посылаемых им в Америку проповедников без семинарского образования, объявляя их пресвитерами. Англиканская церковь никогда не уполномочивала преподобного Джона Веслей рукополагать других священников на служение, а он, в свою очередь, рукополагал некоторых не просто пресвитерами, но даже епископами и суперинтендантами, как он поступил в случае с доктором Томасом Коук. Православная Церковь считает, что методистская церковь через действия своего родоначальники потеряла преемственность от Христа (в православии только епископы могут рукополагать на служение). Джон Веслей же опирался на послание апостола Павла к Римлянам (1:1), в котором Павел называет себя апостолом. А на основании Деяний Апостолов Джон Веслей заключает, что если Господь призвал на служение (даже тех, у кого нет специального образования), то Он сам обеспечит призванного всем необходимым для служения. Ну тут уж я убедилась, что хотя бы в моем случае все было по правилам - меня же даже не один епископ рукоположил, и я была уверена, что раз уж Господь поставил меня служить в начатой мною церкви, то никто у меня ее не отнимет. Пресвитеров уволить нельзя, а местных пасторов можно. Но, как говорится, век живи, век учись, и, как моя мама любит заканчивать: "А дураком помрешь!"

Только много лет позже я узнала, что Генеральному Совету, который старался начать церкви в Москве с 1991 года, посылая опытных миссионеров и используя партнерство с Фондом Мира, не приведшее к тому времени к созданию ни одной церкви, пришлось долго обсуждать мою ситуацию и, в конце концов, признать нашу церковь в Екатеринбурге. Мы же, не зная правил, продолжали разъезжать по стране и рассказывать о нашей вере, не подозревая, что мы своего рода были в методизме пасынками. Генеральный Совет продолжал работать с Фондом Мира, и мы, со всем своим энтузиазмом, не понимали, что ставка делалась в первую очередь не на нас, верующих, а на политическую структуру, открывавшую методистской церкви в России многие двери.

Но жертвовали своими жизнями не те, кто принадлежал к той политической структуре, на которую в самом начале сделал ставку Генеральный Совет, а мы, пасторы, и наши прихожане, поэтому, когда меня избрали осенью 1992 года представлять Россию и страны СНГ во всемирном совете церквей - Генеральном Совете, я наконец-то приобрела право голоса. Когда я слушала доклад епископа Соломона на заседании Русской Инициативы весной 1993 года, моя голова просто закипела от ярости. Я почувствовала, как просыпается моя подростковая непримиримость к демагогии и самолюбованию, и это был нехороший знак, потому что, будучи подростком, я никогда не думала, встревая в драку. Часто красовалась с синяком под глазом, защищая девчонок во дворе. Епископ Соломон был полон убеждения, что к 2000 году в России будет 1000 церквей, 40 регионов и несколько епископов. Цифры под его рукой просто выпрыгивали перед нашими глазами на доску.

"Как может быть в России 1000 церквей, если у нас всего несколько церквей, и их пасторы уже испытывают стресс от нехватки средств и проблем со здоровьем! Если мы будем продолжать в том же духе, то к 2000 году Ивана Козлова, Людмилы Гарбузовой, Нелли Мамоновой, Ольги Коцуба, да и меня самой может уже не быть в живых!" Оратор поперхнулся, а Двайт на меня зашикал: "Кто тебя уполномочивал  говорить?"

Мы выросли с лозунгом "Незнание законов не освобождает от ответственности!", но уголовный кодекс, чтобы ознакомиться, за что ответственны-то, купить было невозможно. Все мы, советские, жили в страхе, что в любой момент ты можешь, не зная, совершить что-то, а потом ответить.  К сожалению, так же случилось и с Книгой Дисциплин, согласно которой мы должны были развивать свои церкви, но книга в пятьсот страниц была на английском, недоступная не только прихожанам, но и мне. Какой бы параграф я ни открывала, не было ясно, как  его применить в послеперестроечной России. Рюдигер Минор в один момент ссылался на Книгу Дисциплин, но когда я ее цитировала, обосновывая свою позицию, сразу прерывал: "Книга Дисциплин создана для американских методистов, в Европе она неприменима!"  Мне было запрещено навещать другие церкви в России - даже те, что мы начали: "Лидия, Вы всего-навсего местный пастор! Вот и работайте в своей церкви!"

Но все-таки моей церкви в то время повезло, что Кен Лютжен, как руководитель программы по оказанию помощи в странах бедствия UMCOR, помог мне с финансированием всех наших гуманитарных проектов, но другие церкви бедствовали. Тогда я обратилась с прошением к нашему епископу поставить всех пасторов на зарплату: "Епископ, я единственный пастор, получающий пусть и маленькую, но зарплату. Пожалуйста, поставьте мое имя последним в списке, и когда все пасторы получат зарплату, я тоже получу".

К моему удивлению, епископ быстро отреагировал и на очередной конференции, состоявшейся в октябре 1993 года в Екатеринбурге, всем пасторам была назначена зарплата в 100 долларов. Всем пасторам было выдано по 500 долларов - зарплата на пять месяцев вперед. Мне хотелось прыгать на одной ножке, но сан не позволил, я поспешила домой позвонить Людмиле Гарбузовой и ее поздравить. Она болела и не приехала на конференцию. Люда была удивлена - ей никто зарплаты не выдал. Не выдали ей зарплату и через неделю. Епископ извинился, что ее имя случайно пропустили. Я вернулась к бухгалтеру и вернула 500 долларов, сказав, что приму их когда Людмила Гарбузова получит свою зарплату, нам, девчонкам, надо было друг друга поддерживать. Людмила для меня была всем. Мне казалось, что исправить ошибку просто и все скоро забудется, но через несколько дней я получила копию письма, отправленного Рюдигером Минором епископу Одену, чтобы объяснить ситуацию с моим протестом - моя зарплата, как оказалась, финансировалась Луизианской конференцией, и епископу пришлось объясняться, почему деньги мне переданы не были. К моему шоку копия письма была отправлена епископам из разных стран: "Если Лидия Истомина отказалась от зарплаты в 100 долларов, легко представить, сколько денег она берет у церкви". Так Людмила пострадала за мое упрямство: нам обеим пришлось подтянуть ремешки на долгие шесть месяцев и жить без зарплаты. Про нас просто забыли.

И опять же мне было легче, чем Людмиле. Я ездила два раза в год в Нью-Йорк на заседания Генерального Совета, где меня в аэропорту встречал лимузин и шофер с алой розой и табличкой с моим именем, чтобы доставить меня в Цинциннати на встречу директоров Генерального Совета. Несмотря на трудности с епископом, в Америке меня принимали как растущую звезду, я получала 50 долларов в день на еду, как и все остальные директора, все мои расходы оплачивались, мой первый полет в новом качестве стоил Генеральному Совету 5 тысяч долларов, все гостиницы и такси были к моим услугам. Я старалась не тратить свои 50 долларов на еду - в Америке действительно можно потратить даже больше в день, и экономила на ужине или завтраке, чтобы привезти деньги детям. Оплачивались некоторые выступления, так что с голоду не умерли, только унижение давило. А домой возвращалась каждый раз к "разбитому корыту" - не в переносном смысле, в прямом: раковина в нашей крохотной Хрущевской ванной комнате треснула, и я стала бояться, что однажды она разломится и осколками поранит детей.  Настояла, чтобы Сергей ее снял, и мы стали чистить зубы над ванной. Открывшийся вид некрашеной стены, торчащие металлические опоры напоминали о нашей реалии: жизнь пастора в России была не сахаром.

Лена Тищенко собрала нас всех у себя дома, на столе стояли красиво украшенные закуски и несколько бутылок водки. Раскрасневшийся Рюдигер вдруг запел по-немецки, срываясь на фальцет, а Лена Степанова тут же начала подпевать по-русски, узнав мелодию, у нее был хороший голос:

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущённый
И в смертный бой вести готов.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем –

тут все приглашенные, кроме меня, подхватили знакомые с детства строчки пролетарского гимна, зазвучавшие вдруг совсем по-новому. Вспомнились слова, которыми меня встретили мои  же лидеры после моего возвращения из Америки в августе 1992 года: "Кто был первым, станет последним, а кто был последним, станет первым!" А дружный хор продолжал в унисон:

Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был никем — тот станет всем!

Не это ли проповедовал Клинтон Рабб в мое отсутствие?
А епископ продолжал с явным удовольствием, он даже встал для исполнения Интернационала:

Никто не даст нам избавленья:
Ни Бог, ни царь и не герой —
Добьёмся мы освобожденья
Своею собственной рукой.
Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой,
Отвоевать своё добро, —
Вздувайте горн и куйте смело,
Пока железо горячо!

Продолжение следует

Преп. Лидия Истомина, первая женщина пастор в России, автор книг Bringing Hidden Things to Light, Abingdon Press, 1996 и From Misery to Mystery, 2011


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования