Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Борис Старк. Проглядывая мои синодики... Предисловие протоиерея Михаила Ардова. [воспоминания]


ПРОТОИЕРЕЙ БОРИС СТАРК И ЕГО СИНОДИКИ

В далеком 1967 году я стал прихожанином Скорбященского храма в Москве, тогда же произошло и мое сближение с тамошними священниками. Они были людьми симпатичными, но очень осторожными, как бы запуганными: на них лежала печать отверженности от окружавшей нас "советской жизни".

Но вот однажды в Алтарь Скорбященского храма вошел священник, который выглядел среди своих собратьев "белой вороной".

Это был высокий, я бы даже сказал, величественный человек с красивым, приветливым, добрым лицом. Я не усмотрел в нем ни тени запуганности, наоборот в его поведении и речах сквозило чувство собственного достоинства. Это был протоиерей Борис Старк - настоятель кафедрального собора в Ярославле.

А в начале восьмидесятых, когда я в иерейском сане стал служить в Ярославской епархии, мы с отцом Борисом сошлись и даже подружились, и это несмотря на значительную разницу в возрасте - он был старше меня на 28 лет. Побудительной к тому причиной стала некая общность - и он, и я были выходцами из интеллигентской среды, а таковых среди тогдашних клириков было совсем немного. С годами я привязался к нему и могу утверждать: он тоже испытывал ко мне самые добрые чувства. Среди тех писем, что Старк писал мне в течение двух десятилетий (а их около шестидесяти), хранится и письмо от 19 октября 1981 года. Адресовано оно было не мне, а архиепископу Киприану (Зернову), и там есть такие строки:

"Вы спрашиваете мое мнение об о.Михаиле Ардове? - могу ответить с чистой совестью, что мое мнение о нем самое хорошее, и я только жалею, что имею мало возможности с ним чаще общаться. Мне в нем нравится отсутствие елейности и нарочитого благочестия в соединении с культурой и истинной верой."

Господь даровал отцу Борису Старку долгую жизнь, он скончался в январе 1996 года, будучи восьмидесяти шести лет от роду. Он помнил начало Первой мировой войны и голодное детство в Петрограде. Потом был переезд в Париж к отцу, известному русскому адмиралу. Затем - институт, работа во французской провинции и, наконец, в 1937 году - священство. Он несколько лет служил в церкви при кладбище Сен-Женевьев де Буа.

В 1952 году отец Борис, движимый патриотическими чувствами, вернулся на родину. И надо отдать ему должное, об этом своем решении он никогда не жалел, сумел приспособиться к унижениям, каковым подвергались решительно все "советские люди". Он даже вполне успешно культивировал в себе казенный патриотизм... Не следует забывать, что духовный его отец - Митрополит Евлогий умер, примирившись с "Советской Церковью".

Когда Старк был еще во Франции ему было обещано настоятельство в одном из соборов бывшего Петербурга. Реальность оказалась много скромнее: сначала он получил место в кладбищенском храме в Костроме, а потом много лет служил в Херсоне. После того - Рыбинск и, наконец, Ярославль.

Отец Борис мне говорил:

- Мне очень повезло, что меня не пустили служить в Ленинград. Там я оказался бы на виду, и меня непременно посадили бы в тюрьму. Так поступили почти со всеми священниками, которые тогда вернулись из-за границы.

(От себя добавлю: ему повезло еще и в том, что он получил разрешение на въезд в Советский Союз лишь в 1952-м, всего за год до смерти Сталина.)

Приятельство с отцом Борисом имело для меня важные последствия. В восьмидесятых годах у меня созревал замысел: я хотел написать книгу о церковной жизни, некое подражание Николаю Лескову, его "Мелочам архиерейской жизни." И Старк был первым среди тех, кто горячо поддержал мое намерение. А кроме того он подарил мне несколько историй, которые стали украшением книги.

Вот, например, краткий диалог между отцом Борисом и Митрополитом Евлогием. Сразу после рукоположения Владыка направил Старка в небольшую и очень бедную эмигрантскую общину. При первой же встрече Митрополит спросил его:

- Ну, как приход?

- Это - не приход, - отвечал отец Борис, - это сплошной расход.

От Старка я узнал подлинные слова Хрущева, которые тот произнес, когда по его указке начались гонения на Церковь. Известный своей прямотою "наш Никита Сергеевич" заявил:

- Попов надо брать не за глотку, а за брюхо!

Сразу же после этого в стране были введены грабительские налоги с доходов священнослужителей - от пятидесяти и более процентов.

В связи с этим такая история. Старк посетил налоговый отдел, и тамошний начальник ему сказал:

- Борис Георгиевич, как же вы должны нас ненавидеть... Ведь столько денег проходит через ваши руки и почти все в наш карман.

Отец Борис отвечал ему так:

- Позвольте, я расскажу вам небольшую притчу. Некий старец жил в пещере на Афонской горе. Однажды к нему пришел ученики сказал: "Авва, у тебя тут пыль, грязь, паутина... Да к тому же пауки и клопы. Благослови, я возьму веники все это вымету."

Старец отвечал ему так: "Оставь их, чадо. Эти насекомые необходимы для меня, они отсасывают дурную кровь." Вот так и вы со своими налогами. Если бы этого не было, в Церковь устремились бы корыстные люди, а так все знают о налогах и притеснениях, и к нам идут только те, кто действительно хочет послужить Богу и Церкви.

И вот еще о чем необходимо рассказать - о семейной жизни отца Бориса. Со своей будущей женой Наталией Дмитриевной он познакомился в день своего рождения 15 июля 1928 года. Самое удивительное, что это был и ее день рождения, было им обоим по девятнадцать лет. И прожили они, не разлучаясь, до дня смерти отца Бориса, до 11 января 1996 года.

Эта супружеская пара, наверное, единственная, о ком бы я мог, не кривя душою, сказать: "Браки совершаются на небесах."

Такой взаимной любви, такого согласия и единомыслия я не встречал во всю мою жизнь.

Отец Борис был бессребреником. Жили они с матушкой в трех комнатушках, которые составляли часть ветхого деревянного дома на тихой ярославской улочке под названием Гужевая. Им принадлежали клочок земли, где Наталья Дмитриевна разводила цветы.

Мне этот садик памятен тем, что там обыкновенно происходило праздничное застолье на день именин батюшки - 6 августа.

В девяностых, когда им было уже за восемьдесят, матушка говорила:

-У меня есть только одна мечта. Не пережить отца Бориса. А умереть сейчас же, следом, если уйдет первым... А больше - ничего. Я всем довольна.

Этой мечте сбыться было не суждено, она пережила мужа на полтора года.

(Увы! - тут я принужден нарушить идиллический тон повествования. Нельзя не упомянуть о печальной судьбе сыновей отца Бориса - Михаила и Николая. Решение родителей вернуться из Франции в Совдепию оказалось для них роковым. Они приехали сюда детьми, выросли, стали священниками, но оба безвременно скончались. Будучи интеллигентными и даже аристократичными по своему происхождению, младшие Старки не смогли вынести всевластия патриархийных самодуров-епископов, да и окружавшей их корыстной и косной поповской среды).

Но вернусь к идиллии, которая существовала в старом доме на Гужевой. Матушка Наталия Дмитриевна говорила:

- Все удивляются, у нас даже собаки и кошки дружно живут.

В начале восьмидесятых у Старков были две собаки: одна огромная - ньюфаундленд, а другая крошечная - тойтерьер. С большим псом надо было прогуливаться, и у прохожих это вызывало живой интерес - в тогдашнем Ярославле таких собак не было. (В частности и потому, что с едой в городе было туговато). Простые женщины, глядя на ньюфаундленда, обращались к Наталье Дмитриевне с одним и тем же вопросом:

- Сколько же он у вас жрет?

В конце концов она придумала универсальный ответ, который на всех вопрошательниц производил должное впечатление:

- Сколько он жрет? Меньше, чем ваш муж пьет.

Ну, а теперь о синодиках отца Бориса. Когда он, настоятель собора, стоял на проскомидии около жертвенника, перед ним лежала толстенная тетрадь, где значились сотни имен. Тут были и живые, и мертвые, и он всех, всех поминал…

А в годы последующие, когда он был уже "за штатом", и сил у него было меньше, о. Борис читал свои синодики сидя…

Вспоминается мне начало 1982 года, я тогда служил в Вознесенской церкви городка под названием Данилов. И пришло мне письмо от отца Бориса, он жаловался на свои недомогания, а затем делал такой неутешительный вывод:

"Я пока тяну, но все яснее и яснее вижу конец пути, если не жизненного, то во всяком случае трудового. В наступившем 1982 году уже 55 лет моего алтарного служения (был поставлен во чтецыв 1927), 45 лет священнослужения и если считать с гражданским стажем то 62 года, ибо начал служить рассыльным в Морской Академии и стал краснофлотцем в 10 1/2 лет в 1920 г."

Оканчивается это письмо таким рассуждением:

"Если смех от злобы, то это грех, а если смех сквозь слезы от любви к людям и от жалости к ним - то это не грех, а часто подвиг. Как написал Игорь Северянин про Чехова:

"...Русский смех сквозь слезы....
Это русский колорит
На Руси уж так ведется,
Что повешенный острит,
А утопленник смеется...""

И вот тут я не выдержал - единственный раз в жизни намекнул отцу Борису о наших с ним существенных разногласиях. В своем ответе я писал:

"Что же касается шуток утопленников и смеха удавленников, то юмор в этой своеобразной среде особенно усилился после Вашего возвращения из Франции на родину, поскольку известно, что вы самоубийц охотно отпеваете и безвозмездно за них молитесь".

Отец Борис был экуменистом, плоть отплоти "парижских богословов", питомец и духовное чадо известного своим либерализмом Митрополита Евлогия (Георгиевского). А я с самых первых шагов в церковной ограде ощущал себя поборником строгих православных традиций. (По канонам отпевать самоубийц, да и лиц не принадлежавших к Православной Церкви и молиться за всех них в храме - воспрещается…)

Ну, да Бог ему Судья…

И я за светлую душу отца Бориса всегда молюсь.

Протоиерей Михаил Ардов

ПРОТОИЕРЕЙ БОРИС СТАРК

ПРОГЛЯДЫВАЯ МОИ СИНОДИКИ...

Графиня Елисавета Владимировна Шувалова (урожденная Барятинская) + 16.08.1938 г.

* * *

Похороны графини Е. В. Шуваловой (известной в "Большом свете" под именем Бетси в отличие от другой графини Шуваловой Сандры — Александры Илларионовны, рожденной графини Воронцовой-Дашковой) запомнились мне не только потому, что были одни из первых, в которых я участвовал после моего рукоположения, но и по тому воистину изысканному обществу, которое было представлено в соборе на ул. Дарю в день ее погребения. Это были блистательные осколки "Былого величия Российской Империи".

Графиня Е. В. Шувалова была дочерью князя Барятинского, одного из ближайших и приближенных лиц Императора Александра III. Его младшая сестра Инна Барятинская была замужем за двоюродным братом моей тети М. А. Развозовой — Сергеем Ивановичем Мальцевым, наследником стеклянных мальцевских заводов в Гусь Хрустальном, и вместе с мужем и матерью трагически погибла в первые послереволюционные годы. Преданная гувернантка вывезла двух детей Мальцевых — Марильку и Сережу — за границу, и в Париже мы с ними встречались и вместе выезжали на балы. Брат Е. В. Шуваловой — Александр — был женат на одной из двух дочерей императора Александра II от его морганатического брака с княжной Е. М. Долгорукой, получившей титул светлейшей княгини Юрьевской. Сама Е. В. была и в Петербурге, и позднее в Париже видной представительницей "Большого света" и поэтому ее похороны были особенно торжественными и пышными.

Генерал Николай Неводовский + 18.10.1939 г.

* * *

Этот генерал прошел бы среди многих прочих, которых мне пришлось отпевать и хоронить, но, во-первых, мы были хорошо знакомы с этим семейством и дружили с детьми, во-вторых, его смерть была связана с несчастным случаем. (Он ехал с крутой горы на велосипеде рядом со своей дочерью в местечке Брюнуа, и тормоза велосипеда лопнули, а спуск был очень крутой. Мне самому неоднократно приходилось спускаться с него на велосипеде. В результате генерал врезался в столб и разбился). Но самое памятное в этих похоронах, которые совершились в местечке, где они жили (Кэнсису-Сенар), было то, что присутствовал прямой и ближайший начальник покойного генерала - генерал Антон Иванович Деникин.

После кладбища сели за поминальный стол. Антона Ивановича посадили между архимандритом Никоном (Греве), в прошлом полковником Добровольческой армии, и мною. И всю трапезу мы разговаривали с Антоном Ивановичем. Я впервые видел его так близко и говорил с ним. Должен сказать, что он производил очень простое и скромное впечатление. Я рассказал ему случай, о котором он, конечно, ничего не знал. Дело было на юге России в период Добровольческой армии. Как-то мой тесть — полковник, придя домой на дачу, где жила его семья, сказал своей жене, что сегодня у них будет к обеду генерал Деникин со свитой. Кормить было нечем, времени на размышление тоже не было. У моей жены, тогда маленькой девочки, был поросенок, который бегал за ней, как собачка, и которого она очень любила. Так вот, этого поросенка решили принести в жертву для приема генерала Деникина. Я сказал Антону Ивановичу, что моя жена до сего дня не может простить ему гибель своего поросенка. Потом мы вместе возвращались в Париж. Об чем говорили? — не помню. Но помню, что впечатление от человека осталось хорошее.

Протоиерей Михаил Осоргин + 15.12.1939 г.

* * *

За два месяца до смерти Сережика, когда трудно было даже предположить, что его дни сочтены, умер отец нашего большого друга Антонины Михайловны Осоргиной, протоиерей Михаил. Я ездил на его похороны и провел два дня в этом особом мире, который назывался по имени местечка, предместья Парижа, "Кламаром". В этом местечке старый русский дипломат граф Хрептович-Бутенев купил себе старинное имение. Одна из дочерей графа была замужем за князем Григорием Николаевичем Трубецким, который после смерти тестя стал фактическим хозяином этого поместья.

Семья Трубецких была очень обширна, и многие из ее членов были весьма известны. Князья Сергей, Евгений, Григорий были философами. Один из них был ректором Московского университета. Был еще старший брат Петр и, кажется, семь дочерей, почти все замужние, и все они жили в имении или рядом. Осоргины, Чертковы, Гагарины, Лермонтовы, Самарины...

У всех детей были, в свою очередь, большие семьи. У о. Михаила Осоргина, который к моменту своей смерти был настоятелем домовой церкви имения (он был женат на Елисавете Трубецкой), было три сына и четыре дочери, а о количестве внуков и правнуков, я думаю, они и сами не всегда могли сказать. Но это был исключительно дружный клан, очень передовой по взглядам, глубоко церковный, и быть среди них, общаться с ними было большой радостью и счастьем. Вызванный Антониной Михайловной, я приехал к ним и провел с ними день, когда вся эта огромная семья, затаив дыхание, ждала момента великого таинства Смерти, когда Господь посылает Ангела, чтобы принять праведную душу. В этой благоговейной тишине не было безысходной скорби, а была тишина Великого Пятка. И потом, на похоронах почившего, когда гроб окружали близкие, а пел хор, составленный из детей и племянников, я впервые ощутил эту Пасхальную радость, которую через два месяца так явно мы ощущали на погребении нашего Сережика.

Графиня Дина Татищева + 17.08.1940 г.

* * *

Мой первый самостоятельный приход был Монруж — сразу за городской чертой Парижа. Но мне приходилось обслуживать и близлежащие местечки, не имевшие своих русских церквей. В одном из таких местечек жил граф Николай Дмитриевич Татищев, человек очень церковный, с которым мы были достаточно близко знакомы, т. к. он посещал иногда мой храм. Его отец, к тому времени уже умерший, был в свое время Ярославским губернатором, а его мать, Вера Анатольевна, была урожденная Нарышкина, дочь Обер-гофмейстерины Высочайшего двора, т. е. одной из самых видных дам придворного ведомства. Вера Анатольевна проживала как пенсионерка в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, и мы были с ней в очень добрых отношениях. Я знал, что Николай Дмитриевич был женат на графине Капнист (их свадьба была почти одновременно с нашей, и мы с ним ждали наших невест из Ниццы одним поездом в апреле 1929 г.). Слышал я, что Н. Д. женился вновь, но на ком, не знал и как-то не спрашивал его мать.

В августе 1940 г. почти сразу после занятия Парижа немцами, когда еще никакой транспорт не действовал, меня по телефону вызывает Николай Дмитриевич и спрашивает, могу ли я приехать к нему (это было километрах в 50 от нас), т. к. у него умерла жена. Ну, конечно, я сказал, что сейчас же выезжаю, сел на свой велосипед и поехал. Приехав к Татищевым, я застал там много народа, двух мальчиков-сироток лет 5-7. Усопшая лежала под иконами, занимавшими почти всю стену над ее кроватью, на руках у нее были четки. Мне рассказали, как сознательно она умирала с именем Иисуса на устах, как благословила своих деток. В общем, атмосфера была столь трогательной и умилительной, что я вознесся духом и служил панихиду с особым подъемом. Потом Николай Дмитриевич спросил меня, смогу ли я приехать завтра, чтобы совершить на дому чин отпевания. Я, конечно, ответил согласием и был несколько удивлен тем, что он особенно горячо благодарил меня и раза два переспрашивал, правда ли, что я приеду и можно ли об этом объявить.

Потом он вызвался проводить меня до околицы и при прощании еще раз горячо благодарил. Я спросил его, почему он так меня благодарит, когда я только выполняю свой долг. Он мне ответил: "Я боялся, что Вы откажетесь ее отпевать". "Почему?" "Да ведь она — некрещенная еврейка!" Тут уж я изумился окончательно. Мне в голову не могло прийти, что графиня Татищева, жена столь церковного Н. Д., может быть некрещенной еврейкой. Что было делать? Посоветоваться не с кем. Мой настоятель, протоиерей Лев Липеровский тоже уехал при приближении немцев. Снестись с Парижем, с Владыкой Евлогием, было невозможно. Телефон туда не действовал, да и говорить о таких делах в условиях немецкой оккупации было невозможно. После недолгого колебания я все же решил совершить отпевание, хотя не был уверен в каноничности этого решения...

Я спросил у Н. Д., как же так получилось, и он мне рассказал следующее: из Кишинева, бывшего тогда частью Румынии, в Париж для учения приехали три сестры — дочери не то раввина, не то кантора, но, в общем, из старой патриархальной еврейской синагогальной семьи. Познакомившись с ними, Н. Д. сблизился с одной из них, и под его влиянием она уверовала в Христа и решила креститься. Шел 1938 год, Европа уже пылала в пожаре войны. Чтобы повидаться с дочерями, собирались приехать родители из Кишинева, отчетливо понимая, что немцы скоро будут в Румынии, и тогда родителям может быть конец, и, во всяком случае, возможность свидания отпадает. Вот Дина и сказала П. Д.: "Я не могу начинать свою христианскую жизнь со лжи — утаить от родителей такую вещь. А сказать им, что я христианка — это значит их убить. Пусть они приедут, мы попрощаемся и расстанемся, уж, вероятно, навсегда". Возможно, что это было позднее, в 1939 году. Когда родители уехали, история завертелась. Неожиданное нападение на Францию не дало ей возможность подготовиться к крещению, потом бегство пешком с малыми детьми по дорогам Франции, ночевки под бомбами под телегами и грузовиками и — возвращение возвращение домой с острой формой скоротечной чахотки. Вот так она и не успела стать христианкой по каноническому положению, хотя умерла христианкой по своему углубленному духу. На другой день я опять приехал на велосипеде. Совершил с большим духовным подъемом чин отпевания, проводил гроб на местное кладбище... Когда наладилось сообщение с Парижем и я смог поехать к Владыке, я рассказал ему, как перенесли момент оккупации, что произошло и в Русском Доме Сен- Женевьев, и в нашем детском доме льмауссон (они отстоят друг от друга на 4—5 км), потом я долго не знал как начать и наконец сказал, что сделал нечто такое, о чем даже боюсь сказать.

Он меня долго спрашивал и, наконец, я осмелился сказать, что отпел некрещенную еврейку. Владыко поначалу сделал строгий вид и спрашивал: "Как же ты мог? Как? И Евангелие читал? И "Со святыми упокой" пел? И "Вечную память" возглашал? Как же ты это сделал?" Я ему сказал все, как было, как она умирала. Потом сказал, что остались две сестры, которые тоже тянутся ко Христу, и я мог бы им показать пример отсутствия любви и наконец сказал, что не посмел отказать ей в недрах Авраама, Исаака и Иакова, на которые она имеет больше прав, чем я сам по своему происхождению и по духовной настроенности. Владыко рассмеялся, привлек меня себе на грудь и сказал: "Спасибо тебе, мой мальчик, что я в тебе не разочаровался!" "Но, Владыко, — сказал я, — в метрические книги я ее не записал". "А вот это уж мудро", — ответил мне Владыко. Потом я неоднократно спрашивал и архиереев заграничных, так сказать синодальной школы, и наших современных советских, — и все мне сказали, что поступил я правильно.

Остается добавить, что сиротки были помещены к нам в детский дом и долгое время жили у нас, под нашим присмотром. Вернувшись на Родину, я иногда имел о них сведения. Потом неожиданно старший из них, Степан, появился у меня в Ярославле. Оказывается, он работает в Москве во французском посольстве как атташе по делам культуры. Он приезжал так к нам раза три. Один раз с женой и тремя детьми. Старший из них так похож на Степу тех лет, что, увидев его, я с трудом сдержался, чтобы не заплакать. А потом один раз он приехал со своим отцом Николаем Дмитриевичем, которому захотелось повидать город его юности, губернаторский дом его отца на набережной. В нем сейчас картинная галерея. О его приезде писали в нашей местной газете. Сестры покойной Дины — одна была схвачена немцами и погибла в лагерях смерти. Что стало с другой — не знаю. Последнюю встречу с погибшей Бетси я хорошо помню. Я был у них, она вышла проводить меня в коридор. Попросила благословить, т. к. знала, что положение очень опасное. Немцы вылавливали евреев. Я благословил ее и больше не видел. Через несколько дней ее забрали навсегда.

Мария Дмитриевна Кашкина (урожденная графиня Бутурлина) +5.03.1941 г.

* * *

Перед войной, в 1937—1939 годах, мы три лета проводили в детском лагере, в 15 км от Компьеня, в 100 км от Парижа на север, в местечке Эленкур-Сент-Маргерит. Моя жена работала там воспитательницей. Первые два года я приезжал к ним проводить свой отпуск, а на третий был приглашен там быть воспитателем и одновременно служить в походной церкви — неотъемлемой принадлежности каждого детского лагеря. Эта маленькая деревушка, расположенная в чудесной местности, среди нолей битв 1914— 1917 годов, была наполовину разрушена и, когда после войны жители получили контрибуции за разрушенные дома, то на эти деньги большинство купило себе что-то ближе к Парижу. Ко времени нашего там пребывания половина деревни была разрушена и не восстанавливалась. Населения стало очень мало. Школа для немногих детей помещалась в небольшом доме, а старая, чудом уцелевшая двухэтажная школа пустовала, и ее каждый год снимал для детского лагеря о. Александр Чекан, настоятель очень мощного пригородного прихода Бийанкур. Кроме того, в этой же деревушке у частных людей на лето селились отдельные русские, как сказали бы теперь "дикие", а также имела свой маленький домик видная представительница старой Москвы — Мария Алексеевна Маклакова. Старая девица, очень энергичная, деятельная, с очень острым язычком. Москвичи ее побаивались и называли "ла вьерж фоль", т. е. "сумасшедшая девственница". Один ее брат — Николай — был одним из последних министров внутренних дел, а второй — Василий Алексеевич — послом Временного правительства в Париже. Он был одинок, и сестра жила с ним и вела его хозяйство, а на лето уезжала в свой домик в Эленкур-Сент-Маргерит. К ней постоянно приезжали и гостили очень интересные люди, а также бывали и те, кто снимал комнаты самостоятельно у местного населения в почти пустующей деревне: Мозжухины, известный бас Александр Ильич с женой, также известной пианисткой Клеопатрой Андреевной, выступавшей под именем Клео Каррини; потом семья Тагариновых, Тучковы, Якунчиковы.

Среди прочих каждый год гостила у М. А. Маклаковой и Мария Дмитриевна Кашкина. Происходившая из древнего рода графов Бутурлиных эта в свое время более чем состоятельная женщина выехала из России не в первые годы после революции, а позднее, уже в 30-х годах. Эта разница всегда была очень чувствительна. Выехавшие в первые годы, годы разрухи и эксцессов, считали, что с их отъездом Россия кончилась, а осталось какое-то мокрое место под именем Совдепии. Те же, кто выехал позднее, хотя часто и испытывали многие превратности судьбы, но все же знали, что есть Россия, хотя пока и не совсем понятная, но которая является единственной наследницей всех старых русских духовных ценностей. Такова была и Мария Дмитриевна Кашкина. Я часто бывал в свободное время у М. А. Маклаковой, с которой наладил очень хорошие отношения, несмотря на многое, что нас разделяло, и там часто встречался и с Марией Дмитриевной и много говорил с ней. Она сразу мне стала очень близкой. Она много пережила. Тюрьма, ссылка, лагеря... Она была довольно грузная и ходила с трудом, так как ноги ее были перебиты... Но, несмотря на это, она сохранила очень теплые воспоминания о своих тюремщиках в лагере, молодых солдатиках, с которыми она там занималась иностранными языками. После всего пережитого она стала заикаться и, несмотря на свою сложную судьбу, всегда говорила мне: "В к-к-какое интер-ресное вр-ремя м-мы жив-вем! К-как я благ-годарна Богу за то, что Он дал мне жить-ть в так-кое инт-тересн-ное вр- ремя!" Когда началась война, из Парижа стали эвакуировать и детей и стариков (имею в виду, конечно, русских) и помещать их подальше от Парижа из страха перед бомбардировками и особенно газовыми атаками, которыми немцы "угощали" французов в прошлую войну. Один из флигелей в Вильмуассоне наполнили детьми (сперва их было около 200), а в главный дом, находившийся в 4, 5 км в Ст. Женевьев де Буа переселили стариков из Вильмуассона и приняли еще из Парижа, уплотнив их по два-три в комнату (до войны у каждого была своя комната). Среди вновь поступивших я увидал и Марию Дмитриевну Кашкину. Бывая регулярно в Ст. Женевьев, я всегда навещал ее и продолжал наши контакты, начавшиеся на полях битв Эленкура. Как-то раз, вернувшись в Вильмуассон из Парижа, где я еще обслуживал свой приход Монружа, я узнал, что из Ст. Женевьев мне звонили по телефону и, как мне передали дети, "Тетя с кошкой просит Вас зайти к ней". Я ломал себе голову, кто это "тетя с кошкой". На следующий день на велосипеде я приехал в Русский Дом и, въезжая около гаража, где всегда оставлял велосипед, увидел свет в часовне-морге, куда всегда ставили тела усопших пенсионеров до их перенесения в церковь для отпевания. Я спросил: "Кто умер?" Мне ответили: "М. Д. Кашкина.." Тогда я сообразил, что не к тете с кошкой меня вызывали, а М. Д. Кашкина почувствовав себя плохо, просила меня к ней приехать, м. б. желая причаститься. Увы! Было уже поздно, и откликнуться на ее призыв я уже не мог. На память о ней у меня осталась икона преподобного Серафима в серебряной рамке, бывшая с ней в ссылке и еще несущая на обратной стороне следы лагерной печати. В моей памяти М. Д. Кашкина осталась как пример человека, сумевшего увидеть историю не через призму личных невзгод и переживаний, а перешагнув через эти личные чувства и личные обиды.

Княгиня София Николаевна Васильчикова (урожденная княжна Мещерская) 
+ 29.04.1942 г.

* * *

Княгиня С. Н. Васильчикова была сестрой мужа нашей директрисы в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, кн. Петра Николаевича Мещерского. Она была вдовой бывшего члена Государственного Совета, бывшего министра земледелия, кн. Б. А. Васильчикова. В свое время, во второй половине войны 1914—1917 гг., о ней много говорили... Она была послана под эгидой Международного Красного Креста в Германию, чтобы проверить состояние лагерей для русских военнопленных. По своем возвращении под впечатлением страданий наших солдат в плену и под впечатлением все большего авторитета Распутина при дворе, она написала письмо Императрице Александре Федоровне как женщина женщине, умоляя ее услышать голос людей, желающих счастья Родине. В ответ на это письмо ее мужа вызвал к себе министр Двора и объявил ему Высочайшее повеление о высылке его жены в Новгородскую губернию. Это был факт, не имевший места со времени императора Павла I. В эмиграции княгиня проживала скромно со своим мужем, а потом, после его смерти, заканчивала свою жизнь в Русском Доме, около своего брата и невестки. Мне часто приходилось ее исповедовать, беседовать с ней, и перед своей кончиной она вызвала меня в свою комнату, где после тяжелой ночи и умерла у меня на руках. Рядом сидела ее невестка, очень с ней дружная, княгиня Вера Кирилловна, и ее брат Петр Николаевич. Память о покойной Софии Николаевне осталась как память об очень скромном, умном и тактичном человеке, человеке большой доброты.

Княгиня Ирина Мещерская (Ниметт) +4.08.1942 г.

* * *

Как-то во время войны княгиня Вера Кирилловна Мещерская попросила меня съездить за Париж в какую-то частную санаторию, где лежала тяжко больная жена ее младшего сына. Оба сына В. К. Мещерской были в немецкой армии. Старший, Никита, был убит под Смоленском, а младший, Николай, тоже пропал где-то в лесах Смоленщины. Позднее выяснилось, что он был в немецкой армии переводчиком (как и старший брат), но работал на французское движение Сопротивления, за что потом и получил офицерский чин французской армии и военные ордена. Он был женат на египетской принцессе Ниметт, которая под его влиянием приняла православие с именем Ирины. Болезнь ее была неизлечимая, и ей нужна была духовная помощь священника, свободно владеющего французским языком. Таким образом, я стал ездить в эту больницу. Сама Вера Кирилловна, в силу своего возраста ездить не могла, а с сестрой мужа и женой его брата у ней контакт не получался.

Ирина вся горела огнем неофитки, была очень одинока, т. к. со своей семьей из Египта разошлась окончательно, и здесь лежала в шикарной лечебнице, зная, что умирает и что, вероятно, никогда уж не увидит мужа — единственного близкого ей человека. Она очень обрадовалась моему приходу и потом всегда с нетерпением ждала моих посещений. Мне самому было очень интересно общаться с ней. Это был экзотический цветок очень тонкой структуры, очень любознательный, возлюбивший Христа со всем пылом восточной натуры и желающий все знать о Нем. Часто она задавала такие вопросы, на которые я, молодой и малоопытный священник, не мог сразу ответить. И приходилось откладывать ответ до следующего посещения, к которому уж надо было существенно подготовиться, чтобы потом получить новый трудный вопрос. Она первая просила меня записывать свои проповеди, по-видимому, для того, чтобы потом она смогла их читать. Но мне тогда казалось странным и даже нескромным записывать мои скромные опусы, и только через 30 лет, когда я уже стал старым, а мои сыновья стали священниками, я записал часть своих проповедей, чтобы они могли служить пособием сыновьям. Умерла княгиня Ирина сознательно и мужественно, и ее прах лег на кладбище Ст. Женевьев де Буа рядом с могилами прочих князей Мещерских, около того места, где со временем легла и ее свекровь Вера Кирилловна. После войны, когда вернулся муж Ирины, Николай Петрович, уже в форме французского офицера, мы долго с ним ходили по парку Русского Дома, и он все меня расспрашивал о так и не дождавшейся его жене. Со временем он женился вторично на француженке, и его сын Петр стал единственным продолжателем этой ветви князей Мещерских.

Князь Федор Николаевич Касаткин-Ростовский + 22.07.1940 г.

* * *

Как я уже писал, начавшееся в 1927 г. как приходское французское кладбище, где хоронили пенсионеров Русского Дома, Ст. Женевьев де Буа постепенно стало расширяться и принимать помимо умерших в Русском Доме и умерших в Париже русских эмигрантов. Постепенно появилось и еще одно явление: по французским законам места на кладбищах продавались на разные сроки — на вечные времена, что было доступно только очень богатым людям, на 100 лет, на 30, что тоже было не по карману большинству эмигрантов, и, наконец, бесплатные могилы на 5 лет. Кроме того, цены видоизменялись еще и по фешенебельности самого кладбища.

Могила на Пер Лашез или Пасси была признаком большого богатства. Причем, могилу, купленную на 30 или на 100 лет, можно было потом продлить на более долгий срок, уплатив разницу. Что же касается до бесплатных могил, то через пять лет надо было или перенести прах (или то, что от него осталось) на новый участок на том же кладбище, можно и на бесплатный, уплатя только расходы по самому переносу, или же прах переносился, вернее, кости ссыпались, в общую могилу, из которой потом они оптом перевозились в парижские катакомбы — подземные бесконечные галереи от старых разработок, тянущиеся на несколько километров. Во время франко-прусской войны 1870 г. катакомбы использовались защитниками Парижа, а в наше время там была как бы общая братская могила парижан за много веков. Вход в нее — на площади Данфер Рошеро напротив знаменитого Льва, воздвигнутого в честь воинов 1870 г. Я там не был, но видел фотографии и открытки с видами этих галерей, где в полном порядке, даже с претензией на декоративность по стенам разложены черепа, берцовые кости, кости рук, между которых виднелись позвоночные кости, ребра и фаланги пальцев. В момент похорон у русских эмигрантов редко бывали средства на похороны с постоянной могилой, но через пять лет после похорон приходилось думать — что делать дальше. И так как у нас сохранилась наша традиционная "любовь к отеческим гробам", то, собирая часто последние крохи, прах любимого и близкого человека переносился на новое место. Вскоре созрело решение: раз все равно тревожишь прах, то лучше уж переносить не на новое место на том же пригородном парижском кладбище, где через пять лет вновь встанет вопрос перезахоронения, а сразу отвезти прах на Русское кладбище, где в силу его отдаленности от Парижа и деревенского значения цены на землю были много ниже и можно было сразу купить могилу на 30 лет с тем, чтобы потом переделать ее на 100 лет, тем более, что подсознательно тлела надежда, что, поскольку кладбище стало памятником истории и культуры, его вообще оставят так, как оно есть. И вот все больше и больше стали случаи, когда просили проехать в Париж и перевезти прах того или иного эмигранта на наше кладбище. Иногда в могилу уже похороненного родственника, иногда в новую могилу. Иногда перевозили сохранившийся гроб, иногда вкладывали его в новый деревянный футляр, но чаще всего перекладывали косточки в маленький гробик, величиной с детский: череп вверху, кости рук и ног по бокам, а между ними все прочие мелкие косточки. Это стало постепенно большой частью моей деятельности как кладбищенского священника. Так, после смерти моего сына я перевез на наше кладбище с других кладбищ прах моей тещи, моей тети, дяди и других родных, всех их сосредоточив в Ст. Женевьев, под сенью Успенской церкви.

Одним из первых, кого мне пришлось перевозить из Парижа, был князь Федор Касаткин-Ростовский. Блестящий офицер лейб-гвардии Семеновского полка, видный поэт предвоенного времени. После провала Белого движения, в котором он принимал участие, и выезда на чужбину он работал грузчиком в Болгарии или Сербии. На память об этой его жизни осталось чудное стихотворение, полное достоинства, которое, к сожалению, мне не удалось сохранить. Остались в памяти только первые строки:

Мы — грузчики, мы разгружаем вагоны,
Мы трудимся честно, а не за страх.
Мы — те, кто когда-то носили погоны.
Теперь же мы носим мешки на плечах...

Вторую строчку я не помню и воспроизвожу произвольно. После Болгарии он перебрался в Париж, где жил со своей женой, известной в свое время артисткой Петербургского Суворинского театра Диной Никитичной Кировой, блиставшей в театре на амплуа инженю. Похоронив мужа и оставшись одна, она все силы приложила для издания книжки его стихов. В первое время она играла в разных эмигрантских антрепризах, в частности у Екатерины Николаевны Рощиной-Инсаровой (сестра В. Пашенной), потом стала приближаться старость. Война фактически прикрыла все театры, и тогда ее устроили бельевой дамой в наш детский дом, где она одновременно помогала нам с нашими самодеятельными спектаклями. Вот она и попросила меня перевезти прах ее мужа на наше кладбище. В благодарность она подарила мне книгу его стихов с трогательной надписью, но так как он все-таки был в свое время белогвардейским офицером, то эта его психология отразилась частично в его стихах, и, возвращаясь на Родину, я предпочел не брать ее с собой, о чем теперь сожалею. В памяти у меня осталось лишь два стихотворения. Первое посвящено сестрам милосердия во время войны 1914-1918 гг. трудившимся на фронте, и раненым воинам.

НАРЦИССЫ И ТЮЛЬПАНЫ

Белые нарциссы, красные тюльпаны,
Символ ваш сокрытый — кровь и чистота.
Белая повязка, пурпур алой раны,
Смерть — и жизни трепет, мука — и мечта.

Там, за рамой дальней жизненной кулисы,
Льется кровь рекою в стычках и боях.
Красные тюльпаны, белые нарциссы
Там растут повсюду на родных полях.

Второе, написанное уже в эмиграции, конечно, тоже отражает настроение этого благородного и честного человека, в силу своего воспитания не понявшего, что перелистывается страница истории и наступает новая эпоха.

Как зов иль стон
Со всех сторон
Несется он,
Великопостный перезвон
Родных церквей...Души печаль
С ним рвется вдаль,
В простор полей.
К лесным холмам,
К родным снегам
И к прошлым снам...
В дворы усадьб, под кровли хат,
В сосновый бор, в заглохший сад,
В забытый дом...
Все близко там, все нас зовет —
И кладбищ тишь... и храма свод,

Где свечи белые горят,
Где озаряет блеск лампад
Оклад икон...В чужой земле, бредя во мгле,
Мы жадно слушаем, как стон,
Великопостный перезвон.
Зовет он вдаль,
И сердцу жаль
Родной земли, родных полей...
Тот звон твердит душе больной:
"Не плачь, не мучься, Бог с тобой...
Страдает Русь в цепях невзгод...
То — пост души, но он пройдет.

Всю тяжесть общего Креста Неси и ты!
И вновь очам
Предстанет Русский Храм!
Великопостный перезвон
Свой сменит он
На мощный зов!
Пасхальный звон колоколов
Тогда он бросит в свод небес,
Помчится счастья песня ввысь:
— Тяжелый гнет цепей исчез!
Воскресла Русь! Христос воскрес! —
Жди, верный... Сильным будь!
Молись!"

Мне было очень приятно, когда во время одной радиопередачи, посвященной Суворинскому (Малому) театру Петрограда и переданной по нашему Московскому радио, среди старых корифеев было упомянуто с благодарностью и имя Дины Никитичны Кировой, о чем я ей сразу написал в Ст. Женевьев де Буа, где она доживает свой век вблизи от могилы своего мужа, поджидающего ее. Она была очень тронута тем, что ее, несмотря на все, еще помнят на Родине.

Граф Владимир Николаевич Коковцов + 29.01.1943 г.

* * *

Приходя в 20-30-е годы нашего века в кафедральный собор на ул. Дарю в Париже, всегда можно было увидать слева два стула, стоящие приблизительно в центре собора, и за ними стоящих аккуратного старичка небольшого роста, всегда подтянутого, по-своему элегантного, и рядом с ним тоже невысокую, но полноватую супругу. Это были граф Владимир Николаевич Коковцев, бывший премьер-министр Российской Империи и его жена, Анна Феодоровна, урожденная Оом. Приехав в Париж и имея большие связи с французскими промышленными кругами со времени своего премьерства, он устроился членом правления в каком-то банке или обществе и жил безбедно. Он играл большую, хотя часто и неофициальную роль в эмигрантском обществе, был членом церковного совета при Соборе, членом Епархиального совета и оказывал большое влияние на церковную жизнь эмиграции. Владыко Евлогий очень прислушивался к его советам, так же, как прислушивались к нему, м. б., по старой памяти, и многие французские политические деятели: Пуанкаре, Тардье, маршалы Фош и Жоффр. Думаю, что В. Н. Коковцев много делал для правового упорядочения положения эмигрантов. Между проч им, он очень настаивал, чтобы Владыко Евлогий уехал перед входом немцев в Париж, но тут Владыко проявил твердость, и машина, уже поданная к собору, уехала без него. Последнее время он уже не появлялся на людях, будучи больным. К нему пригласили сиделкой опытную сестру милосердия Петроградской Крестовоздвиженской общины Александру Евгеньевну Паршову, которая позднее ухаживала за Владыкой Евлогием до конца его дней. Позднее А. Е. Паршова вернулась в Союз, жила в Одессе, и по решению наших властей ей была присуждена пенсия, причем, в рабочий стаж были включены, как годы работы до революции, так и годы работы в Одессе по возвращении на Родину, а также и годы, проработанные за рубежом, в том числе и время обслуживания Митрополита Евлогия и графа В. Н. Коковцева.

Похоронили В. Н. Коковцева в склепе под церковью на кладбище, где погребен и митрополит Евлогий, а его вдова переселилась в Русский Дом, где и умерла через несколько лет. Не помню, были ли у нее сыновья, но помню, что была дочка, которая очень неосторожно себя афишировала с немецкими офицерами во время оккупации. Когда немцы были изгнаны, то первое время происходили некоторые эксцессы: тех, кто сотрудничал с немцами, арестовывали, женщин брили наголо и выставляли на публичный позор. Среди них оказалась и дочка графа В. Н. Коковцева. Ее тоже обрили и выставили у окна мэрии в Нейи, где она жила. Впрочем, скоро был наведен порядок, и такие эксцессы были прекращены.

Вера Рябушинская + 5.06.1943 г.

* * *

Жена одного из известнейших и богатейших москвичей. Муж покойной — Владимир Петрович — человек необычный. Старообрядец, очень строгий уставщик. Человек очень образованный, председатель общества "Икона" (в иконографии он был знаток, не зная себе равных), но ходил он всегда в поддевке и зипуне. Большая борода, через плечо — сумка, в которой носил книги. Вид у него был такой, что его как-то швейцар не пропустил на собрание, где он должен был председательствовать. Хотя он был старообрядцем, но, поскольку жена была православная, он часто служил панихиды. Зная его "уставность", я всегда старался служить как можно подробней, вычитывая и выпевая то, что обычно на панихиде пропускается... Он всегда очень вежливо благодарил, и, когда я отходил, он вынимал требник и "вычитывал" все, что все-таки, ему казалось, я пропустил. К нам, священникам, относился всегда с великим почтением, но ко всякой живописи, вернее, иконописи "послениконовского" периода был непримирим и, глядя на творения А. Н. Бенуа, предпочитал вежливо отмалчиваться.

Надежда Краснова + 22.06.1943 г.

* * *

Покойная Надежда Краснова, которую я не знал при ее жизни, была жена полковника Семена Краснова, лейб-казака, племянника известного генерала Петра Николаевича Краснова. На ее похоронах и потом на частых панихидах, которые он служил на могиле жены, он был в форме немецкого полковника (позднее, кажется, немцы дали ему чин генерала). Для меня в той ситуации это был убитый горем муж, и в разговоре после панихиды мы никогда не касались вопросов политики. Мое отношение к его форме он, очевидно, понимал. Но должен отметить, что никогда он не приходил ко мне в Русский Дом, где я жил, а когда нуждался во мне для служения панихиды, то вызывал меня по телефону. Не приходил он и к своему старому сослуживцу, настроенному скорее германофильски и жившему тоже в Ст. Женевьев. Как-то раз он обмолвился: "Не захожу сам, т. к. мы уйдем, а Вы останетесь". Не желал нас компрометировать общением с немецким офицером. По моим сведениям, он был потом выдан Советскому Союзу вместе со своим дядей-генералом, и оба были приговорены к смертной казни. Пытались они оба скрыться в нейтральной Швейцарии после разгрома гитлеровцев.

Зоя Карловна Старк + 22.09.1935 г.

* * *

Сестра моего отца, старше его, тетя Зоя была старой девицей. В Тифлисском институте для благородных девиц она трудилась как воспитательница и даже, кажется, как инспектриса, после эвакуации жила во Франции, одно время с нами, давая нам уроки французского языка. Когда все мы уже стали на ноги, она переехала в обитель "Нечаянной Радости" — приют для девочек, в большинстве — сирот, возглавляемый игуменией Евгенией Мигрофановой, в свое время до революции большой общественной деятельницей. Тетя Зоя всю свою жизнь отличалась большой религиозностью, а, поступив в обитель, хотя и не приняла пострига, но носила монашеское одеяние и фактически вела образ жизни монахини, причем, в особо трудных условиях, так как матушка Евгения — игуменья — была известна как человек очень суровый и требовательный и к себе, и ко всем своим сотрудникам.

К 70 годам тетя заболела общим туберкулезом и уже не могла жить ни в обители, ни у моего отца, который жил с моей сестрой в двух маленьких комнатках. Я в это время жил в провинции, имел казенный дом в три этажа. На верхнем этаже была устроена домовая церковь. Мы смогли выделить ей отдельную комнату и договориться с одной одинокой сестрой милосердия, старушкой, которая согласилась быть сиделкой при больной, т. к. на руках жены был весь дом и двое малых детей. Постепенно она угасала. Надо сказать, что наше материальное положение было более чем трудным. Отец мой работал шофером такси и как раз в это время был безработным, т. к. ни одна компания не брала такого пожилого шофера. Так что даже позвать врача нам было не под силу. Раза два из Ст. Женевьев де Буа приезжал на велосипеде наш друг отец Лев Липеровский, в прошлом земский врач, а в остальном полагались на Волю Божию. Один раз состояние Зои Карловны было так плохо, что мне казалось, что уже наступила смерть: пульс исчез, дыхание прекратилось, лицо постепенно стало белеть... Так мы просидели около нее сколько-то времени, сколько — не берусь сказать. Я хот ел уж закрыть ей глаза, но вдруг она слабо вздохнула, потом шевельнула глазами, и постепенно жизнь стала к ней возвращаться. Это было дней за 10 до ее смерти. Вечером она нам рассказала, что сама ощущала, что умирает и как бы уже вышла из своего тела и смотрела на него откуда-то сверху. Видела нас, слышала наши разговоры о том, что смерть уже, видимо, наступила, и сама была убеждена, что это так и есть. Потом вдруг ей послышался как бы голос: "Еще рано!" и стремглав она как бы полетела вниз. Ощущение, как во время спуска на скоростном лифте. После этого она вздохнула и пошевелила глазами. Перед смертью отец Лев приезжал и причастил ее. Наше материальное положение было в тот момент так плохо, что мы реально не знали, как ее похороним по самому дешевому тарифу на местном деревенском кладбище. В этот день мой отец поехал в Париж, чтобы известить о ее кончине свою другую сестру. Когда он вернулся, то сообщил мне, что накануне был тираж Национальной лотереи, на которую у него был билет, и что этот билет выиграл ровно столько, сколько было надо для похорон. Приехал из Парижа наш друг архимандрит Никон, отпели на дому и потом до шли до близлежащего кладбища, где была выкопана могила, которую мы имели право занимать 10 лет.

Прошли года, и вот, в 1943 г., т. е. через 8 лет после смерти тети Зои, как я уже писал выше, я стал собирать со всех кладбищ прах своих родных и перевозить их на наше Русское кладбище. К этому времени наш бюджет несколько уравновесился, а хозяин бюро похоронных процессий, милейший бельгиец месье Бюффэ, которого я часто рекомендовал своим компатриотам и который считал себя мне обязанным и всегда помогал мне, безвозмездно предоставляя свой фургон и беря за гробы самую низкую плату, когда это касалось моей семьи или какого-нибудь моего благотворительного мероприятия. Так как в момент похорон мы купили гроб самого дешевого качества, могила была неглубокая. Прошло 8 лет, так что были все основания считать, что тело уже вернулось в землю, и остались одни кости. Поэтому мы, как и обычно, взяли маленький гробик, чтобы в него собрать косточки. Велико же было наше недоумение, когда открыв полуистлевший гроб, мы обнаружили, что верхняя часть тела представляет собой чистые кости. Череп лежит аккуратно в монашеском апостольнике, а часть тела ниже талии осталась абсолютно нетронутой. Юбка, чулки, туфли, которые я сам когда-то надевал на нее, наполнены совершенно нетронутой плотью. Пришлось срочно ехать в соседний город и в тамошнем бюро похоронных процессий покупать другой гроб, почти что нормальной величины. В недоумении мы с месье Бюффэ спросили могильщика, часто ли у них бывают такие явления. Может быть, свойство почвы способствует мумифицированию тел? Но сторож ответил, что за 30 лет своей работы на этом кладбище он только раз встретился с таким явлением, когда выкапывал тела двух католических монахинь! Привожу всю эту удивительную цепь событий: умирание прежде смерти, выигрыш в нужную минуту необходимой суммы денег на похороны и затем частичное нетление тела, как живой свидетель, не стараясь объяснить это логически... Для верующего человека и так все понятно!

Граф Владимир Мусин-Пушкин + 3.09.1943 г.

***

Когда началась Вторая Мировая война, то поначалу очень боялись, что Париж будет подвергаться бомбардировкам, как в конце Первой Мировой войны. Тем более, что авиация, только зарождавшаяся во время Первой войны, ко времени Второй стала одним из мощнейших и решающих военных факторов. На самом деле во время Второй мировой войны Париж и его ближайшие окрестности (не говорю о более отдаленных предместьях) подверглись бомбежке раз пять. Две сильные бомбардировки немецкой авиацией и потом, кажется, три в конце войны, к моменту немецкого отступления, уже от авиации английской и американской. Особо сильных последствий и разрушений эти бомбардировки не принесли, в особенности на фоне множества других городов, сильно пострадавших и даже почти полностью разрушенных. Во время одной из этих бомбардировок уже союзными летчиками и погиб граф Владимир Мусин-Пушкин. Он работал, кажется, в какой-то киностудии. Была объявлена боевая тревога, все бросились к убежищам, и на пороге этого убежища прямым попаданием и был убит этот наш соотечественник, которого мне пришлось хоронить.

Великий Князь Борис Владимирович + 3.11.1943 г.

* * *

Вел. Кн. Борис Владимирович был третьим сыном Владимира Александровича, брата Императора Александра III, и, значит, двоюродным братом Императора Николая II. Его старший брат, Кирилл Владимирович в эмиграции объявил себя Главой Российского Императорского Дома, и некоторыми эмигрантами — монархистами-лигитимистами — титуловался Императором. Впрочем, этого титула за ним не признавало большинство царской семьи, проживавшей за границей во главе со вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной. Перед Первой Мировой войной, кажется, в 1911 или 1912 г. Великий Князь был послан на коронацию Сиамского Короля как представитель Императора Николая II. Для этой цели был выделен крейсер "Аврора", ныне известный всему миру, на котором старшим офицером плавал мой отец. От него я много слышал всяких рассказов о Вел. Кн. Борисе. На память об этом совместном с ним путешествии на "Авроре" у меня хранится в кожаном футляре обеденный набор: ножик и вилка, на которых стоит рядом с папиной монограммой золотая роспись Великого Князя.

В эмиграции Вел. Кн. жил довольно незаметно, большей частью в Биарице, со своей женой, происходившей, как мне кажется, из артистической среды. Когда он умер, то его отпевание было чрезвычайно пышно обставлено. Служил митрополит со множеством духовенства (в свое время, живя под Парижем в Медоне, Великий Князь принял деятельное участие в постройке Медонского храма). Конечно, было множество народа, весь Высший Свет, еще оставшийся в живых. Под штатскими пиджаками угадывалась военная выправка бывших офицеров. Были и все, бывшие в это время в Париже, члены Императорской Семьи. На этих похоронах я видел впервые племянника покойного Великого Князя — Владимира Кирилловича, в это время являвшегося главой Царской Семьи. На крышке гроба было установлено как бы окошечко, закрывавшееся дверцей с ключом. Сам гроб под деревом был металлическим. Предполагалось перевезти тело покойного в курортное местечко Контраксивиль во Франции, где была русская церковь, устроенная трудами и заботами матери Великой Княгини Марии Павловны, которая и погребена в склепе под этой церковью. Рядом с ней было уготовано место Вел. Кн . Борису, а пока его гроб поставили под церковью во временное помещение, о котором я уже ранее упоминал и откуда к этому времени было уже вывезено все его временное "население". В ожидании перевоза в Контраксивиль, жена Вел. Кн. приходила, просила кого-нибудь открыть окошко и иногда сама заглядывала на лицо умершего супруга. Как- то раз заметили, что по лицу покойного в запаянном гробу ползает муха. Пришлось распаять гроб, т. к. муха начала откладывать яички на веки усопшего. После этого гроб запаяли окончательно и дверцу заколотили наглухо. Вскоре гроб был увезен в Контраксивиль.

Графиня София Сергеевна Игнатьева (урожденная княжна Мещерская)
+ 27.02.1944 г.

* * *

Приходя на праздничные службы в собор на ул. Дарю перед войной, всегда можно было видеть старую женщину в черной наколке, одетую во все черное, как бы сошедшую со страниц журнала прошлого века, и поддерживающую ее под руки немолодую женщину, скромно одетую, слегка хромавшую и осторожно ведущую свою престарелую мать. Это была графиня София Сергеевна Игнатьева и ее дочь Ольга Алексеевна. Мать и сестра небезызвестного генерала Алексея Алексеевича. К моменту войны София Сергеевна уж не могла ходить в храм, а ее дочь переключила свою энергию на храм Клиши, настоятель которого, протоиерей Константин Забржицкий, жил вместе с семейством Игнатьевых, указанных Софией Сергеевной, Ольгой Алексеевной и ее братом Сергеем Алексеевичем.

Во время войны или незадолго до ее начала я сблизился с семейством Игнатьевых и, бывая в Париже, заходил к ним в их гостеприимный дом на ул. Миромениль. Старая графиня всегда сидела в кресле и вышивала крестиком, чаще всего покровцы в храм, причем, без очков, несмотря на возраст (умерла она, кажется, в возрасте 94 лет и до последнего времени работала без очков). Всегда в этом доме было полно народа. Кроме Ольги и Сергея — рубахи парня, бывшего лейб-гусара, бывал племянник Сергей Звягинцев, сын покойной сестры Екатерины, всегда был батюшка, отец Константин, очень любвеобильный пастырь, очень активный, несмотря на очень плохое здоровье. У него были застарелые язвы желудка. В прошлом артиллерийский капитан, он выехал с Добровольческой армией за границу, оставив на Родине семью — жену и дочку. Уже за границей он, ранее далеко стоявший от религии, принял священство и был очень любим своими прихожанами. Семейство Игнатьевых сперва подкармливало одинокого батюшку, а потом он и совсем перебрался к ним.

Часто бывал там и сын Великого Князя Андрея Владимировича с известной в свое время балериной М. Ф. Кшесинской, князь Владимир Андреевич Красинский, получивший этот "титул" от своего дяди Вел. Кн. Кирилла Владимировича. Его немного иронически называли "Вово де Рюси". Он был очень простой и общительный парень, совершенно не дававший оснований вспоминать о его особом положении. Бывали там и мои сотрудники по Успенской церкви Ст. Женевьев де Буа, ее староста археолог Владимир Николаевич Раевский и регент, бывший студент Сергиевского подворья, врач Александр Порфирьевич Жаворонков. Было всегда и еще много разного люда. Всегда было очень шумно, очень безалаберно, очень дружно и весело, а у окна сидела безмолвная, старая, как "Пиковая Дама", графиня София Сергеевна и вышивала свои покровцы. Один вопрос был "табу" в этом доме, это вопрос о старшем сыне Алексее Алексеевиче. Я не знаю, сочувствовали ли уже тогда члены семьи поступку Алексея Алексеевича, признавшего советское правительство и переехавшего перед войной в Москву, а ранее служившего в нашем советском торгпредстве. Думаю, что старой графине было нелегко примириться с этим, а также с прощанием навсегда со своим первенцем.

После войны и Ольга, и Сергей взяли советские паспорта. Ольга вернулась на Родину, где трудилась в Костроме и где вскоре умерла от скоротечной чахотки, зачатки которой у нее намечались уже в Париже. Сергею выездной визы так и не дали, думаю не без помощи брата Алексея, который, зная добрейшего, но безалаберного Сергея, не видел его в условиях советской действительности сразу после окончания войны. В Париже у него был сын от его бывшей жены Екатерины Николаевны Рощиной-Инсаровой (известной драматической артистки, сестры Веры Пашенной). Думаю, что Алексей Алексеевич решил, что Сергею лучше будет кончать свою жизнь около сына в Париже, тем более, что он при слабом характере усвоил себе кое-какие гусарские привычки, которые могли ему помешать на Родине. Но все это было позднее, а в то время графиня София Сергеевна неуклонно заказывала в соборе 1-го марта панихиду по покойном убиенном Императоре Александре II. А к Александру III она относилась с пренебрежением, считая, что он своей простотой снизил высокое значение императорского сана, и, в общем, именно он, "Ваш хваленный Александр III" был главным виновником революции. Отпевали ее на ул. Дарю в соборе, а после отпевания было погребение у нас, на Русском кладбище. Время было военное, и в проповедях соблюдалась осторожность, но все же в надгробном слове было косвенно упомянуто о тяжелых переживаниях матери в связи с ее детьми, видимо, подразумевая судьбу Алексея Алексеевича и разлуку с ним.

Сразу после войны Ольга принесла мне только что полученную фотографию Алексея в генеральском мундире, а потом и первое издание его книги "50 лет в строю". Вернувшись на Родину и попав в Кострому, я Ольгу Алексеевну уже не застал, но побывал на ее могиле и на могиле отца Константина Забржицкого, не намного пережившего ее.

Генералы Николай + 12.02.1941 г. и Владимир + 6.08.1941 г. Свидерские

* * *

В марте месяце 1944 г. к нам на кладбище перевезли из Парижа два гроба двух братьев, генералов Свидерских. Перевозил их сын одного из них. Мне сразу вспомнилось событие, происшедшее где-то в 1927 г.

Я с моим двоюродным братом учился в институте электротехники и механики. Учиться мне было очень трудно ввиду плохого знания французского языка, а учебников не было, лекции записывались и конспектировались, что мне трудно было делать. Я напрягал свои усилия на более важные предметы, как высшая математика, электротехника, имевшие больший коэффициент в ряде отметок, а на второстепенные у меня просто не оставалось времени и сил. Среди таких второстепенных предметов были термодинамика и курс вибрации. Честно говоря, я не только ничего не знал в этих предметах, но даже неясно себе представлял, что такое курс вибрации, вибрации — чего? Пришел я на экзамен, заранее зная, что не смогу ответить ни на один вопрос. Хотя у нас была 20-балльная система, но практически 17 был уж мало кому доступный потолок. Почему так повелось, сам не знаю. Отметка 16 была уже превосходной.

Вот сижу я мрачно в экзаменационной, ожидая своей очереди, своего провала, и смотрю, как один мой одноклассник у доски решает задачу, чисто математическую, но, видимо, имеющую отношение к данному предмету. Так как математику я любил, то смотрел не без удовольствия на логическое разворачивание математической загадки. В это время где-то за дверью грохнул, как мне показалось, взрыв. Я подумал, что в мастерской, расположенной под нами, разорвалась какая-нибудь машина. Принимавший экзамен наш инспектор месье Каппель, человек очень горячий несдержанный, выскочил за дверь и заорал не своим голосом: "Несчастный! Что вы наделали?" Мы выскочили вслед за ним и увидели лежащего на полу студента старшего класса Свидерского с револьвером в руке и истекающего кровью. Что же оказалось? Накануне были экзамены у старшеклассников. Свидерский что-то замялся с ответом и тогда, желая ему помочь, другой русский, Федя Бострем, сын адмирала, бросил ему шпаргалку. Месье Каппель заметил и разорался в свойственной ему несдержанной манере: "Ах! Эти русские! Ни в чем им нельзя верить, мы доверили наши деньги в их железные дороги, а он и сделали революцию, а наши деньги пропали, потом вышли из войны, оставив нас, союзников, одних, и вот теперь — опять шпаргалка..", — после чего выгнал с экзаменов Свидерского и Бострема. Свидерский оскорбился не столько за себя, сколько за Россию, о которой столь непочтительно говорил инспектор, и счел уместным покончить с собой под его дверью. Вызвали скорую помощь, и я отвез его в близлежащий госпиталь. По счастью оказалось, что, желая попасть себе в сердце, Свидерский взял слишком влево и только пробил легкое. Его спасли, но больше я его не видел.

Результат для меня вышел неожиданный. Вернувшись в институт, я застал все еще не оправившегося экзаменатора, который сказал, что дальше экзаменовать не может, и отложил экзамен на неделю. Конечно, бессмысленно было в неделю рассчитывать что-то узнать, когда не знаешь даже, в чем суть предмета. И я эту неделю готовил другие экзамены, которые все же рассчитывал как-то сдать. Прихожу с чувством той же безнадежности. Тащу билет — и... о! чудо! Тот же вопрос, который передо мной решал мой товарищ. То есть, чисто математическая задача. А месье Каппел ь, глядя на меня поверх очков, говорит: "Опять эти русские!", как будто и от меня ждет чего-нибудь неожиданного. Я беру мел и на доске по памяти щелкаю решение этой задачи. Увидав мою прыть, а может быть, учитывая, что я русский, и боясь, что я тоже что-то выкину, мне поставили 19. Это кажется единственный случай за все время моего пребывания в институте. Все товарищи только рот раскрыли; а наш милейший директор, который любил русских, т. к. они во время той войны вызволили его из австрийского плена, увидав такой результат в моей зачетке, обвел цифру 19 красным карандашом и написал: "Вот — замечательный результат". А я получил эту отметку, так и не зная по сей день, что такое курс вибрации.

Все это мне вспомнилось в тот день, когда мой бывший однокашник перевозил гробы своего отца и дяди. После панихиды я с ним заговорил. Конечно, он меня не узнал и не ожидал видеть здесь, да еще в рясе. Больше я его не встречал, и воспоминание об этом случае из его молодости ему явно не доставило удовольствия.

Генерал Николай Гакен + 5.04.1944 г. и Ольга Гакен + 19.04.1944 г.

* * *

Во втором этаже Русского Дома жила чета Гакен. Она уж давно лежала больной, а муж неизменно приходил в церковь с клетчатым пледом на плечах, как английский лорд. Они были чрезвычайно дружны, и, видя, как жена постепенно угасает, генерал заранее страдал, как он останется без жены. Их трогательная взаимная любовь напоминала старосветских помещиков. Я часто заходил к ним и по долгу своей службы, и еще потому, что в старое время они были очень близки с Ю. М. Шокальским, нашим знаменитым гидрографом и океанографом, который служил в Николаевской Морской Академии начальником гидрографического отделения академии, в которой в 20-х годах я трудился в роли рассыльного и каждый день приносил Ю. М. бумаги на подпись. Когда Ю. М. Шокальский приезжал в служебную командировку в Париж, он встречался с четой Гакенов, и у них на стене висела большая фотография, на которой они были сняты все втроем. Мы часто разговаривали, и это, как мне казалось, доставляло удовольствие и мне и им.

Как-то, когда больной старушке было особенно плохо, после моего посещения муж вышел в коридор и со слезами стал говорить мне, что вот она уже без сознания, скоро умрет, и он не видит, как может быть без нее. Я подбодрил его, как смог. На другое утро, приехав в Русский Дом, я увидел свет в покойницкой и спросил, кто умер. Мне ответили: "Гакен". Ну, этого можно было ждать, еще вчера она была так плоха... "Да нет! Умерла не она, а внезапно умер сам генерал..." Это было совершенно невероятно. Ничего, кроме подавленного состояния, не предвещало скорую смерть. Комната Гакенов находилась почти над самой домовой церковью, но старушка была без сознания и не слышала ни отпевания мужа, ни то, как его выносили из храма почти из-под ее окон. Так Господь пожалел этих достойных супругов и не дал фактически ни одному пережить другого. Лежат они в одной могиле.

Княгиня Ольга Щербатова (урожденная графиня Строганова) + 13.07.1944 г.

* * *

Среди пенсионеров Русского Дома выделялась эта независимая, очень высокая и худая старуха. Она была почти совсем глухой, и, не замечая, как громко она говорит, очень часто делала вслух высказывания, которые, конечно, не стала бы говорить громко, будучи человеком воспитанным и деликатным. Я помню, как один раз она на всю столовую почти прокричала, обращаясь к молодой француженке, княгине Мещерской, вдове Никиты, конечно, говоря на французском языке: "Почему твоя свекровь так упрямо поет в хоре? у нее же нет слуха!" Действительно, директриса дома, Вера Кирилловна, очень любившая пение и всегда певшая в церковном хоре альтом, имела неважный слух и частенько детонировала, но ей, как начальству, никто не хотел этого говорить, а княгиня Щербатова нашла нужным конфиденциально, но на всю залу отметить этот вопрос, обращаясь к невестке старой княгини. Помню, как-то раз в первое время она попросила меня прийти к ней в комнату на следующий день, чтобы ее причастить... "Одновременно причастите и мою девушку". Я решил, что к ней приедет внучка или еще какая-нибудь девушка из Парижа, которая почему-то не хочет причащаться в храме. Когда я пришел к ней на следующий день, то кроме нее нашел еще более старую старушку — это и была ее "девушка", чуть ли не со времени освобождения крестьян. Когда я прочитал им молитвы и как мог что-то сказал двум полу-глухим старушкам, то хотел сперва причастить стоявшую ближе ко мне "девушку". Увидев это, старая "барыня" сказала властным голосом: "После меня!", и это не было гордостью, так как, несмотря на свою независимость, к которой с детства привыкла наследница одного из самых огромных состояний России, она была скромна и деликатна. Просто это было врожденное, как бы в крови находящееся чувство этикета и чинопочитания. Когда "девушка" умерла, то "барыня" искренне плакала и убивалась. Бывая в Ленинграде и проходя по Невскому проспекту на углу Мойки мимо знаменитого Строгановского дворца, я всегда вспоминаю мою старушку из Русского Дома, детство которой протекло в этих, ставших музейными, стенах.

Евгений Владимирович Духовской + 7.09.1944 г.

* * *

Женя Духовской был женат на моей двоюродной сестре Марии Александровне Развозовой. Он был хорошим парнем, был младороссом, т. е. принадлежал к той партии молодежи, которая, сохраняя верность Российскому Престолу, в то же время считалась с завоеванием революции и реальным положением вещей. Возглавлял это течение A.Л. Казем-Бек, бывший как бы главой этой несколько фашиствующей организации, ищущей сближения с советской действительностью. Женя был близок с руководителем этого движения, упомянутым A.Л. Казем-Беком (кстати, он умер в Москве, вернувшись на Родину и став сотрудником Московской Патриархии, ее иностранного отдела), был близок и с князем Владимиром Андреевичем Красинским. О нем можно было бы не писать, если бы не трагические обстоятельства его смерти. В самые первые месяцы после освобождения Парижа от немцев, когда Париж был переполнен американскими военными машинами, население ездило много на велосипедах, т. к. городской транспорт был еще не полностью налажен. Женя тоже ехал на велосипеде и в центре Парижа был опрокинут и убит несшимся с огромной скоростью военным американским джипом. О нем осталась память как о добром, хотя и несколько неустойчивом человеке.

Иерей Александр Двигубский +9.09.1944 г.

* * *

В середине сентября 1944 г. в соборе на ул. Дарю было совершено заочное отпевание одного из наших собратьев — священника Александра Двигубского, погибшего вместе с большинством своего прихода в г. Бресте. Немцы уже теряли почву под ногами. Уходя, они огрызались, как могли. Не знаю, почему они ополчились на русских из морского города Бреста, но они загнали в выстроенное под скалами убежище для подводных лодок большое количество русских во главе с их настоятелем о. Александром, заминировали, замуровали и взорвали. В соборе на ул. Дарю висел целый список погибших, среди которых был папин подчиненный по дивизиону "Новиков" — капитан 2 ранга Илларион Илларионович Бибиков с женой и детьми, мой близкий знакомый — прихожанин по Монружу барон Александр Эрикович Пистелькорс с его гражданской женой Алевтиной Васильевной Трушталевской и многие другие.

Ольга Борисовна Столыпина (урожденная Нейдгард) + 22.10.1944 г.

* * *

Вдова премьер-министра и фактического диктатора России Петра Аркадьевича Столыпина, убитого в Киевском театре во время торжественного спектакля в присутствии Государя Николая II. Пуля предназначалась Государю, получил ее Столыпин. Окружение уговорило Государя не идти на похороны, боясь новых террористических актов. Когда Император пришел поклониться телу убитого своего Премьера, то Ольга Борисовна, по словам очевидцев, пошла ему навстречу, как деревянная, и сказала Царю: "Сусанины еще не перевелись на Руси, Ваше Величество". В наше время в Ст. Женевьев де Буа она была уже в преклонном возрасте, мало говорила о политике. Изредка ее посещал ее сын Аркадий. Высокий и интересный, не старый еще человек. Ольга Борисовна довольно часто причащалась в своей комнате, из которой почти не выходила. Но... она просила всегда причащать ее ровно в 3 часа дня. Была ли это просто прихоть, или, может быть, это был час гибели ее мужа, я не знаю. На ее погребении я сказал довольно большое слово, которое очень понравилось ее сыну А. П. Столыпину. Через несколько времени после похорон мне было от его имени предложено стать то ли воспитателем, то ли учителем у его сыновей. Я вежливо отклонил это предложение и думаю, что потом ни он, ни я не раскаивались, что это содружество не вышло, т. к. он стал во главе какого-то фашиствующего объединения, а я стал Советским гражданином, и, конечно, у нас контакт не получился бы.

Лидия Рафаиловна Чистякова (урожденная Нестеровская) + 22.09.1945 г.

* * *

На нашем кладбище была могила инженера Чистякова. Очень часто ее посещала вдова покойного Лидия Рафаиловна, в свое время известная балерина Нестеровская. Ее сестра, Антонина Рафаиловна, была замужем за Вел. Кн. Гавриилом Константиновичем, и все они были очень дружны и чаще всего втроем приезжали на могилу, чтобы отслужить панихиду по покойном Дмитрии Чистякове. Во время этих встреч на кладбище мы много ближе познакомились с Вел. Кн. Гавриилом, с которым раньше встречались только на Пасхальных службах на ул. Дарю, где оба стояли в  алтаре. В другие дни во время богослужений Вел. Кн. Гавриил стоял, как и все члены бывшей царской семьи, на особом месте на левом клиросе Собора. Здесь же после отслуженной панихиды мы всегда много беседовали, и его супруга Антонина Рафаиловна прониклась ко мне особым почтением и симпатией. Когда на ул. Дарю в Соборе освободилось священническое место в связи с хиротонией архимандрита Никона (Греве) во епископа Сергиевского (по благословению Патриарха Алексия), то Вел. Кн. Гавриил хлопотал перед Владыкой Евлогием о том, чтобы именно меня назначили в Собор вместо о. Никона. Но я уже писал в моих воспоминаниях о митрополите Евлогии — он назначил о. Олега Болдырева, который был одним из ярых сторонников Московской Патриархии. Но потом, оказавшись в Соборе, когда все соборное духовенство ушло в раскол, не сумел остаться верным своим убеждениям и тоже ушел в новый раскол. Как-то раз при разговоре Вел. Кн. Гавриил сказал мне: "Жалко, все-таки, что Вас не назначили к нам в Собор!" На что я ему ответил: "Нет, Ваше Высочество! Вы сами понимаете, что там я не был бы свободен!" Это было уже после смерти Владыки Евлогия. Когда я поднял разговор о моем отъезде на Родину, он сказал мне: "Будь я священником, как Вы — я поступил бы так же". Но эта дружба продолжалась только до смерти его жены. После ее кончины он довольно скоро женился вторично на княжне Ирине Куракиной, дочери епископа Иоанна, о которой речь будет ниже. Она, ярая противница всего, что имело отношение к Москве, стала влиять на него, и отношения сперва стали более сдержанными, а потом он и вообще перестал приезжать на кладбище, во всяком случае, я его не встречал там. Когда Успенская церковь была по суду отнята от Московской Патриархии и передана эмигрантской ветке, т. е. Собору на ул. Дарю, новая Княгиня Романова стала там церковной старостой, но это, кажется, когда она уже похоронила Высочайшего Супруга. Это было уже после нашего отъезда.

Как-то раз обе сестры Рафаиловны вместе с Вел. Кн. Гавриилом уехали на лето в Биарриц, и там внезапно Лидия Рафаиловна умерла. Ее прах в металлическом гробу привезли к нам на кладбище, я, как мог, утешал осиротевшую семью, и эти дни нас еще больше сблизили. И Вел. Кн. и его супруга исповедовалась у меня в Успенской церкви и еще чаще, уже вдвоем, стали приезжать на могилку теперь уже двух близких. Вел. Кн. Гавриил был сыном Вел. Кн. Константина Константиновича, брата Греческой королевы Ольги, известного поэта, печатавшегося под псевдонимом "К. Р.". Из большой семьи в девять человек детей в живых осталось только два брата: Гавриил в Париже, Георгий в Америке, одна сестра в Америке, другая, потерявшая своего мужа князя Багратиона-Мухранского во время войны 1914 г., стала игуменьей женского монастыря в Иерусалиме. Один брат умер младенцем, другой — погиб на войне в 1914 г., а три погибли во время революции.

Наталия Николаевна Миллер + 10.10.1945 г.

* * *

Вдова генерала Евгения Карловича Миллера, командовавшего войсками Северного фронта во время первой мировой войны, потом ставшего видным участником гражданской войны и после исчезновения главы Общевоинского союза, объединявшего всех военных эмигрантов, возглавившего этот союз. На одной из его дочерей, Марии, был женат священник Александр Чекан, бывший настоятель прихода Бийанкур, а потом попавшего в собор на ул. Дарю. Теперь он является его настоятелем в сане Протопресвитера, но уже несколько лет болеет и недвижим. В бытность его Сийанкурским настоятелем, он устраивал детские летние колонии, в которых моя жена работала, мои дети отдыхали, а в последний год и я в сане священника проводил свое лето там, среди детей. Там же были и дети о. Александра, и его жена со своей сестрой Софией.

В один из летних дней приехал взволнованный о. Александр и сообщил, что его тесть генерал Евгений Карлович пропал, как и его предшественник. Эта история была притчей всех газет, но ничего узнать толком не удалось. М. б., позднее я еще вернусь к этой теме, а пока скажу только, что бедная Наталия Николаевна, конечно, очень переживала, т. к. жили они очень дружно. Мы же были в деревне с Софией Евгеньевной, и, конечно, тоже сочувствовали ей, хотя я и понимал, что в этот предвоенный год генерал вел какую-то игру, в результате которой и погиб. Наталия Николаевна держалась очень мужественно и пережила мужа на шесть лет.

Адмирал Михаил Александрович Кедров + 29.10.1945 г.

***

Михаил Александрович Кедров был на один год моложе моего отца по Морскому Корпусу (выпуск 1899 г.). Тем не менее, имея связи в придворных кругах, он получил придворный чин и стал адмиралом до того, как этого чина достигли его товарищи по предыдущему выпуску, мой отец и мой дядя Развозов, а также М. А. Беренс. Также до дяди Развозова и моего отца он стал начальником Минной дивизии Балтфлота. Потом его перевели командующим Черноморским флотом, и с этим флотом он во время гражданской войны уплыл в Африку (вернее, с частью судов) и основался там в Бизерте, где корабли были разоружены и частично переданы французам. После этого М. А. Кедров поселился в Париже, сумел окончить какое-то высшее учебное заведение и получить диплом инженера и потом работать инженером в каком-то французском обществе. Он был женат на вдове моряка Зилоти и воспитывал ее двоих детей, с которыми мы вместе выезжали в дни нашей молодости.

М. А. Кедров вместе с моим дядей Н. И. Игнатьевым были самыми видными артиллеристами нашего флота, но М. А. Кедров уехал, а Н. И. Игнатьев предпочел остаться, как он мне говорил перед моим отъездом из России: "Я, может быть, погибну, но мои пушки будут за меня говорить, когда будет новая война с немцами". М. А. Кедров был видным представителем военно-морского общества и одно время был заместителем начальника Общевоенного союза.

Владимир Иванович Дмитриев, капитан 1 ранга + 8.05.1946 г.

* * *

В. И. Дмитриев был одного года выпускником с адмиралом М. А. Кедровым. Почти всю свою служебную карьеру провел за границей на постах морских агентов. Последний его пост — морской агент в Париже, в то время когда А. А. Игнатьев занимал пост военного атташе. В. И. Дмитриев был очень дружен с моим отцом и часто бывал у нас. Когда мы приехали в Париж, он являлся компаньоном в эксплуатации небольшого русского ресторана "Мезонет де комидиен", т. е. домик комедиантов неподалеку от Парижской биржи. По своему расположению ресторан являлся довольно шикарным, и В. И. Дмитриев всегда там бывал, уж не знаю, что он там делал. Несколько раз мы с отцом заходили в этот ресторанчик, и В. И. всегда подсаживался к нам за столик. Во все праздничные дни он бывал нашим постоянным гостем вместе с Д. Д. Тыртовым, о котором я уже писал, и адмиралом Григорием Ивановичем Бутаковым, с которым папа плавал одно время на "Авроре". В. И. Дмитриев был постоянным участником всех эмигрантских начинаний. Бывал на всех официальных приемах, молебнах, панихидах.

Протоиерей Георгий Спасский + 16.01.1934 г.

* * *

О. Георгий Спасский был, пожалуй, самым видным священником кафедрального собора. В отличие от других двух, которые были уже давно в клире, с времен, когда собор выполнял обязанности посольской церкви, о. Георгий был эмигрантом. Он был главным священником Черноморского флота, и его очень ценили за его инициативность, красноречие и дар исповедничества. Попав в Париж в момент наплыва эмигрантов, людей с совершенно иной психологией, чем старые обитатели Парижа и богомольцы храма, о. Георгий со всем жаром своего пастырского сердца стал объединять разбросанных эмигрантов вокруг церкви. Поначалу его бурная деятельность встречала молчаливое сопротивление бывших там ранее священников, привыкших к спокойной размеренной жизни с богослужениями лишь по праздникам и воскресениям, но потом все увеличивающийся поток эмигрантов вынудил собор увеличить объем служб и сделать их ежедневными.

Кроме того, о. Георгий ввел чтение акафистов, потом духовные беседы и собрал вокруг себя целое общество своих духовных детей, хотя официально никак не оформленное, но очень дружное и крепкое. Они регулярно посещали службы о. Георгия, бывали на его беседах, часто у него исповедовались. Он завел такой обычай: люди, ему духовно близкие, ровно, кажется, в 5 часов дня должны были отложить все мысли и совершить краткую молитву, всех объединяющую. И вот, можно было наблюдать в метро: сидит человек, явно русский и когда приближается время, все посматривает на часы, а потом закроет глаза и на минуту пребудет так, сосредоточенный — явно духовное чадо о. Георгия. О. Георгий основал при соборе сестричество во главе с В. В. Нехлюдовой для поддержания порядка во время службы и заботы о благотворительных делах прихода.

Всего этого до массового приезда эмигрантов не существовало, т. к. просто в этом не было надобности. Позднее была создана четверговая школа — цикл богословских лекций в популярном изложении.

Отца Георгия очень любили, уважали, считались с ним. Было у него одно огорчение. Его дочка, вышедшая замуж за какого-то грузина, основала продовольственную лавочку со стойкой, своего рода "забегаловку", на улице, почти против самого собора. И пока отец служил, она вместе со своим мужем продавала водку. Кажется, и матушка о. Георгия иногда помогала ей в этом. Это было большим крестом для о. Георгия, и я помню, он раз сказал: "Диавол не может простить нам, священникам, все, что мы делаем, чтобы привлечь людей ко Христу. Чтобы отомстить, он бьет по самому больному месту — по семье пастыря!" Думаю, что он говорил это из личного опыта. И его супруга, продавая водку, и сама изредка злоупотребляла этим зельем. Во время войны зять о. Георгия, грузин, был связан каким-то образом с гестапо. Да, надо сказать, что о. Георгий умер внезапно во время лекций по богословию в большой зале Плейель около собора. Это было 16 января 1934 г. перед самым Крещением. После отпевания его гроб не отвезли на кладбище, а поставили в крипту под собором, где постоянно его духовные дети служили панихиды и украшали гроб цветами. Но как-то оставшиеся заметили, что самые ярые его почитательницы причащаются, но неизвестно, у кого исповедуются... Посоветовавшись между собой, спросили одну из них:

—У кого же Вы исповедовались?
—У Батюшки.
—У какого?
—Да у о. Георгия...

Оказывается, они спускались в крипту и залезали под гроб, стоявший на двух козлах, там про себя исповедывались и, т. к. о. Георгий похоронен в полном облачении, то считали, что он покрывал их своей епитрахилью. Это уж начинало смахивать на какое-то изуверское сектанство. И тогда Владыко Евлогий, и так уж недовольный, что гроб не в земле и создается шумиха, оскорбляющая память доброго пастыря, велел похоронить гроб, сказав, что больше держать в крипте не будут. Гроб вывезли, но вместо того, чтобы похоронить на каком-нибудь кладбище, отвезли в одну из протестанских церквей Парижа и с согласия тамошнего духовенства поставили металлический гроб в отдельном помещении при этой церкви. Владыко Евлогий был очень недоволен этим. Не знаю, чем руководствовались семья и особенно группа его духовных дочерей? Может быть, желание чаще бывать у гроба, может быть, имела значение и материальная сторона вопроса, т. к. был создан очаг-убежище имени о. Георгия для сирот и престарелых и, возможно, что такая шумиха у гроба покойного давала какие-то доходы в фонд этого очага? Туда ездили служить панихиды, даже без особой гласности и литургии. Один раз был такой случай. Священник приехал, чтобы служить литургию у гроба о. Георгия и только после чтения Евангелия, убирая его в конец столика, служившего временным Престолом, заметил, что забыл взять с собой Антиминс, без которого служить нельзя. Он растерялся от неожиданности и, обернувшись к присутствующим, сказал, что "по техническим причинам литургия совершена быть не может".

Много раз жена давала Владыке обещание похоронить мужа на одном из кладбищ — и все без результата. После войны, когда ее зять был арестован за свои связи с гестапо и приговорен к смертной казни, семья бросилась к Владыке с просьбой заступиться. Владыко сказал, что обратится к Президенту Республики с просьбой о помиловании, но при условии, что тело о. Георгия немедленно будет перевезено на кладбище Ст. Женевьев де Буа или в могилу, или в склеп под церковью, где Владыко приготовил для себя место. После обращения Владыки к Президенту Республики смертная казнь была заменена, кажется, пожизненным заключением, а о. Георгия мы наконец похоронили под сводами кладбищенского храма. Народ посещал его могилу, но такого нездорового внимания, как раньше, она уже не вызывала. Да и прошло 10 лет, и многие, так сказать, "активистки" этого культа уже поумирали, а другие поняли неправильность такого отношения к памяти пастыря.

Первые годы эмиграции я ходил исповедоваться к о. Георгию, но по неразумию выбирал самые тяжелые дни Великого Поста, когда он не мог уделить мне то внимание, которого я ждал, да и сам я не имел времени сказать все, что меня тяготило... Поэтому мне не удалось получить от этого удивительного священника-духовника то, что можно было бы. Вспоминается мне Великая Среда 1933 г... Отслужив последнюю в этом году Литургию Преждеосвященных Даров и разоблачаясь в алтаре, о. Георгий сказал: "Ну вот, Господь помог отслужить и эту последнюю Преждеосвященную Литургию! Кто-то из нас доживет до следующего года?" Он был тогда один из младших в клире по возрасту и именно ОН не дожил, умерев в январе до начала Великого Поста... Служа литургию в Великую Среду, я каждый год, разоблачаясь, вспоминаю о. Георгия и думаю: "Доживу ли я до следующего года?"

Митрополит Евлогий + 8.08.1946 г.

* * *

О моем незабвенном Архипастыре, духовном Отце и Старце-Владыке Евлогий я уж, как сумел, подробно написал в отдельном томе. Повторять не буду. Скажу только о некоторых подробностях его погребения. На похороны Покойного Архипастыря — Экзарха Московского Патриарха Патриархия прислала четырех представителей: митрополита Ленинградского Григория (Чукова), архиепископа Орловского Фотия (Тапиро), Л. Н. Парийского и С. И. Филиппова. Они прибыли накануне дня похорон, и оба архипастыря совершали службу в сослужении наших местных архиереев: митрополита Серафима, архиепископа Владимира, епископа Иоанна, епископа Никона и многочисленного духовенства. После отпевания и предания земле тела почившего была устроена на территории Успенской церкви поминальная трапеза для всех присутствующих. Архиереев кормили в домике настоятеля о. Льва Липеровского. Потом о. Лев повел гостей показывать им кладбище, а митрополит Григорий остался отдыхать в комнате и о. Лев оставил меня, своего помощника, чтобы я остался с Владыкой Григорием.

Этот удивительный Святитель произвел на меня исключительно сильное впечатление. Иное, чем приезжавший ранее митрополит Крутицкий. Владыко Григорий был менее ласков, чем Владыко Николай, но казался Орлом, парящим надо всеми. Когда мы остались вдвоем, то Владыко стал меня расспрашивать обо мне. Я тогда всегда носил на руках четки по благословению митрополита Евлогия. Мой вид с длинными волосами, скуфьей, четками заставили Владыку Григория подумать, что я монах. Он спросил меня, откуда я родом, и узнав, что я петроградец, сказал: "О! Да мы земляки. В какие церкви Вы ходили, будучи в Питере?" Я стал ему перечислять те церкви, в которых бывал: наша богодельницкая церковь на 13 линии Васильевского острова, почетным настоятелем у нас был известный о. Александр Введенский, который и служил изредка по большим праздникам. В остальное время он служил, кажется, в Захарьинской церкви бывшего Кавалергардского полка. Услышав имя о. А. Введенского, Владыко скроил недовольную гримасу. Когда эту церковь закрыли, я стал ходить в Андреевский собор на углу Большого проспекта и 7 линии. Там был настоятелем о. Николай Платонов... Владыко Григорий еще больше скривился "Еще хуже"... "Но, Владыко, все это было еще до Обновленчества! Потом ходил к Скоропослушнице на Суворовский, к Николе Морскому на акафисты"....Владыко посмотрел на меня и спрашивает: "А меня не узнаете?" Я сконфузился и говорю: "Нет, Владыко". "А Вы посмотрите получше. Вы в Никольском соборе настоятеля о. Николая Чукова помните?" "Ну, конечно!" "Так ведь это я и есть". Я так растерялся, что говорю: "Так ведь Вас же, Владыко, расстреляли в 1922 году!" (Владыко действительно был осужден вместе с Владыкой Вениамином и еще 9 представителями церкви по делу о ценностях. Все были присуждены к расстрелу, но потом, оказывается, шестерых помиловали и дали различные сроки, в том числе и о. Николаю Чукову. Я этого не знал и считал его умершим). Также я сказал Владыке о моем желании вернуться на Родину и служить церкви на родной земле.

Он горячо одобрил мое намерение и тут же предложил ехать с ним вместе, что он устроит через посла. "Сейчас мне до смерти нужны кадры. Я рукополагаю часто людей только на том основании, что они благочестивы". Я ответил, что в данный момент еще не могу ехать, т. к. уехал с родной земли только для того, чтобы найти отца, а теперь он болен и бросать его мне сложно. Кроме того, очень важный приход Ст. Женевьев может отойти в раскол, уже намечающийся, и мне следует сперва прочно его закрепить за Московской Патриархией. Владыко мне говорит: "Через два года Вы мне не будете так нужны, у меня уже подрастут мои кадры из семинарии". Хотя я и не поехал с Владыкой сразу, но все же у меня было явное ощущение, что у свежей могилы моего Святителя Владыки Евлогия он передал меня из полы в полу" Владыке Григорию для возвращения в Русскую Церковь на Родной Земле.

Адмирал Михаил Герасимович Веселаго + 20.09.1929 г. и его супруга Ольга (дата смерти неизвестна)

***

Летом 1946 г. ко мне обратилась Ольга Алексеевна Игнатьева и попросила меня помочь ей перевезти на наше кладбище прах адмирала М. Г. Веселаго, умершего в 1929 г. и его супруги, скончавшейся позднее. Уж не помню, какое отношение имела О. Игнатьева к семейству Веселаго, но, конечно, я выполнил ее просьбу и перевез эти два гроба. При этом у меня в памяти встало событие более, чем 20-летней давности.

В конце февраля 1925 г. мы с отцом приехали в Ниццу, чтобы повидать папиных сестер, там проживавших — Зою, которую он не видел с 1915 г., и Ольгу, с которой виделся в последний раз вскоре после Японской войны. Зоя была девица (о ней я вспоминал), а Ольга была замужем за своим троюродным братом, капитаном 1 ранга Федором Оскаровичем Старком. Сами мы только шесть недель, как приехали из Ленинграда и встретились с отцом после 8-летней разлуки. Конечно, папин приезд в Ниццу вызвал интерес не только родных, но и старых сослуживцев. И вот, в один из вечеров у тети Оли собрался круг высокопоставленных посетителей. Не помню почему, но только за столом сидели одни мужчины: дядя Федя и папа, обоим под 50 лет, Управляющий делами ведомства Императрицы Марии Владимир Константинович Кистер, чуть ли не тайный советник — сильно за 60, ближе к 70 годам — адмирал Степан Аркадьевич Воеводский, бывший морской министр — где-то около 80 лет — и, наконец, самый старший — адмирал Михаил Герасимович Веселаго, которому было уже 90 или около этого. Среди этого избранного общества сидел я, молодой человек, отвыкший от такой компании, да даже и не имевший вообще такого опыта в мои 16 лет. Еще два месяца назад я был в Ленинграде (для них — в Петрограде), знавал многих из их старых знакомых, сослуживцев. Меня без конца расспрашивали обо всех оставшихся на Родине, или умерших за последние годы.

Потом начались их воспоминания. Меня оставили в покое и погрузились в давно прошедшие времена. Я слушал с интересом их беседу, тем более, что многих, о ком говорилось, я все же знал по моей работе в Морской Академии. И вот, увлекшись воспоминаниями, адмирал Веселаго (он сильно шепелявил, и его за это прозвали "Миса веселаго") вдруг обратился к сидевшим вокруг него — с моей точки зрения, старцам — и сказал: "Ну, вы — молодежь, этого не помните, а вот в наше время... и т.д." Меня так поразила эта фраза, обращенная к старцам-адмиралам и тайным советникам. Ни мне самому, ни кому из присутствующих в этот день за этим столом, и в голову не могла прийти мысль, что через 20 лет я, уже священник, буду переносить гроб с прахом этого почтенного ветерана парусного флота и служить панихиду на его могиле. Впрочем, только Воеводского и Кистера хоронил не я, так как моего отца и дядю Федю пришлось отпевать мне.

Монахиня Ольга, в миру София Николаевна Угрюмова + 25.11.1946 г.

***

Вдова вице-адмирала, София Николаевна Угрюмова, выделялась среди пенсионеров Русского Дома и своей большой эрудицией и своей духовной направленностью, и своей беззаветной любовью к Русскому флоту, и еще тем, что была неизменной почитательницей памяти покойной Королевы Эллинов — Ольги, дочери генерал- адмирала, Вел. Кн. Константина Николаевича. По традиции, унаследованной от отца, Великая княжна Ольга, позднее греческая Королева, очень любила русский флот и была ярой русской патриоткой, что даже несколько огорчало греков. На ее средства в Пирее был сформирован морской госпиталь, облуживавшийся русскими врачами и сестрами милосердия. Когда русские корабли приходили в Афины, или, вернее, в Пирей, то Королева всегда приезжала на корабли и потом приглашала моряков к себе во дворец. Королева очень любила свою "молодую лейтенантшу" С. Н. Угрюмову, и она бывала частой гостьей в Греции. В комнате С. Н. был как бы музей памяти королевы и ее семьи.

У нее хранилось много документов, которые после ее смерти мною, как ее душеприказчиком, были переданы в морской архив за рубежом.

Постоянная посетительница всех богослужений, С. Н. все больше и больше устремлена в будущее, где были уже все ее близкие. Поэтому я не удивился, когда как-то приехавший к нам в Русский Дом о. архимандрит Никон сказал мне, что приехал он, чтобы постричь С. Н. в монашество. Вдруг он говорит мне: "Нет ли у тебя парамантного креста? Я все с собой взял, а парамантный крест забыл" (этот крест стягивает шнуры Параманта, квадрата из материи с вышитыми на нем крестом и орудиями Страстей Господних, который монаху надевается под рясу и который он не должен снимать). Я сперва удивился... я же не монах, откуда у меня может быть парамантный крест? Но потом, подумав, вспомнил, что у меня хранится простенький кипарисовый крест. С одной стороны наклеена бумажная икона Божьей Матери, а на другой — Распятие. Я его купил за 10 копеек в Петрограде в лавочке именно потому, что у него с двух сторон изображение. Я тогда не знал, что это особенность монашеского парамантного креста. Так с моим крестом ее постригли, а потом похоронили.

Вспоминается мне такой еще случай с матушкой Ольгой. Был Великий Пост. Я часто ее причащал в ее келии, т. к. она уже не могла спускаться в храм. Раз меня зовут в ее комнату, т. к. она просит ее пособоровать ввиду того, что ей очень плохо и она собирается умирать... Я ее пособоровал, а потом, приняв шутливо строгий вид, сказал: "Ну, а умирать подождите! Сейчас пост, и у нас много дел и без ваших монашеских похорон..." Сказал, конечно, в шутку, но... результат был неожиданный. М. б. действительно, в ней было так сильно развито чувство послушания? Но ее состояние вопреки прогнозам врачей стало улучшаться, и она умерла только в ноябре того же года. Ее муж, адмирал А. П. Угрюмов тоже был похоронен на нашем кладбище.

Иван Ильич Мозжухин + 17.01.1939 г.

* * *

Кто из людей моего поколения в своем детстве не засматривался кинокартинами с участием великого и, пожалуй, в то время самого знаменитого артиста Ивана Мозжухина, игравшего почти всегда с Наталией Лысенко, которая, кажется, была его женой. "Казанова", "Игрок в шахматы" и многие другие картины вызывали в 20-е годы восторги и взрослых, и нас, подрастающих юнцов. Наряду с Верой Холодной он был самым популярным артистом отечественного кино того времени.

Потом Мозжухин оказался за рубежом... Почему — не знаю... Может быть, по приглашению иностранных фирм, может быть, эмигрировал, как многие из его соотечественников... За рубежом много играть ему не приходилось. А тем более, что с появлением звукового кино, он совсем сошел со сцены. Звуковых дубляжей тогда еще не было, а его язык — помесь французского с нижегородским — начисто снимал его кандидатуру для участия в новых фильмах. Тут появились беды: туберкулез, обычное стремление неудачников найти утешение в вине и, в результате — заброшенная одинокая могила на кладбище Нейн под самым Парижем. (В Нейн была частная русская клиника, в которой он и умер.) На этом кладбище было довольно много русских могил, в основном — больные из русской клиники. Кладбище Ст. Женевьев в то время еще не существовало. Посещая это кладбище по просьбе кого-то из родных, я случайно натолкнулся на заброшенную могилу Мозжухина. Правда, в Париже жил его брат, бас Александр Ильич с женой, но им жилось очень трудно. А. И. не мог часто петь, так как для пенсия в Гранд-Опера, куда его звали, надо было отказаться от советского паспорта, он же на это не шел и все годы сохранял свое советское подданство. Может быть, посещение кладбища было для него тягостно, не знаю, но могила была заброшена и рисковала вскоре вообще исчезнуть.

Мне захотелось во что бы то ни стало перевезти прах Мозжухина в Ст. Женевьев. Брат отнесся к этому не только с сочувствием, но и с большой благодарностью, но предупредил, что лишен возможности хотя бы в данный момент принять участие в расходах. Я стал ждать, когда с этого кладбища будут кого-нибудь перевозить к нам, чтобы воспользоваться даровым транспортом. На все остальное, т. е. — могилу, гробик, работу могильщиков — удалось достать деньги. И вот, я стою перед раскрытым гробом того, кто считался одним из самых красивых мужчин своего времени. В гробу — сухие кости и почему-то совершенно сохранившиеся синие шерстяные плавки. С благоговением я взял в руки череп того, кто был нашим кумиром в дни моего детства.. В этот момент мне почудилось нечто шекспировское... нечто от Гамлета. Я поцеловал этот череп и аккуратно положил в новый гробик вместе со всеми другими косточками, которые бережно вынул из старого гроба, покрыв их синими плавками. Бог помог и могилу достать, и выкопать ее поглубже, чтобы в эту могилу смог лечь и брат и невестка покойного. Удалось поставить и простенький каменный крест.

Александр Ильич намеревался с женой вернуться на Родину, но к моменту своего отъезда был уж очень болен, и я навестил его в больнице, чтобы попрощаться. Вскоре он умер и похоронен рядом с братом в одной могиле. Жене же его удалось приехать в Москву, где она жила в Доме для престарелых артистов имени А. Яблочкиной и где она умерла. В Пензе, на родине братьев Мозжухиных, устроен или музей их памяти, или отдел их памяти в краеведческом городском музее. Я переписывался с Клеопатрой Андреевной до ее кончины. Она писала мне, что трудится над мемуарами памяти братьев Мозжухиных, которые ей заказал Пензенский музей.

Монахиня Мария (в миру Мария Николаевна Толстая, урожденная княжна Мещерская) + 30.12.1948 г.

* * *

Мы все знали матушку Марию как графиню Толстую, вдову адмирала, бессменную старосту прихода в г. Аньер под Парижем. Многие подозревали о ее тайном монашестве, но открыто об этом сказано только после ее смерти. Она была старшей сестрой князя Петра Николаевича Мещерского, мужа нашей директрисы Русского Дома в Ст. Женевьев. Пока силы позволяли ей, она часто бывала в Русском Доме, и, как старшая в семье, пользовалась большим авторитетом. Она опекала очень большое количество людей: больных, нуждающихся, безработных. Неоднократно обращалась ко мне с просьбой помочь ей в устройстве того или иного дела, касающегося кого-то из ее подопечных.

Матушка была верное духовное лицо отца Мефодия (Кульмана), в будущем епископа, настоятеля Аньерского прихода, думаю, что их влияние было взаимным. О. Мефодий всегда прислушивался к мудрым советам старицы. Когда после смерти Владыки Евлогия встал вопрос о том, принимать или нет Московскую Патриархию (вернее, оставаться ли в ее лоне или идти в новый раскол), наша директриса княгиня Вера Кирилловна Мещерская поехала за советом к о. Мефодию, и к своей невестке графине Марии Николаевне, чтобы не принимать решения только под влиянием своего духовенства. Вернувшись, она твердо стала на позицию верности Московскому Патриарху, и по сей день церковь Русского Дома находится в московской юрисдикции. К сожалению, Аньерская церковь сама, после долгих колебаний, ушла в новый раскол, который возглавил Владыко Владимир (Тихоницкий). Но графиня Мария Николаевна все же считала нашу позицию правильной, хотя и не сумела переубедить своего настоятеля.

София Феодоровна Ванлярская + 26.03.1949 г.

* * *

Не могу обойти молчанием эту, с моей точки зрения, выдающуюся женщину. Старая девица, фрейлина Великой Княгини, кажется, Марии Павловны. Своим умом, своим авторитетом она поставила себя так, что с ней все должны были считаться. Одна из ее трех сестер, Екатерина, была морганатической супругой герцога Мекленбург- Стрелицкого и носила титул графини Карловой. Ее сын, живший в Мекленбурге, по мере сил помогал своей тете Софии Феодоровне, так что материально она была независима.

Я познакомился с Софией Феодоровной в Париже. До войны она была близка с моей теткой, баронессой Розен, и ее братом, графом Канкриным. С ними вместе она проводила лето в Виттеле на курорте, где дядя Дима Канкрин зарабатывал на жизнь тем, что играл в теннис с высокопоставленными партнерами, в том числе со шведским королем Густавом V. Я встречал Софию Феодоровну, но тогда я был юношей, и старая дама мало на меня обращала внимания. Потом она перебралась в Берлин, поближе к племяннику, и там ее встретила война. После оккупации Парижа она вернулась и поместилась в наш Русский Дом Ст. Женевьев де Буа, с начальницей которого, княгиней Верой Кирилловной Мещерской, она была в приятельских отношениях, кажется, еще с фрейлинских времен. К этому времени я был уже священник, и она обратилась ко мне, как к таковому. Ее ко мне направил Владыко Евлогий, узнав, что она будет жить в нашем Доме. Она была очень близка и мне, и моему настоятелю о. Льву Липеровскому, и всей моей семье. Очень любовно относилась к моим сыновьям. Посещала все богослужения, и не без ее помощи нам удалось добиться ежедневного богослужения в домовой церкви Русского Дома. Несмотря на свое "фрейлинское" воспитание и прошлое (с нее граф Л. Н. Толстой мог бы писать Анну Шерер), она была человеком, ясно видящим переживаемый момент и в церковных делах всегда была с Владыкой Евлогием против его противников, яро-монархических карловарских епископов. Когда Владыко Евлогий воссоединился с Московской Патриархией после войны, С. Ф. с радостью приняла это явление, а когда после смерти Владыки Евлогия вновь начался раскол, то своим влиянием на княгиню Веру Кирилловну Мещерскую сильно подкрепила старания нас, священников, удержать этот важный приход в лоне Московской Патриаршей Церкви.

Ей, обычно первой, читал о. Лев Липеровский свои вновь написанные страницы из книги об истории Церкви. Ей прочитывал и о. Софроний Сахаров вновь написанные страницы книги о Старце Силуане. Очень строгая к этикету, она никогда не позволяла себе первой пройти перед священником, считая, что самая почтенная дама должна уступить перед саном пусть и молодого священника.

Сергей Улагай + 29.04.1944 г.

* * *

Генерал, стяжавший себе известность во время гражданской войны. Был перевезен на наше кладбище в 1948 г. Похоронен неподалеку от жены другого известного генерала Добровольческой армии Татианы Шкуро.

Нина Дадешкильяни + 30.06.1931 г.

* * *

За год до этого мне пришлось переносить прах Нины Дадешкильяни из богатой грузинской княжеской семьи. Очевидно они в свое время, даже уже в эмиграции, были довольно состоятельны, т. к. сперва она была похоронена на кладбище Пасси, в самом центре Парижа, на площади Трокадеро, напротив знаменитого дворца Шайо. На этом чрезвычайно дорогом и аристократическом кладбище, среди громоздких французских склепов, стоит величественный склеп Марии Башкирцевой, могила сына Вел. Кн. Михаила Александровича — молодого князя Георгия Михайловича Брасова, разбившегося на автомобиле во время поездки с друзьями под Парижем, в возрасте 18 лет; там же была и могила княжны Нины Дадешкильяни. Через 17 лет ее сестра решила перенести прах на наше кладбище, а место на Парижском продать. Она купила вечное место в Ст. Женевьев, совершила перевоз, поставила хороший памятник и у нее еще оставались деньги после продажи места на кладбище Пасси.

Вспоминаю об этом только для того, чтобы объяснить, как дороги были места на Парижских кладбищах, как Пасси, так и Пер-Ла-Шез.

Младенцы Елисавета и Наталия Лассень-Деникины

* * *

5 октября 1949 г. мы переносили на наше кладбище прах двух девочек — младенцев Елисаветы и Наталии, внучек генерала Антона Ивановича Деникина. Сам он на перезахоронении не присутствовал, была только его дочь — мать младенцев. Когда они умерли и в каком возрасте — у меня этих сведений не сохранилось...

Княгиня Вера Кирилловна Мещерская (урожденная Струве) + 17.12.1949 г.

* * *

В истории русского эмигрантского Парижа роль княгини Веры Кирилловны огромна. Дочь дипломата, проведшая молодость в Японии, где служил ее отец в посольстве, она вышла замуж за лейб-гусара кн. П. Н. Мещерского, от которого имела 5 детей. Одну девочку потеряла еще маленькой, один сын умер юношей. Из оставшихся троих один погиб во время войны, трагически. Пошел работать к немцам как переводчик, чтобы быть поближе к России, побывал в родовом имении в Смоленской губернии, сразу понял, как на него смотрят русские люди, видя его среди немцев, сразу узнал, что такое немцы. Настроение его от письма к письму, которые он посылал матери, резко менялось, и в результате он погиб.

Когда В. К. Мещерская приехала в Париж с мужем и 4 детьми, надо было как-то кормиться. Денег не было, и тогда она решила открыть пансион для иностранных девиц, которым она преподавала не только языки, но и хорошие манеры, которым сама была научена в дипломатических кругах, а позднее — ив великокняжеских дворцах.

У нее жили богатые американки, особо падкие на высокие титулы. Одно время воспитывала она и двух падчериц императора Вильгельма Второго (дочерей его второй морганатической жены от первого мужа). Среди ее воспитанниц была одна богатейшая англичанка или шотландка.

Проведя несколько лет у Веры Кирилловны и оставшись сиротой, владелицей огромного состояния, скаковой конюшни и т. п., при расставании она захотела как-то существенно отблагодарить В. К. и когда та отказалась принять в подарок имение, то воспитанница по ее совету купила старое имение, принадлежавшее одному из наполеоновских маршалов, с большим садом, для устройства в нем дома для престарелых эмигрантов. Причем англичанка, мисс Пэджет, думала устроить дом для небольшого количества людей из числа тех, что в свое время стоял очень высоко и поэтому особенно больно почувствовал тяжесть падения.

Вначале было около 50 пенсионеров, но обслуживали их по первому классу. Денег мисс Пэджет не жалела, и сама увлеклась этой идеей. Жили пенсионеры каждый в отдельной комнате, обслуживали их лакеи и горничные. Иногда из Парижа приглашались известные артисты и давали концерты. Как-то раз, желая развлечь своих подопечных, англичанка на день 14 июля, национального праздника Франции, сняла в центре Парижа, на острове

Ст. Луи весь верхний этаж дома с балконами по фасаду, привезла автобусом своих старичков, устроила для них праздничный ужин, а потом все смотрели с балкона на фейерверк.

В. К. Мещерская очень часто приезжала в Ст. Женевьев, чтобы следить за тем, как живет ее Русский Дом. Добрая слава о нем шла во все стороны, и желающих попасть туда стало очень много. Через дорогу построили второе здание, потом сняли 4 или 5 частных вилл, потом прикупили поместье в городке Вильмуассон, в 4 с половиной километрах от Ст. Женевьев де Буа. Как-то раз мисс Пэджет, приехав и пройдя на местное кладбище, где к этому времени стали хоронить тех пенсионеров, которые уже уходили в иной мир, с удивлением сказала: "Странно, я устроила дом на 50 человек, уже 15 на кладбище, в живых все еще более сотни!" Постепенно их стало больше 200. Во время войны дом в Вильмуассон был отдан для размещения эвакуированных детей, а всех стариков сосредоточили в Ст. Женевьев, уплотнив их по два в комнату. Конечно, не обходилось без ропота и обид, но надо было учесть обстановку и опасение, что Париж будет подвергнут бомбардировкам.

Все это было достигнуто благодаря энергии, такту и работоспособности Веры Кирилловны. Постепенно она отказалась от своего пансиона для девиц-иностранок и все силы отдала Русскому Дому в Ст. Женевьев де Буа. Потом, по примеру этого дома, разные благотворительные организации основали еще несколько аналогичных домов, но все-таки этот остался самым крупным и самым благоустроенным. При нем установили домовую церковь, в которой служили только по праздникам и в дни похорон, но потом, с появлением в Ст. Женевьев протоиерея Льва Липеровского богослужения стали ежедневными, потом появился второй священник. Устроили хорошую библиотеку. Сперва умиравших хоронили на местном французском кладбище, потом, когда могил стало больше, местные власти отвели часть лежащего рядом с кладбищем поля специально для захоронения русских; постепенно стали привозить усопших и из Парижа, сперва тех, у кого уже были родные на этом кладбище, потом и вообще посторонних, т. к. кладбище стало принимать все более и более значение Русского кладбища. Первые могилы относятся к 1927 г. Когда в феврале 1940 г. я хоронил своего сына, он по порядку был № 441. Когда в 1952 г. я покидал Ст. Женевьев, там было уже более 2 тысяч русских могил, а теперь, вероятно, их количество уже превысило 10 тысяч.

Стали учащаться случаи привоза из Парижа гробов с тем, чтобы отпевание совершалось в церкви Русского Дома. Это производило тягостное впечатление на пенсионеров, и почувствовалась необходимость иметь Русскую церковь на кладбище. Был создан комитет под председательством митрополита Евлогия и при деятельном участии княгини Веры Кирилловны, куплен участок земли возле кладбища, построена Успенская кладбищенская церковь. Позднее кладбище обступило ее со всех сторон. После того, как церковь была отнята от Московской Патриархии эмигрантской юрисдикцией, по инициативе протоиерея Льва Липеровского был куплен участок земли против Успенской церкви и там устроено нечто вроде скита для постоянного поминовения всех здесь погребенных. Все эти постройки и дела были следствием трудов Веры Кирилловны.

Началась война и, как я уже писал, стариков перевезли в Ст. Женевьев, а в Вильмуассоне был создан центр по приюту русских детей. Когда несколько дней фронт проходил между двумя домами и связь между ними оборвалась, В. К. очень беспокоилась о судьбе детского дома и, как только фронт продвинулся дальше, сразу, несмотря на свой возраст, в коляске мотоцикла приехала в Вильмуассон, чтобы узнать, как мы живем и чем нам можно помочь.

Когда Ст. Женевьев был оккупирован немцами и в парк Русского Дома въехала танковая колонна, В. К. вызвала к себе старшего из офицеров и категорически, на безукоризненном немецком языке, потребовала, чтобы все танки были убраны, указав на флаг с красным крестом, развевающийся над домом.

Война лишила ее финансовой помощи англичанки, а нужно было кормить около 300 человек. Она могла бы пойти к немцам, указав что этот "белый" дом, населенный политическими эмигрантами, так сказать, "антибольшевиками", но она не захотела обращаться к немцам и пошла к французским властям и сказала, что столько лет ввозила во Францию высоко стоящую английскую валюту, а теперь не имеет возможности содержать всех стариков и просит помощи французского правительства. Ей пошли навстречу, т. к. по французским законам всякий старик старше 65 лет, не имеющий потомства, будь то француз или человек иной национальности, имеет право на даровое содержание в богадельне. Русскому Дому стали выплачивать стоимость содержания пенсионеров с правом полного внутреннего самоуправления.

Детский дом в начале войны был руководим В. К. совместно с Софией Михайловной Зерновой. Постепенно между двумя руководительницами стали возникать расхождения, особенно обострившиеся после смерти Владыки Евлогия, когда Вера Кирилловна осталась верна заветам покойного Владыки, а София Михайловна резко стала на позицию раскола. После этого детей из Вильмуассона вывезли, да и по окончании войны их почти не осталось, т. к. в мирное время родители почти всех разобрали. Все это я пишу для того, чтобы воздать достойную дань памяти этой энергичной доброй женщине, столько сделавшей для русской эмиграции и оставшейся верной Московской Патриархии — нашему духовному началу. Я долгие годы был ее духовником и могу засвидетельствовать высокие моральные качества этой дочери Русского народа.

А. Ф. К. (урожденная О.) + 26.01.1950 г.

* * *

Я умышленно не пишу имени и фамилии этой дамы. Ее муж занимал одно из самых высоких мест в иерархии Российской Империи. Она всегда была прекрасно воспитана, учтива, вежлива. После смерти мужа ее поместили в наш Русский Дом, т. к. ее семья обладала средствами, ей дали отдельную комнату и опытную сестру милосердия — монахиню как постоянную сиделку. Я часто навещал А. Ф., и по ее просьбе неоднократно причащал в комнате, но постепенно разум ее стал мутиться, и как-то раз, когда по ее просьбе я пришел со Святыми Дарами, она встретила меня сперва ругательствами, выгоняя, а потом, к моему великому удивлению и ужасу приведшей меня монахини, стала выкрикивать столь безобразные площадные ругательства, что я не счел возможным для себя остаться и ушел...

Через некоторое время монахиня вернулась за мной, прося меня придти от имени А. Ф.

Я пришел вновь и застал ее в обычном состоянии — тихой и спокойной. О моем предыдущем посещении и о своем поведении она ничего не помнила. Конечно, это было состояние аффекта, но меня удивило, как темное, грязное прячется в душе воспитанного человека, чтобы потом вылезти наверх, как только теряется контроль разума...

Монахиня Вероника (Котляревская) + 11.02.1950 г.

* * *

Матушка Вероника поступила к нам уже после войны и не очень долго была с нами. Она в миру, кажется, была учительницей, ее муж был известным профессором. Долгие годы жизни в Ленинграде она находилась в близком окружении епископа Мануила (Лемешевского), викария Ленинградского. В трудные 30-е годы она вместе с Владыкой была в ссылке, и там он ее постриг в монашество. Не знаю, как потом складывалась ее жизнь и как она очутилась в Париже. После смерти Владыки Евлогия, когда в Русском Доме очень остро встал вопрос церковной юрисдикции, матушка Вероника никак не могла встать на ту или иную позицию. Но тут пришел из Москвы церковный календарь с фотографиями всех правящих архиереев, в том числе с фотографией епископа Чкаловского Мануила...

Увидав фотографию своего духовного отца, которого она считала давно погибшим, и узнав, что он управляет епархией в Русской Церкви, матушка Вероника безоговорочно приняла Московскую Патриархию. Владыко Мануил скончался в сане митрополита Куйбышевского 12.08.1968 г. (последний год пребывания на покое).

Георгий Карлович Старк + 02.03.1950 г.

***

Мой отец Георгий (Юрий) Карлович Старк проделал всю японскую войну на крейсере "Аврора", на котором он в общем плавал 8 лет, потом перешел на миноносцы и кончил службу начальником минной дивизии Балтийского флота. Он был участником Моонзундской битвы. После кратковременного участия в колчаковской эпопее в должности командующего сибирской флотилией, с 1925 г. поселился в Париже. Более 25 лет трудился шофером такси, и полностью отошел от всякой политической и общественной деятельности. Года за полтора до его смерти мы уговорили его перебраться как пенсионера в Русский Дом, в котором я с семьей жил как второй священник местных церквей. Умирал он от тяжелой болезни печени, вполне сознательно, подготовив все дела для сдачи, и когда однажды пришла к нему наша докторша Эмилия Николаевна Бакунина, сказал ей, что теперь уж больше она ничем помочь не сможет, и что теперь он нуждается в помощи сына. Я причастил его. В общем, лежал он всего 2 дня. В день его похорон была объявлена всеобщая забастовка всех похоронных компаний и кажется, вообще транспорта. Мой друг мсье Бюффе, хозяин похоронного бюро, был очень смущен, что не может прислать похоронной машины для доставки гроба на кладбище. Но так вышло даже торжественней. Из церкви Русского Дома до кладбища гроб был отнесен на руках (расстояние около километра) родными и старыми сослуживцами. В часовне до отпевания папа лежал в белом кителе, адмиральских погонах и при полной колодке орденских ленточек. Гроб был покрыт гигантским адмиральским флагом, принадлежащим еще моему деду адмиралу Владимиру Александровичу Развозову. (В старое время при произведении в чин каждый адмирал получал не то от адмиралтейства, не то из кабинета Государя большую шкатулку красного дерева и в ней — адмиральский флаг таких размеров, что когда он покрыл гроб, то со всех сторон свешивался до земли.) Этот флаг лежал на гробу отца, а сзади стояло два его флага меньших размеров, на гробу лежала его адмиральская треуголка, которая вместе с гробом ушла в могилу. Не знаю почему, но в Русском Доме, где так соблюдались традиции, не пели "Коль славен..." на похоронах военных. Я попросил нашего регента, князя Д. В. Голицына, и он разучил со своим хором этот величественный хорал, и когда гроб опускали в землю, то хор исполнил "Коль славен..."

Генерал-лейтенант Николай Антонинович Княжевич + 04.03.1950 г.

***

Генерал Н. А. Княжевич был лейб-гусаром, потом командовал Крымским полком, потом получил ответственный пост Таврического губернатора. Учитывая, что почти каждое лето Царская Семья проводила в Ялте, роль Таврического губернатора была очень важна, и он был близок Царской Семье. Женат он был на Екатерине Борисовне Обуховой, двоюродной сестре нашей знаменитой певицы Н. А. Обуховой.

Они были пенсионерами Русского Дома и прирабатывали себе на жизнь. Екатерина Борисовна рисовала металлические дощечки с именами для временных деревянных крестов на кладбище. Сам же генерал был помощником садовника. Его "начальник", полковник К. К. Баженов, был в свое время его подчиненным по Крымскому полку и теперь взял своего бывшего командира, чтобы как-то его занять. Целыми днями Н. А. почему-то в колониальном белом шлеме и с неизменной папиросой в мундштуке сидел на могилках и большими специ&чьными ножницами подстригал газоны дерна, покрывавшего могилки. Он очень любил, когда к нему подходили и начинали расспрашивать о "былом". Он очень много знал, много помнил и очень интересно рассказывал. В эти минуты его ножницы откладывались в сторону, и он говорил...

Вообще он был человеком благожелательным и мирным, но один раз меня здорово удивил: во время оккупации было велено всем эмигрантам записаться в специальных комитетах. Регистрировали отдельно — в одном комитете русских, в другом — украинцев... Сам Н. А. был родом серб, но в свое время обладал большими имениями в разных частях России. Будучи Таврическим губернатором, он много сделал для благоустройства края. Построил где-то мечеть. И мне кажется, что и сейчас еще в Крыму есть станция, носящая имя Княжевича. Тут он вдруг обращается ко мне за советом: как быть? Как ему записываться — русским или украинцем? Ведь он не знает, какие из его имений в лучшей сохранности. Такие советы я ему давать не стал, и на время у нас несколько испортились отношения.

Умер он через два дня после моего отца, и два дня они лежали рядом в часовне.

Княгиня Антонина Рафаиловна Романовская + 7.03.1950 г.

* * *

О княгине Антонине Рафаиловне я уже писал в связи с ее сестрой Лидией Рафаиловной. Покойная А. Р. питала ко мне особое уважение, и поэтому было естественно, что после ее смерти мне позвонили от имени ее супруга, Вел. Кн. Гавриила Константиновича с просьбой встретить на кладбище ее гроб, т. к. отпевание состоялось в кафедральном соборе. Я встретил процессию и отслужил литию на могиле. После смерти супруги Вел. Кн. первое время часто бывал на могиле (при жизни они были неразлучны), потом перестал появляться. Говорили, что он уехал куда-то на юг, а потом с большим удивлением я узнал, что он вторично женился на княжне Ирине Иоанновне Куракиной (дочери епископа Иоанна). Его новая жена, поразительно красивая, была настроена чрезвычайно реакционно, и под ее влиянием Вел. Кн. резко изменил ко мне свое отношение, перестал бывать на кладбище. Вскоре после моего отъезда на Родину (который он в свое время приветствовал), он умер, а его вдова стала старостой отнятой у Московской Патриархии Успенской церкви.

Константин Алексеевич Коровин + 11.09.1939 г. и его супруга Анна +20.04.1947 г.

* * *

Весной 1950 г. мне пришлось перевозить прах известного художника Константина Коровина и прах его супруги Анны. Умершие ранее, они были погребены на одном из Парижских кладбищ, теперь же решено было перевезти их тела в этот Русский Некрополь.

Лично, при жизни, я его не знал, но, конечно, хорошо знал и по его произведениям и но его статьям в парижской прессе, и по фотографиям в журнале "Иллюстрированная Россия", где он был деятельным сотрудником. В свое время он очень много дарил картин своему большому другу Ф. И. Шаляпину, и они хранились в его имении в Ярославской губернии. Потом были национализированы. Так как К. А. Коровин был эмигрантом, то долгое время о нем не очень-то вспоминали, но потом, со временем, особенно после войны, его картины стали выплывать из запасников. В нашем Ярославском музее имеется самая большая коллекция его картин.

Как-то я сопровождал важную делегацию Кипрской церкви. Кроме трех архиереев был мирянин — личный секретарь Президента Кипрской республики архиепископа Макариоса. В виду того, что он был персоной не только чисто церковной, но и политической, был прием в горисполкоме, после чего гостей повезли осматривать местный краеведческий музей. Показывая недавно вынутую из запасников коллекцию картин К. Коровина, директор музея, который служил нам экскурсоводом ввиду важности делегации, сказал: "Вот картины художника, которого, наверно, никто из вас не знает, но он был видным художником, и у нас сохранилась большая экспозиция". Директор был очень удивлен, когда я ему сказал, что не только хорошо знаю Коровина и его творчество, но что мне пришлось и хоронить его!

Раиса Старкова + 1.04.1950 г.

* * *

В конце 1949 года к нам поступила необычная пенсионерка Раиса Старкова. Человек высокой культуры, владевшая несколькими языками, она преподавала в школе Берлица и была учительницей русского языка у молодой княгини — француженки Антуанетты Мещерской. После смерти Веры Кирилловны княгиня Антуанетта встала во главе Русского Дома и приняла в среду пенсионеров свою учительницу. Старкова полностью потеряла слух и зрение. И все это чуть ли не мгновенно. Человек культуры, привыкший к серьезным беседам, к музыке, потерял возможность общаться с миром... Ее поместили в одной комнате больничного коридора с матушкой Вероникой, о которой я говорил выше. Первым с ней познакомился о. Лев Липеровский. Потом пошел знакомиться и я. Сперва ее еще выводили в сад на скамеечку, подышать воздухом. Я подошел к ней, тронул ее рукой... Она отрывисто спросила: "Кто? Кто?" не зная, как ей отвечать, я дал пощупать мой наперсный крест. "А! Отец! Лев!" Я, взяв ее руку, сделал отрицательный знак. "Так кто же Вы?" Ее рукой я стал выписывать большие буквы в воздухе... Б...О...Р...И...С, потом стал писать свою фамилию С-Т-А- Р-К... Когда я дошел до буквы К она вся встрепенулась и закричала: "Старков! Так Вы — мой брат!" Больших трудов стоило привести ее в чувство и потом так же сложно объяснить, что я не Старков, а просто Старк.

Оказывается, у нее был брат Борис Старков, пропавший во время революции, и она решила, что чудесным образом она нашла потерянного брата.

Потом я часто навещал ее, и всегда единственным способом общения было рисование больших букв на куске фанеры ее рукой.

Особенно приходилось быть осторожным, когда я навещал ее соседку, т. к. она, не видя и не слыша, не знала, что в комнате есть кто-то посторонний, и могла начать раздеваться. Надо было затаить дыхание, чтобы она не догадалась в такие минуты, что кто-то есть в комнате. Умерла она в субботу под Вербное Воскресенье. Зазвонили ко всенощной, о. Лев начал службу, а меня срочно вызвали к ней, и под звук благовеста у меня на руках она отдала свой последний вздох.

Иван Сергеевич Шмелев + 24.06.1950 г.

* * *

У Ивана Сергеевича Шмелева, известного писателя, идущего по значению следом за Буниным и Куприным, на нашем кладбище была могила жены и сына Сергея. И. С. довольно часто посещал кладбище, служил панихиды на родной могилке. Я любил сидеть с ним рядом и говорить с ним. Это был человек не только большой культуры, но и большого сердца и не только просто, по-обывательски верующий, но пронизанный этой верой до самого своего нутра. Я помню, как-то, раз мы сидели и он спрашивает меня: "А что Вам больше всего нравится из моих произведений?" Я несколько сконфузился. Надо было, видимо, говорить о его наиболее известных произведениях, но я не счел себя вправе лгать ему и ответил, что для меня самым близким являются его книги "Лето Господне", книга о Валааме, а, кроме того, очень люблю его пьесу о журавле, оставшемся со сломанным крылом зимовать вдали от Родины. Я эту пьесу видел в Петроградском ТЮЗе в 1922 г., не зная, кто ее автор, и только недавно узнал, что она Шмелева...

И. С. встал, обнял меня и очень проникновенно сказал мне: "Как я рад, что Вы почувствовали главное!"

Михаил Михайлович Осоргин

М. М. Осоргин (его мать — урожденная княжна Трубецкая) был членом большой высококультурнейшей семьи Трубецких, давших России грех философов и много видных общественных деятелей. Он был одним из инициаторов создания Сергиевского Подворья и богословского института.

Ближайший помощник Владыки Евлогия в этом деле, именно он ездил на торги и отвоевал для нас это имение, находившееся в 19-м округе Парижа. Раньше имение принадлежало немецкой церковной общине, и после войны было конфисковано. Он был неизменный уставщик церкви, преподаватель устава и пения, регент требовательный и неутомимый в поисках старинных напевов и древне-монастырских традиций. Почти все питомцы Сергиевского Подворья, рассеявшиеся потом по всему свету, были его учениками. Теперь его традиции продолжают два его младших сына. К несчастью, со старшим у него было огорчение. Несколько преждевременно попав под влияние неустойчивого монаха, он принял монашество с именем Афанасия, перебрался в Америку, где влюбился в какую-то американку-протестантку, снял сан, женился на ней и, кажется, даже перешел сам в протестантизм. Во всяком случае, о Мише (кстати, на моей свадьбе он был мальчиком "с образом", т. е. нес икону перед нами) в семье не принято было говорить, и я нетвердо знаю, что с ним стало точно. Во всяком случае, для Михаила Михайловича это было большое горе.

Евгения Греве-Соболевская + 27.01.1951 г.

* * *

Обитательница Русского Дома, в прошлом блестящая пианистка, неплохой камерный композитор (один ее романс был очень популярен — "Сладким запахом сирени"). Она частенько подсаживалась к роялю, стоявшему в большой зале, и играла потихоньку. Я очень любил в эти минуты подсесть к ней и слушать. Иногда она играла известные вещи, иногда, видимо, просто фантазировала что-то свое. У нее незадолго умер сын, и она тяжело переживала свое горе.

Князь Дмитрий Васильевич Голицын +21.03.1951 г.

***

Князь Д. В. Голицын был гусар, кажется, нижегородский. Высокий, стройный, всегда подтянутый... Он был женат на особе с не слишком благозвучной фамилией. Кажется, он встретил ее в Константинополе, где она работала горничной в ресторане, как и многие в то время дамы-эмигрантки. Так как по своему возрасту ни князь, ни его супруга не подходили под категорию пенсионеров, ему придумали работу в Доме. Он был регентом церковного хора, певшего по праздникам, и, кроме того, накрывал на стол в столовой перед каждым обедом и ужином. Его супруга не имела официальных обязанностей, жила при муже. Но в дни больших праздников тоже пела в хоре. Она была обладательницей очень красивого голоса. Колоратурное сопрано, очень чистое и сильное. Когда она принимала участие в хоре, то пелись номера с сольными сопрановыми выступлениями. Они жили не в главном доме, а в одном из флигелей, и, проходя мимо, можно было часто слышать как княгиня Анна Васильевна занимается вокализами.

Всегда вдвоем, оба подтянутые, они ездили на велосипедах, что позволило им надолго сохранить физическую форму. Лицо Анны Васильевны было трудно разглядеть, так как под крашеными волосами была сплошная маска из косметики. Ко мне они оба относились хорошо из-за моего происхождения и из-за моих сиятельных родственников, и из-за моего всегдашнего интереса и уважения к старым традициям. Среди обитателей Русского Дома она имела прозвище "Просто княгиня". Начало этого прозвища таково. К ним пришла новая работница, не то уборщица, не то сестра милосердия, и, желая познакомиться, спросила: "Как Вас зовут?", на что Анна Васильевна ответила: "Милочка, зовите меня просто княгиней". Так она Просто княгиней и осталась в Русском Доме, где природным княжеством было не удивить. Дмитрий Васильевич с большой любовью относился к своему регентству, часто устраивал спевки. Я помню одну из них, на которой случайно оказался. Разучивали концерт Бортнянского "Господи, услыши молитву мою, и вопль мой к Тебе да приидет!" Эти слова повторялись несколько раз — И вопль мой...и вопль мой.../ и вопль мой... Дмитрий Васильевич останавливает спевку, дает какие-то указания и потом говорит: "Господа.. Господа... Идем дальше. Мы остановились на пятом вопле..." Это было сказано вполне серьезно, а я чуть не рассмеялся.

Смерть Дмитрия Васильевича была внезапной.

Меня немедленно вызвали, и я постарался, как мог, успокоить Анну Васильевну, хотя к этому времени мои акции сильно упали, во-первых, из-за Московской Патриархии, но особенно из-за моего советского паспорта. На похоронах хор пел "Коль славен...", который год тому назад Дмитрий Васильевич разучил для папиных похорон. После нескольких лет вдовства Анна Васильевна вторично вышла замуж за князя Гагарина, которого тоже уж, кажется, похоронила.

Протопресвитер Николай Сахаров + 31.03.1951 г.

* * *

Отец Николай Сахаров был типичным представителем дореволюционного посольского духовенства. До революции он был вторым священником посольской церкви, по окончании Академии — псаломщиком в одной из церквей Германии, кажется, в Дрездене. Там он женился на полунемке, потом был рукоположен и перед самой войной 1914 г. был направлен вторым священником в посольскую церковь Парижа, какой была в то время Александро-Невская церковь на ул. Дарю.

Спокойный и невозмутимый, он привык к упорядоченной церковной жизни старого времени, когда все прихожане были или посольские чиновники, или богатые русские, приезжавшие на французские курорты для лечения или посещавшие Париж для развлечения. Все они имели, как правило, много денег, много свободного времени и очень ограниченный круг духовных интересов. Роль духовенства сводилась, главным образом, к служению праздничных молебнов в табельные дни, служению литургии "по скору" в воскресение (в 12 часов посол должен был быть на приеме у Президента Республики, и за всякую затяжку службы клиру сильно влетало). Остальное время, надев штатское платье, духовенство вело довольно светский образ жизни.

Отец-настоятель, которым являлся престарелый протоиерей Иаков Смирнов, занимал два этажа одного из двух флигелей церковной ограды. О. Николай, как младший, — второй этаж второго флигеля (что боле, чем достаточно, т. к. детей у него не было). В третьем этаже размещался диакон, псаломщики. Позднее, когда наплыв эмиграции существенно изменил соборный клир, то третьему священнику, о. Георгию Спасскому, выделили часть третьего этажа, а для приехавшего митрополита Евлогия устроили жилище на первом этаже под квартирой о. Николая, вернее, под половиной его квартиры, так как тут же, в первом этаже помещались и сторожа. Когда приехал из Москвы митрополит Николай Крутицкий, то Владыко не мог устроить обед в своей более чем скромной столовой, и трапеза была устроена в квартире о. Николая. Привыкшие к мирной и спокойной жизни до революции, члены соборного клира не сразу смогли приспособиться к наплыву эмиграции, причем ее духовные интересы были совсем иные и для них непривычные...

Богомольцы без пристанища, без средств к существованию, часто потерявшие все, включая и семью, страдающие и физически и морально, они требовательно нуждались в духовной (да и физической) помощи. Потеряв Родину, семью, все свое состояние и положение, они искали утешения в церкви, и тут, поначалу, духовенство растерялось. Только постепенно, особенно с приездом третьего священника, о. Георгия Спасского, церковная жизнь стала налаживаться, приспосабливаясь к новым условиям. Но у членов старого клира все же чувствовалась некая обособленность. Служил о. Николай очень благолепно, был хорошим законоучителем в Русской гимназии, в четверговых школах, но все это пришло не сразу. Он пользовался уважением, постепенно стал старейшим священнослужителем. Но такого окружения из духовных чад, как у о. Г. Спасского, о. С. Булгакова, позднее — у архимандрита Никона (Греве) или о. Александра Ельчанинова, мне кажется, у него не было. Он оставался кафедральным протоиереем посольского типа. Со своими собратьями он был неизменно вежлив и внимателен, в частности, я всегда пользовался его расположением...

Существовало мнение о том, что о. Николай черствый эгоист, мало думает о других. Я этого не думал, но все же был несказанно удивлен, когда много времени спустя узнал, что именно он платил за моих детей в детском лагере, а потом платил за моего сына в Русскую гимназию. Мне говорили "стипендия" — и все, а оказывается, это была забота о моей семье, и при этом абсолютно анонимная, отца Николая. Он был неплохим проповедником, но без большого пафоса, выдержанный и здесь, как и во всем.

Иногда у него получались камуфлеты. Помню, один человек рассказывает мне: "Пришел к о. Николаю в отчаянии... Работы нет, за квартиру не уплачено, жена больная..." О. Николай спрашивает: "На что же Вы рассчитываете?" Ну, я отвечаю: "Только на Бога!" О. Николай сочувственно покачивает головой и говорит, как всегда, немного в нос: "Плохая у Вас надежда!" Бедняга был в полном недоумении, и мне пришлось долго его убеждать, что это просто неудачный поворот речи. О. Николай всегда был одет с великой тщательностью и очень холил свою роскошную бороду. Сперва она была чёрная, потом уж совсем белая. Как-то раз мы вместе были на именинах. Был о. Николай, был и соборный регент Николай Петрович Афонский. В конце трапезы Н. П. Афонский и говорит: "Я преклоняюсь перед выдержкой о. Николая... Были мы как-то на квартире у графини Бобринской, служили панихиду у гроба ее умершей дочери. Много народу, вокруг гроба венки, часть искусственных, свечи, жара.. Вдруг от одной упавшей свечи зажегся венок и сразу вспыхнул тюль, которым был покрыт гроб... Ну, сзади паника, все бегут, кто тушит... Только один о. Николай невозмутимо, как и всегда, продолжает служить панихиду. Довел ее до конца, разоблачился и только тогда спросил: "Борода сильно пострадала?" Конечно, за столом бурный смех, а сам о. Николай сидит и довольно улыбается. Не знаю, большая ли роль принадлежала ему в отделении от Московской епархии. Думаю, он не был идеологом нового раскола, но уверен также, что за полувековое пребывание за рубежом особой животной тяги к России у него не было, тем более, при наличии жены полу-немки. И вот, эта его черта ставила некоторое средостение между ним и эмигрантами, страдающими от своего изгнания, вольного или невольного.

Иван Александрович Ордовский-Танеевский + 25.04.1951 г.

* * *

Морской врач, хотя по специальности гинеколог, попав вместе с женой и тремя детьми во Францию, устроился в глухую деревню помощником директора сумасшедшего дома. Жили они в маленьком домике около больницы, имели хорошую квартиру и охотно принимали к себе гостей, желавших или отдохнуть от Парижа на чудесном деревенском воздухе, или же желавших освоиться с французским языком. Попав во Францию, семейство Орловских сразу порвало все русские корни, чтобы не создавать у детей чувство раздвоенности, и сразу поставили их на местные рельсы. Дома у них говорили только по-французски. Когда я приехал из России, и мне для поступления в институт понадобилось плотно усвоить хотя бы азы французского, меня гоже направили к ним, и я прожил у них более полугода. Жена доктора была лет на 10 моложе его, была очень прогрессивна и образованна и всегда радовалась всякому свежему человеку. Дочери ее часто уезжали в Париж, сперва, для учебы, потом для работы, чтобы не жить в глухой деревне, и тогда останавливаюсь у нас. Семья эта была остро антиклерикальна и, как я уже сказал, старалась не вспоминать о России. Я же, всего год, как покинувший Родину, только и жил мыслью о Ней, каждой весточкой Оттуда и к тому же мое религиозное мировоззрение все больше и больше выкристаллизовывалось.

Была у них еще полуграмотная нянечка Анечка. Я по характеру был очень горячий, и у нас все время возникали споры. Меньше — с довольно спокойным Иваном Александровичем, больше — с его очень темпераментной женой. Когда впоследствии их старшая дочь жила у нас в Париже, я все же подвел ее немного к церкви. Младшая дочь, Ирина, была, как и мать, убежденная атеистка. Как же я был удивлен, когда узнал, что она вышла замуж за француза, ярого католика, владельца кондитерской в городке Ст. Жермен, и как добропорядочная француженка, каждое воскресение ходит в католическую церковь к обедне. Прошли годы. Я за это время уж стал священником. И. А. вышел в отставку и поселился с женой и нянечкой в местечке Суази су Этьелк (где жил герой романа Альфонса Доде "Jack".) Я в это время жил в Ст. Женевьев де Буа. Как-то раз мы всей семьей на велосипедах проехали километров 30, чтобы навестить стариков Орловских. Но вот, мне позвонили и, к моему великому удивлению, попросили приехать и причастить Ивана Александровича. Я сам себе не верил. Сперва подумал, что это дань приличия, чтобы можно было в официальных извещениях, принятых у французов, написать: "Умер, напутствуемый Церковью". Но когда приехал, то оказалось, что мой вольнодумец действительно хочет причаститься перед смертью, которую хорошо ощущает сам, будучи опытным врачом. Еще больше я удивился, когда не только нянечка Аннушка попросила ее причастить, но и сама Екатерина Николаевна, сильно смущаясь, спросила меня, причащу ли я и ее. По-видимому, смерть, подошедшая к их дому, сильно изменила образ их мышления. Мне же оставалось только возрадоваться.

Бароны Владимир Петрович + 18.02.1951 г. и Николай Петрович Бильдерлинги
+ 9.03.1952 г.

* * *

Когда в 1920 г. моя мама и я сам работали в Морской Академии, среди маминых подчиненных была очень милая сотрудница София Петровна Бильдерлинг. Вообще, коллектив в мамином бюро был исключительно дружный, но особенно близка маме была София Петровна. Она происходила из большой семьи, где было 12 человек детей: 6 мальчиков и 6 девочек. К моменту нашего знакомства одна сестра уже умерла (еще ребенком), две другие были за границей. Один брат умер в 1919 г. Оставшиеся три сестры и пять братьев, все холостые, жили вместе в родительском доме, недалеко от главного Почтамта. Кроме Софии Петровны у нас в Академии работал и самый близкий ей брат Николай. Нередко они приглашали меня с собой на воскресение в поездку или в Царское Село, или в Петергоф, где мы проводили день со всеми ее братьями и сестрами, играя в теннис или гуляя по парку. В это время два брата — старший Петр и самый младший Андрей — гуляли с невестами, и вскоре были сыграны две свадьбы. Потом вся семья переехала во Францию, где уже была одна из "заграничных" сестер. На много лет я потерял их из виду. Потом несколько раз виделся с Софией Петровной и ее сестрой, жившими в Каннах. Потом из газет узнал о смерти Петра Петровича и как-то неожиданно был приглашен его вдовой Марией Константиновной, урожденной Ржевской. Для встречи со мной — уже священником — собрались братья Владимир, Николай и Александр и сестры Екатерина и Елена. Вспоминали 20-е годы, Петроград... Вспоминали, как после маминой смерти в 1924 г. Мария Константиновна пригласила меня к себе на дачу, на станцию Сиверская и как я нянчился с ее малышами Петей и Соней. И вот, уже в 1951 ив 1952 г. мне пришлось предать земле Владимира, а потом и моего былого сослуживца по Петрограду Николая. В данный момент из всей семьи жива только 94-летняя Натали. Я поддерживаю с ней связь через ее племянника Николая Георгиевича, который по просьбе тетки написал мне о кончине по очереди всех теток, и теперь является моим корреспондентом. Их дом, в котором мы бывали на елке и бегали по роскошным залам на всех трех этажах, стоит, как и прежде. Каждый раз, бывая в Ленинграде, я на него смотрю. В нем сейчас детская библиотека, и мне хочется как-нибудь войти туда и пройтись по всем залам с чудсными лепными потолками. В свое время на стенах были написаны сюжеты из детских сказок. Целы ли они теперь?

Баронесса фон-Гротте

***

К нам из Германии привезли на автомобиле одну старушку. Ей было уже около 100 лет. Умерла она что-то около 104 лет. У нее была совершенно светлая голова, и она великолепно помнила все события своей молодости. Говорила она только по-французски. Видимо, в ее время русским не было принято пользоваться в ее кругу. Приехала она к нам, минуя Париж. Когда мы ее спросили, давно ли она была в Париже, она ответила (конечно же по-французски): "О да! Я давно его не видела!" И потом, после минутной паузы: "Кажется, дворец Тюильри больше не существует?"... Полное недоумение! Дворец, о котором она говорит, был сожжен коммунарами в 1870 г. Оказывается, последний раз она была в Париже, когда ее муж, уже не молодой генерал, был послан с особой миссией к императору Наполеону III. Тогда она танцевала с Наполеоном в этом дворце, на месте которого уже 80 лет как разбит общественный сад.

Александр Алексеевич Плещеев + 5.12.1944 г.

* * *

Сын известного поэта А. Н. Плещеева, сам известный музыкальный и театральный критик и писатель. В последние годы совершенно ослепший. Одно время он был женат на артистке Е. Н. Рощиной-Инсаровой и хотя она с ним разошлась и вышла замуж за гр. С. А. Игнатьева (с которым тоже разошлась), все же, хотя и бывшая жена, она трогательно заботилась о больном и слепом старике. Он жил у нас в Русском Доме, и она нередко его навещала. Он как бы был выходцем из иного века. Говорить с ним, и особенно слушать его было наслаждением. Помню, как-то, раз мы с ним шли за гробом очередного умершего пенсионера. Перед гробом в облачении шел настоятель о. Лев, а я шел за гробом и вел под руку А. А. Плещеева. Моросил дождь, и вдруг А. А. мне говорит: "Вот, когда мы хоронили Николая Алексеевича, была такая же промозглая погода. Я вел под руку, как Вы сейчас ведете меня, Федора Михайловича и говорю ему: "Федор Михайлович! Застегни пынджак, а то насморк схватишь!" Я не сразу понял, о ком он говорит. И только спустя несколько мгновений понял, что это он шел с Достоевским на похоронах Некрасова. Достоевский — насморк и пиджак — это было какое-то нереальное сопоставление. Думать, что эта рука, которую я сейчас держу, так же держала руку великого Достоевского. Думать об этом было даже страшно...

Владимир Мятлев

* * *

Блестящий лейб-гусар, в свое время бывший в центре внимания всего Петербурга, благодаря своим стихам-памфлетам, направленным на самые верхи того общества, и откликавшийся стихотворно на всякое событие великого Света. Не знаю, сохранились ли где-нибудь эти, в то время очень злободневные стихи. В моей памяти остались лишь отдельные строфы его стихотворных произведений.

Приехал в Петербург с официальным визитом президент Французской республики Эмиль Лубе... Сейчас же появилась длинная поэма, из которой я запомнил всего одно четверостишие:

"Уе ле гран дюк Поль, мадам?" — (Где великий князь Павел, мадам?) Спросил Лубе, согнувши торс

"Иль е парти авек ма фам" — (Он уехал с моей женой) Ему ответил Пистолькорс...

Незадолго до этого, вопреки запрещению Императора, его вдовствующий дядя Вел.

Кн. Павел Александрович действительно уехал с женой барона Пистолькорса. Впоследствии и она и дети от их морганатического брака получили титул князей Палей. С ее сыном Александром Эриковичем Пистолькорсом я был хорошо знаком, о чем писал выше.

Перед самой войной в Петербург приехал с официальным визитом новый президент Французской республики Раймон Пуанкаре — и новая поэма Мятлева, от которой у меня в памяти сохранился тоже лишь маленький фрагмент:

И нажравшись, как собака, Ковырял ножом в икре, Ел сардинки, пил Куваку, Развлекался Пуанкаре (Кувака — это минеральная вода, обнаруженная в имении дворцового генерала Воейкова. Он ее усиленно рекламировал, за что и получил прозвище не генерал от кавалерии, а генерал от Кувакерии).

За свои стихи Мятлев был выслан в какую-то глухую деревню, откуда сразу же написал:
Сижу я в одиночестве,
Где нету электричества,
И нет Его Высочества,
И нет Его Величества..

Я был искренне поражен, когда, приехав домой, в Союз и находясь весной 1953 г. в гостях у Святейшего Патриарха Алексия в Одессе, где я провел около недели почти наедине со Святейшим, я услышал от него стихи Мятлева как русские, так и французские, которые наш Первосвятитель цитировал по памяти.

В то же время, в 40-х годах Мятлев кончал свою жизнь в больничном коридоре Русского Дома Ст. Женевьев де Буа. Этот острослов, бывший грозой Двора, от стихов которого поеживались самые высокопоставленные люди, совсем потерял разум, находился в состоянии полнейшего маразма. Он никого не узнавал, впал в совершенно животное состояние. Ни одна сиделка, ни одна уборщица не соглашались убирать его комнату. Приходилось посылать к нему санитаров. Он жил в состоянии полного упадка. Грязь его комнаты и его самого была вне сравнений. Часто он разгуливал по комнате совершенно голый. Приходилось запирать плотно дверь в его комнату, так как иначе смрад расползался по коридору. Ничего не осталось от блестящего лейб-гусара, и его смерть явилась для всех большим облегчением.

Профессор Дмитрий Я.

* * *

Пример такого же старческого маразма, но в менее страшной форме, являл профессор- гинеколог Д. Я. В свое время он был очень модным врачом в придворных кругах. В молодости он, вероятно, был чрезвычайно красивым, но и в старости, в 85 лет он обращал на себя внимание. Высокий, стройный, элегантный, обычно аккуратно одетый, с подстриженной белой бородкой и усами а 1а Вильгельм. У него в Париже, кажется, были дети. Во всяком случае, в деньгах он не нуждался и каждый вечер шел в элегантной соломенной шляпе, с тросточкой, с цветком в бутоньерке в соседнее кафе, где, стоя у бара, выпивал залпом стакан аперитива, а то и два. Французы заворожено смотрели на него и, когда он выходил, чтобы возвратиться домой, высыпали на улицу и с благоговением смотрели вслед, как он идет совершенно твердой и четкой походкой, но... иногда у него бывали заскоки.

Как-то раз директор Дома Иван Иванович Палеолог, в прошлом ротмистр Варшавского гусарского полка, идя по коридору, встретил профессора Д. Я. в прекрасном фраке с цветком в петлице, но... безо всего остального. Иван Иванович постарался завести Д. Я. в его комнату, говоря ему: "Профессор! Ваш фрак великолепен, но Вам не кажется, что ему чего-то не хватает?" "Чего?" "Ну, например, рубашки... пары брюк..." Профессор подумал и сказал: "Да, возможно, что Вы правы! Я намеревался сегодня сделать несколько визитов, и, пожалуй, в брюках будет уместней!" Иногда его странности доходили до таких столпов, что не могу их даже доверить бумаге. Но, впрочем, он был вполне социабельный джентльмен... На память о нем и его похоронах у меня сохранилась его икона св. Дмитрия Ростовского.

Профессор Александр П.

Другой профессор, тоже акушер-гинеколог, А. П., представлял собой совсем иной тип. Маленький старичок, живший в больничном коридоре, всегда блаженно взирающий на мир своими голубыми, безмятежно детскими глазами. Обычно он не выходил за пределы своей комнаты и только когда уборщицы прибирали его палату, он бродил по коридору в мягком халате и шлепанцах. Не знаю, правда или нет, но мне говорили, что он был лейб- врачом и принимал всех детей у покойной Государыни. Говорить с ним было бесполезно. Он слушал, улыбался, но ничего не доходило до его сознания. Иногда, правда, вдруг что- то просыпалось в нем... Как-то раз одна почтенная старая девица Зоя де В. сломала себе ногу, и ее положили в гипс на растяжку. Нога была поднята, и при помощи блока к ней был привязан груз. Ог боли она все время потихоньку стонала. Однажды ночью, когда ее стоны были особенно слышны, проснулся профессор А. П. и быстро побежал на стоны со словами: "Уже начинается!" подошел к постели старой девицы и стал принимать энергичные меры для принятия рождающегося, по его мнению, младенца. Заговорила кровь старого врача-акушера. Можно себе представить ужас старой девицы! На ее страшные вопли прибежали санитары и водворили бедного старичка в его комнату. С тех пор на ночь его стали запирать, а когда он в ожидании конца уборки своей комнаты стоял около перил лестницы, его к ним привязывали за пояс, чтобы он не лазал по чужим комнатам и не принимал наших старушек за своих пациенток. Но он был прелестный, благожелательный и тихий старичок.

Мариамна Михайловна Нилова (урожденная княжна Кочубей)

* * *

Наряду с такими, несколько юмористическими пенсионерами у нас были и представители высокого духа, светлого ума и горящего сердца...

Одной из таких представительниц была адмиральша Нилова... Урожденная княжна Кочубей, она была в молодости изумительно красивой и очень богатой женщиной. Ей принадлежали огромные имения под Рыбинском (там сейчас заповедник и биологическая станция). Кроме того, у нее были несметные богатства Кочубеев на Украине.

Ее муж был флаг-капитаном Государя и в силу этого был одним из самых приближенных к Императору людей. Каждый раз, когда Царская Семья совершала путешествия по воде на яхте "Штандарт", адмирал Нилов должен был по положению сопровождать их, а так как это обычно бывало в летние каникулярные месяцы, то и атмосфера была непринужденной. И вот, занимавшая такое высокое положение в свете красавица и к тому же богачка, потеряла все — и мужа, и положение, и деньги. От красоты мало что осталось и ко всему этому ее постигло еще большое несчастье: Мариамна Михайловна абсолютно и бесповоротно ослепла. Она не имела возможности спускаться в церковь и часто причащалась в своей комнате. Я часто навещал ее и с ней беседовал. Уже сама ее комната выделялась среди других комнат дома.

Обычно все наши пенсионеры старались максимально "обжить" свою комнату. На стенах иконы, фотографии, разные памятные вещи, сохранившиеся от прошлого... У Мариамны Михайловны — голые стены, и лишь прямо над столом висит неизвестно кем приколотая бумажная иконка. Ей не нужно ничего... Она ничего не видит, возможно, что у нее ничего и нет! Часто беседуя с ней, я как-то реально ощущал слова псалма: "Господь умудряет слепцы!" Каким покоем веяло от этой, прямо скажу, подвижницы, весь день погруженной в богомыслие. Она говорила мне: "Как я благодарна Господу за Его великую милость ко мне... Когда я была молода, богата, окружена почетом и суетой — как далеко отстояла я от Источника всего сущего — от Бога. Он по великой Своей милости закрыл мои глаза на развлечения мира и открыл передо мной иной мир, во много раз более прекрасный. Я не желаю ничего, что от меня ушло, и только прошу Бога, чтобы Он дал мне силы быть достойной той милости и той заботы, которую Он ко мне проявил". И эти удивительные слова не были позой или самозащитой.

Она действительно так переживала свое положение и всегда была радостна, даже весела, благожелательна, принимая все постепенно одолевающие ее недуги, как то Иго Божье, которое по Его обетовании благо и легко. Оказавшись Волею Господней в Рыбинске, я всегда с благодарностью вспоминал былую помещицу Рыбинского уезда, которая многому меня научила и во многом помогла мне всем пастырском пути.

Княгиня Мария Ивановна Путятина

* * *

Я пользовался особой симпатией княгини Марии Ивановны. Во-первых, я — сын адмирала, а ее муж тоже был адмиралом Гвардейского Экипажа, во-вторых, многое в моем мировоззрении ей импонировало и из снобизма она, как и многие другие обитатели Русского Дома, отдавала предпочтение мне, а не настоятелю — чудесному о. Льву. Его находили слишком простым. И вдруг — у меня Московская Патриархия, и, что еще хуже — советский паспорт...

Княгиня всегда исповедовалась у меня, а тут заявила, что не может больше у меня исповедоваться... "Вы теперь будете все мои самые интимные грехи доносить в ГПУ!", на что я ей ответил: "Знаете, княгиня, если бы Вам было 18 лет, то может быть, Ваши интимные грехи кого-нибудь в ГПУ и заинтересовали бы, но ведь Вы не скрываете того, что Вам уже за 80, а в таком возрасте ни интимные, ни какие другие грехи Ваши уж никого не заинтересуют". Но исповедоваться она у меня перестала. Для группы "ультра" стал приезжать священник юрисдикции собора с ул. Дарю.

У княгини Марии Ивановны был несдержанный язык, из-за чего часто возникали недоразумения. Особенно не ладила она с нашей очень квалифицированной сестрой милосердия монахиней Михаилой (Ковалевской). Как-то в пылу спора она заявила матушке Михаиле: "Вы не всегда были монахиней!", на что та спокойно ответила: "Но и Вы не всегда были княгиней", указывая на то, что девичья фамилия М. И. не имела титула. Но, впрочем, княгиня Мария Ивановна была хотя и взбалмошной, но доброй женщиной и очень любила наш флот и все, что с ним связано.

Екатерина Пименова

* * *

Заканчивая свою прогулку по Русскому кладбищу Ст. Женевьев де Буа, хочу остановиться перед одной могилой...

Когда я получил первый приход в г. Монруж, довольно скоро у меня появилась новая прихожанка Екатерина Пименова (отчества не помню). Ее приезд в Париж был необычен. Она жила в Советском Союзе, а ее сын Пименов — художник по профессии — жил в Париже, в Монруж, недалеко от нашей церкви. Перед войной сын захотел выписать свою маму к себе, для чего и начал нужные хлопоты. Когда все было готово, решили, что кто-то в Москве посадит маму в поезд и поручит проводникам, а сын встретит ее в Париже... Все было задумано хорошо, но на деле вышло иначе. Уже в Варшаве что-то не получилось с пересадкой, и старушка с чемоданом, тюком и швейной машинкой осталась на варшавском перроне без денег и языка, а билет до Парижа уехал дальше. Полдня сидела несчастная на вокзале, пока какой-то немецкий офицер, немного говоривший по-русски, не заинтересовался старушкой и не направил ее в Берлин. Там он объяснил начальнику станции ситуацию, и старушку направили в Брюссель, только где-то в залог осталась швейная машина. Вылезши на перрон в Брюсселе, опять-таки без денег и языка, старушка сидела на скамье, пока не привлекла внимание какого-то русского. Уж очень "свой" был у старушки облик... Соотечественник привел старушку в русский ресторан, находившийся около вокзала. Там в ней приняли участие, накормили, обогрели и купили билет до Парижа. Она была уверена, что сын ее встречает, но уже было потеряно почти два дня. Приехав в Париж с тюком и чемоданом, старушка пошла "за всеми". Все вниз, в метро, и она следом. Господь ее хранил. Гар де л'Ест — очень крупный узел, и там идут поезда по 6 или 7 направлениям. Чудом она "за всеми" спустилась, куда надо, по направлению Порт д'Орлеан, т. е. к Орлеанской заставе. Доехала до конца. Там все вышли, и она за всеми, а уже 11 часов вечера. У самого выхода метро стоит такси. Она вынула бумажку с адресом и по-русски говорит: "Сынок! Не свезешь ли?" А он по-русски же ей отвечает: "Конечно, с радостью!" — и через 10 минут она была у сына, который уж отчаялся увидеть мать, т. к. опоздание было больше, чем на двое суток. Быстро узнав, что есть русская церковь, она стала ходить ко мне, а так как мои настроения были ей очень близки (я тоже себя ощущал — недавно из дома), она стала и ко мне домой заходить. Сын на работе, она целы день одна, с соседями не поговоришь. Вскоре на лето мы с детьми должны были уехать в детскую летнюю колонию. Я уговорил ее гоже поехать с нами и устроиться на частной квартире. Помимо детского лагеря в местечке Еленкур Ст. Маргерит было много русских, и я был уверен, что она там будет хорошо себя чувствовать. Три года она ездила с нами на летний отдых, а когда началась война, то скоро ее перевезли в Русский Дом, куда в то время возили много престарелых русских. У нас она и умерла, так и не вернувшись домой. К Франции и французам она так и не привыкла, в Русском же Доме она меньше себя чувствовала оторванной от Родной земли.

***

Конечно, это только малая часть тех, кого хоронил и на чьи могилки ходил молиться, но выбирал только самые приметные...

Вспоминаются еще похороны генерала Бэма...

После смерти генерала Миллера во главе общевоинского Союза стал генерал Бэм. Его жена часто бывала на кладбище и служила панихиды на чьих-то могилах. Меня она очень почитала, может быть, как адмиральского сына. Когда умер ее муж, его привезли отпевать в наш Успенский храм. Приехал с телом настоятель Галлиполийской церкви протоиерей Виктор Юрьев. Сразу бросилась в глаза массивная фигура генерала фон Лампе. Он развил бурную деятельность, шнырял по храму, и в результате отец Виктор несколько сконфуженно сказал мне, что господа офицеры протестуют против моего участия в отпевании в связи с моей юрисдикцией и особенно, моим паспортом. Не желая осложнений около гроба, я без слов снял облачение и простоял все отпевание в алтаре. Никого из присутствующих я не видел и к жене генерала Бэма не подходил.

На 9-й день вдова приезжала на кладбище, просила меня отслужить панихиду и извинялась за совершенно неуместное выступление на похоронах. Конечно, отстранять меня от службы в моей же церкви было верхом бестактности. Они имели все возможности отпеть в Париже без меня, но, видимо, жена, любившая нашу церковь, просила отпеть у нас, не предвидя, какую выкинет шутку генерал фон Лампе. Вообще он появился в Париже во время войны. Приехал из Германии, был, конечно, немец. Стал сколачивать какое-то объединение и призывать все военные объединения примкнуть к нему. Хотя мой отец формально не принимал деятельного участия в морском обществе, но его голос, как старейшего адмирала, что-то да значил. Он посоветовался со мной — как быть? Потом со мной советовался мой дядя барон Розен, старейший полковник-кавалергард. В результате ни моряки, ни кавалергарды в это объединение не вошли. Не знаю, чем оно кончилось, вернее всего, с концом войны пропало. Самого фон Лампе я видел в последний раз на похоронах генерала Бэма.

Не могу обойти молчанием и еще один необычный случай. Умерла в Париже от рака одна русская по имени Мария. Умирала она долго и мучительно. Было удивительно, что жизнь еще держится в этом, похожем на мумию, теле. Ее муж был посредником-антикваром. Когда она умерла, то муж невольно вздохнул с облегчением, так как было невыносимо видеть такие страшные страдания близкого человека. Он часто приезжал на кладбище, служил панихиды и, в общем, держал себя в руках. Но вот, какому-то умнику понадобилось, чтобы "утешить" вдовца, дать ему книжку про случаи летаргического сна. Тут он вспомнил, как его жена, боясь, что ее похоронят живой, просила мужа после ее смерти или проколоть ей сердце или вскрыть вены на руках, чтобы таким образом быть уверенным в действительности смерти.

Было настолько очевидно, что она умерла, что ему в голову не пришли просто ее былые опасения, но теперь, прочитав эту книжку, он стал уверять, что жена его жива и что ее погребли в состоянии летаргии. Он стал совершенно безумным, приезжал чуть ли не ежедневно и все требовал открыть могилу. Но это сделать не так-то просто. Наконец-то он получил разрешение от прокурора Республики к 40 дню. За эти 40 дней он оброс бородой, взор стал совершенно безумным, и казалось, что он совершенно теряет рассудок.

В установленный день после получения разрешения он приехал на кладбище, куда просил приехать меня и моего доброго знакомого доктора Владимира Михайловича Зернова (чтобы оказать помощь жене после эксгумации). На кладбище были уже могильщики, которые начали откапывать могилу. Муж привез с собой одежду для жены, какую-то пищу, термос с горячим кофе, фляжку коньяку... Когда могила углубилась, стал отчетливо ощутим запах тлена. Он все торопил могильщиков и когда они уже подняли гроб, все требовал немедленного его открытия, "чтобы она не задохнулась..." Но гроб вскрывать было нельзя, пока не прибыл полицейский, чтобы снять печати с гроба (во Франции каждый раз, когда гроб перевозят из одной коммуны в другую, полиция опечатывает гроб своей печатью и по прибытии местный полицейский проверяет, целы ли эти печати).

Меня очень беспокоил один вопрос: во Франции гробы делают с вертикальными стенками, как ящик, поэтому они более просторны, чем русские, а так как лестницы в старых домах очень узкие, то гроб приходится спускать по лестнице почти вертикально. В этих условиях высохшее тело могло легко сдвинуться в гробу при переносе, и у мужа создастся впечатление, что она мучалась и билась в гробу. "Что мы будем делать с мужем, — спросил я Володю Зернова, — как ему доказать, что тело просто соскользнуло, когда его спускали с лестницы?"

Наконец, полицейский прибыл, снял печать, и могильщики стали отвинчивать шурупы (во Франции не употребляют гвоздей при закрытии гроба, а тихо и бесшумно завинчивают специальные шурупы). Запах тлена стал сильнее. Наконец, крышку открыли, и на наше счастье, покойница, пролежавшая 40 дней в гробу, лежала аккуратно, как ее положили, не шелохнувшись, с венчиком на челе. На лице были ясно видны синие пятна тления. Муж взглянул на нее и каким-то спокойным, почти безразличным тоном сказал: "Ну, можете закрывать". Потом он зашел в сторожку при церкви, взял все, что приготовил для возможно живой жены, и уехал в Париж. После этого он стал совершенно нормальным, продолжал часто приезжать и служить панихиды на могиле жены, глаза его приобрели нормальное выражение.

Наступила Пасха... Я служил заутреню и потом литургию в Успенской кладбищенской церкви. После службы вдовец подошел ко мне, похристосовался и сказал: "Вы были около меня в самый страшный день моей жизни... Примите это на память об этом дне" — и протянул мне резной кипарисовый крест, видно из его антикварных сокровищ. С одной стороны — распятие, с другой — резное изображение преподобного Сергия Радонежского. Это старый парамантный крест Троице-Сергиевой Лавры. Итак, парамантный крест, который я себе купил, будучи мальчиком и который ушел в могилу вместе с матушкой Ольгой (Угрюмовой), вернулся ко мне. Я ношу его в посту не как парамантный, на что не имею права, не будучи монахом, а как наперсный. Со вдовцом мы продолжали встречаться на могиле его жены, но он полностью вернулся к нормальной деловой жизни, хотя и продолжал с любовыо чтить память своей жены.

Если мне приходилось много хоронить и отпевать, то свадьбы были у нас довольно редкими явлениями. Церковь была кладбищенская, и венчались в ней редко. Сам же я ездил венчать в собор только в случае свадьбы кого-либо из моих близких. Так, я венчал мою сестру Таню с профессором Львом Ивановичем Кепиновым, мою кузину Мушо с бароном Максом Штрандтманом, моего кузена Сергея Посохова с француженкой Мадлен, моих воспитанников по Вильмуассону Славу и Жеку Каро, Машу Литвяк, Мишу Корнеева, Лидусю Дихтяренко, некоторых моих сотрудников по Вильуассону и Ст. Женевьев — Ваню Леснова, Н. Н. Блюм. Всего за 14 лет было 21 бракосочетание. Остановлюсь на трех из них.

На моем первом приходе ушел староста немец фон Краузе. На его место назвалась одна очень энергичная дама и так как желающих, кроме нее, не было, то пришлось ею удовольствоваться. Она — дочь священника где-то в маленьком местечке России. Ей импонировало, что она — маленькая поповна — и вдруг — староста. Но тут я выяснил, что она живет не венчанная. Сразу стал вопрос: или выходи замуж по церковным законам, или надо искать другого старосту. Вскоре ее и ее уж очень немолодого мужа я повенчал. Впоследствии, когда на мое место был поставлен епископ Матфей (Семашко), и у меня с ним возникли недоразумения из-за материальных дел, то староста поддерживала его. Для нее, скромной поповны, было очень лестно, что у нее на жалованье епископ. Ее отец, возможно, после хиротонии, епископа и в глаза не видал, а тут она ему платит каждый месяц его зарплату и каждую службу обсуждает различные дела. Впрочем, как и следовало ожидать, епископ Матфей был переведен из Монружа, где он успел развалить все, что смог, и староста ушла. На ее место была взята культурная и энергичная графиня де Шамборан.

Вторая свадьба была Николая и Жоржетты Шевченко. Он — советский парень, то ли попавший в плен к немцам и бежавший, то ли завербованный на работу и опять-таки удравший. Его приютила одна семья, у которой под Парижем километрах в 60 было имение, в котором они устраивали как бы дом отдыха для артистических кругов. До войны на субботу и воскресения у них частенько бывал Ф. И. Шаляпин, бывал Морис Шевалье и другие "звезды". Все было поставлено на широкую русскую ногу. Так вот, в этом имении скрылся наш парень. А невеста была там судомойкой. Когда наметилась взаимная симпатия, победившая даже отсутствие общего языка, то хозяева решили узаконить все свадьбой. Устроили все сами. Среди гостей, приехавших на свадьбу в Ст. Женевьев в кладбищенскую церковь, было много клиентов из артистической среды. Выделялся державший венец над женихом Жерар Филип, известный киноартист — Фанфан-Тюльпан. К этой чете я вернусь немного позднее.

1 июля 1950 г. я венчал в кладбищенской церкви мою воспитанницу Марину Полякову- Байдарову, впоследствии известную артистку Елену Валье. Она выходила замуж за сына министра-социалиста Пинэ. Свадьба была очень пышная, много народу, корреспонденты, фотографы. Я совершал всю службу на французском языке и по-французски же сказал им слово приветствия. После службы был прием в Русском Доме. Интересно было, что отец жениха, министр-социалист сидел за столом со мной, православным священником, прямо под большим портретом Императора Николая II, который хранился в Русском Доме вместе с другими портретами из бывшего посольства. Было очень много фотографий, потом попавших во все газеты, но такой фотографии никто не догадался сделать.

В скором времени старшая сестра Милицы Таня, моя любимица, ныне известная под именем Одиль Версуа, пришла ко мне с просьбой повенчать ее в дни Великого Поста. Я, конечно, отказался. На ее настойчивые просьбы я даже спросил, что, может быть, есть особые основания торопиться со свадьбой, на что Таня, покраснев, сказал мне: "Ну, Батюшка! Как Вы можете так думать?" В результате я отказался, а потом, уж не знаю как, но ее все же повенчали в соборе на ул. Дарю. Не знаю, правда или нет, но похоже на правду. Дело было в том, что ей предстоял большой миллионный контракт на кинофильм в Италии. Она подписала его уже будучи замужем, и когда меньше, чем через год, муж потребовал развода, то по закону половина приобретенного в момент супружества отошла ему, и он получил 500.000. Если бы она задержалась со свадьбой и подписала контракт до свадьбы, то при разводе вся сумма контракта осталась бы за ней. Видимо, торопил со свадьбой жених с определенной целью. Потом я ей говорил: "Вот что значит, когда хотят нарушить закон и каноны!" За 15 лет моего служения во Франции, я окрестил 68 человек. Среди них было несколько присоединений к православию из католиков и протестантов, остальные крещены сразу в православную веру.

Помню мои первые крестины. Это был маленький Илюша, внук Михаила Михайловича Федорова. М. М. был известный общественный деятель. Очень церковный, устроитель святой Серафимовской церкви на ул. Лекурб, основатель общества помощи студентам. Он был, кажется, министром в каком-то врангелевском кабинете. Мои первые крестины... Я не знал, с чего начинать. Тогда мой друг архимандрит Никон, взяв требник, стал мне показывать, что сокращается, что пропускается. Меня это напугало... Такой церковник, как Михаил Михайлович, знаток церковных служб, чуть ли не ктитор храма, и вдруг я начну сокращать... Он мне потом по шапке надает. Со страхом и трепетом я совершил чин, как мне показал о. Никон. После службы, уже за праздничным столом, Михаил Михайлович говорит мне: "Десятого внука крещу, а таких длинных крестин не запомню". Тут я немного успокоился.

В 1940 г. у меня в Монруже умирала одна прихожанка. Из ее пяти детей младший сын бы некрещенным, и она перед смертью хотела, чтобы я его окрестил. Дикий и нелюдимый мальчик 11 лет долго не соглашался, потом все же мы его уговорили, и я крестил его в комнате отеля у кровати умирающей матери. После ее смерти дети жили у нас в Детском доме в Вильмуассон, и этот мальчик, Коля Бюсс, был связан с нами долгие годы. После нашего отъезда на Родину он очень рано от чего-то умер. Боюсь, что вина была в алкоголе. В Детском доме Вильмуассон, где в основном у нас были сироты, выяснилось, что многие дети не крещены. Мы подобрали им хороших крестных, которые о них бы заботились, и я сразу окрестил 8 человек. По здешним масштабам это нормально, но во Франции крестины сразу восьми человек, причем, все они уже стояли на ногах, было целым событием. Мы постарались обставить это как можно красивей и пышней. Потом еще несколько раз мы производили такие коллективные крестины. Один раз ко мне подошла мать одного мальчика. Он неоднократно прислуживал мне в алтаре, причащался со всеми остальными. Эта мамаша и говорит мне: "Крестите и моего Мишу . Ведь он не крещеный!" "Как так?" "А я когда лежала в больнице, католический кюре зашел, что-то прочитал, я и думала, что все в порядке" (у нее до этого мальчика было трое детей, так что она была очень в курсе...). Что делать? Я ясно сознавал, что, видя крестины других и, особенно, перспективных кумовьев, она решила спекульнуть на этом, тем более, что ее нрав был не слишком-то созвучен с моралью. Но отказать, раз мать говорит, что сын не крещен, тоже нельзя. В результате крестил по формуле "Аще не крещен, то крестится".

Кумовьев же специально перспективных не выбирал. Мальчику же этому уделял много времени и внимания.

В 1946 г. крестил своего младшего сына Николая. Он умирал от тяжелого заболевания — пилоростеноз, а мы для крещения все ждали, когда приедут кумовья, бывшие в отъезде. Наконец, доктора сказали, что надо срочно делать операцию, которая имела очень мало шансов на успех. Другой Доктор, не видевший больного, по телефону отсоветовал делать операцию, так как она все равно обречена на провал, и ребенок погибнет. Что делать? Вызвали на утро скорую помощь, чтобы ехать на операцию, а пока решили, что надо крестить, хотя и без кума. Я крестил его ночью. Освещения не было, горели только три свечки и лампадка. Кума держала на руках запеленатое полумертвое тельце, и я крестил только окроплением. После крещения сделали по совету дальнего врача очень горячую ванну на 30 минут. Больному стало легче. А наутро нам сообщили, что машина скорой помощи сломалась и везти нас не может. Мы это рассмотрели, как указание Божие и стали лечить мальчика по телефонным указаниям парижского врача, который через три дня приехал, чтобы посмотреть на результат своего лечения. С этой минуты безнадежный больной стал поправляться.

Крестил я много детишек у своих учеников, которых я ранее венчал. Как уже писал выше, перевел из католичества иезуита Дмитрия Дергачева, и, наконец, одной из последних крестил Анночку Шевченко. О свадьбе ее родителей я написал выше. На их свадьбе я был только в церкви, а в имение их хозяев не ездил. Крестины же их дочки, родившейся через год, были отпразднованы особенно пышно в имении хозяев.

Меня пригласили по телефону и сказали, что за мной заедет на машине кум, не сказав, кто он. Как я уже писал, имение, в котором работали молодые родители, находилось километров в 60—70 от Ст. Женевьев де Буа. В указанный день и час я был готов и стал ждать машину. Наконец меня вызывают и говорят: "За Вами приехали". Выхожу — и что же вижу? За рулем маленького драндулета сидит Жерар Филип, а сзади на сидении его жена Анни... Поздоровавшись, мы сели и поехали... Про себя я отметил более чем скромную машину великого и известного актера. Вслух же выразил свою неловкость от того, что пользуюсь услугами столь именитого водителя. В приятном разговоре прошло время езды. В имении нас уже ждали хозяева, множество гостей, в основном из высшего артистического мира, и, конечно, родители, которых я венчал год тому назад, и с тех пор не видал. Наш советский парень уже освоился с новым положением и работал рядом со своей женой-француженкой. Он немного подучил французский язык, так что объяснялся сней не только при помощи жестов. Да и она, живя среди русских и с русскими, стала немного понимать по-русски.

На меня произвело большое впечатление то, как хозяева относились к своим служащим. Это была даже не демократичность, а просто как бы первохристианская семейность. После таинства крещения, при котором Жерар Филип исполнял обязанность крестного отца (он был хотя и католик, но истинно верующий христианин), началась обильная и изысканная трапеза. Хозяева ничего не пожалели для этого торжества и, хотя годы лишений и оккупации были уже далеко, такого стола я не видел давно. Все сидели за одним столом — и хозяева, и слуги, и гости — и веселье ? было общее и очень непринужденное. Само здание было необыкновенно... Большая зала была построена так, что река как бы вытекала у нее из-под пола и, разливаясь, текла по имению. Это создавало какой-то особый эффект...Очень много ели самых изысканных яств, пили не меньше чудесных вин и, конечно, русской водки. В конце трапезы, развеселившись, стали развлекаться самыми удивительными розыгрышами — выпить рюмку водки из-под стакана, не тронув его рукой, налить себе рюмку водки, выпить и закусить — и все это с завязанными глазами и т. п.. Наконец, мы привязали Жерара к стулу и велели ему освободиться, намекнув, что есть очень простой способ это сделать, но надо его найти. Бедный Жерар тщетно пытался освободиться от пут, а мы тем временем ели и пили. Несколько раз предлагали ему сдаться, но он упрямо говорил, что хочет сам найти этот способ. Наконец после долгих усилий, он сказал, что сдается, и мы его освободили. Тогда он спросил, какой же способ мы имели в виду? Ему ответили — да вот, именно этот — сказать "Я сдаюсь", а иначе мы и сами не знаем, как можно освободиться. Нимало ни обидясь на такой розыгрыш, Жерар смеялся веселее всех, и мы охотно выпили еще по одной рюмке за всех присутствующих. Но надо было возвращаться...

На землю пал такой густой туман, что в двух шагах не было ничего видно, к тому же мой шофер явно загрузился более, чем это позволяет техника безопасности. Я несмело сказал Анни, что, может быть, неосторожно ехать в таком состоянии, да еще в такой туман, когда его хоть ножом режь, но Анни мне ответила, что раз Жерар берется, то можно быть спокойным. Когда он не уверен в себе, он сам не поедет. Попрощавшись с более чем гостеприимными хозяевами и гостями, которые почти все остались ночевать в имении, мы поехали. Выехав из местечка, мы встретили в низинке туман, еще более густой, так что временами мне приходилось вылезать из машины и идти перед ней пешком в двух шагах с белым полотенцем за плечами, чтобы Жерар мог меня разглядеть. Конечно, на дорогу ушло в 4 раза больше времени, дома уже беспокоились, но все же домой мы добрались благополучно. Дома я узнал, что после моего отъезда на крестины, прибежала взволнованная дочка с криком: "Мама! Мама! Сейчас во дворе была машина, а в ней Жерар Филип!" — и была очень огорчена, что опоздала, когда узнала, что машина приезжала за ее папой, и таким образом она лишилась возможности познакомиться с артистом, бывшим в то время кумиром всей молодежи.

У меня осталось исключительно светлое впечатление и от самого артиста, и от его жены и от того, как дружно и скромно они себя держат, не афишируя своих чувств, но и не скрывая их. В артистической среде такие счастливые дружные семьи — редкость. Обычно там женятся, разводятся... А тут была прекрасная пара, дружная. Они вместе все переживали, что оставили младенца на бабушку. Ко времени моего с ними знакомства у них был, кажется, один ребенок. Потом их стало два. С большой грустью я прочитал в газетах о преждевременной смерти этого обаятельного парня, умершего в цвете лет и таланта. Всегда поминаю его, служа божественную литургию.

Чтобы закончить мои парижские воспоминания, вспомню еще два случая. Как-то раз я отпевал в Успенской церкви одного русского эмигранта. Среди присутствующих были и родные и знакомые усопшего. После службы ко мне подошла одна пожилая француженка с такими словами: "Батюшка! Я всю жизнь страшно боялась смерти... Когда видела, что где-то выставлен гроб, я делала петлю и шла по другой улице... Не могла и думать о том, что когда-нибудь придет и мой черед... А вот сегодня умер мой сосед, и я должна была присутствовать на его похоронах. Уж заранее волновалась и боялась. Всю дорогу из Парижа до кладбища была сама не своя. И вот ваше отпевание, этот чудесный такой светлый и радостный храм, и я почувствовала, что страх у меня проходит, и неизбежная смерть перестает быть пугалом. Скажите, мне хотелось бы знать, сможете ли вы продать мне место на вашем русском кладбище, где так радостно и даже почти весело?" Я ответил ей, что кладбище не наше, а коммунальное, и что она может пойти в мэрию и купить себе место на 30 лет, 100 лет и даже на веки вечные... все зависит от цены... "Да, Батюшка, но я бы хотела знать, отпоете ли В ы меня, католичку, в вашем храме?" Ну конечно, нам приходилось отпевать и протестантов и католиков, лишь бы были христианами. Старушка очень обрадовалась (хотя ее можно было скорее назвать пожилой женщиной): "Я себя неплохо чувствую, но раз можно будет быть отпетой когда-то в вашем храме и лежать на вашем кладбище, то это меня полностью успокаивает, и теперь я не буду бояться смерти ни чужой, ни своей". Она пошла в мэрию, купила себе концессию, пришла ко мне похвастаться тем, что она теперь "помещица"... А через месяц я ее отпевал и хоронил.

Оказывается, нежданная смерть уже стояла за ее плечами, и надо было ей приехать к нам на кладбище, чтобы примириться с неизбежным свиданием со смертью.

Помню и еще одну рабу Божию — Евдокию. Ее фамилия была Парис, ее муж был парижским адвокатом. После его похорон она часто посещала могилу, была еще совсем нестарой и прекрасно выглядела. Как-то раз она мне сказала: "Иду к врачу. Скоро будете меня хоронить!" — "Что такое?" — "Третий день боли в желудке..." Ну, я посмеялся, говорю, если хоронить каждую, у кого боли в желудке, то и времени не хватит. А на следующий день она была у врача, сделала срочную операцию, а через неделю я ее хоронил... (рак).

Вот и все самое существенное, что вспоминается мне при проглядывании моих синодиков как заупокойных, гак и здравных, в которых записаны мною крещенные, венчанные и погребенные.

Это не биографии, не некрологи, а просто обрывки воспоминаний, связанных с их именами.

Ярославль, январь 1979 года


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования