Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Александр Геронимус. Сочетание несочетаемого. Богословие о. Сергия Булгакова и творчество Марины Цветаевой. [религия и культура]


Еще с дней юности во мне живет одна мысль, которую я воспринял от митрополита Антония. Он отвечал на вопрос, по какой причине Церковь поминает усопших, - молится за них, когда человек уже определился тем, что он сделал на земле, почему частный суд после смерти не есть еще последний Суд, когда придет Господь судить живых и мертвых. Владыка объяснял это так: добрые и худые семена, которые люди сеяли при своей жизни, еще восходят в последующих поколениях; и таким образом каждый из тех, кто ощущает в себе плод от этого сеяния, является свидетелем перед Богом об этом человеке. Когда исполнится полнота времени, то Суд Божий воспримет всю полноту свидетельства о каждом человеке.

Здесь мы находимся в ситуации двойного свидетельства: я не могу отвлечься от мысли, что мы не просто поминаем о. Сергия Булгакова, - мы поминаем его в Доме Марины Ивановны Цветаевой. И существование этого Дома, которому мы обязаны, конечно, милости Божией и воле Надежды Ивановны Катаевой-Лыткиной, само по себе является плодом памяти о Марине Ивановне. Все это вместе сделало меня настолько дерзким, что, не являясь специалистом в области богословия о. Сергия Булгакова и тем более специалистом по творчеству Марины Цветаевой., я всё же ощутил потребность внести какой-то, хотя бы маленький, вклад в это двойное поминовение.

У кого-то может быть готовый ответ на вопрос о встрече или не-встрече этих двух личностей. Применительно к себе могу сказать, что только постфактум понял, почему я согласился именно в этом Доме говорить об о. Сергии Булгакове: не потому, что у меня есть готовый ответ, а потому, что у меня есть постоянный вопрос. И хотя в моем выступлении будут звучать суждения, - утверждения в изъявительном наклонении, а не в вопросительном, - они подразумевают, конечно, вопрос, во-прошение...

Речь идет именно о свидетельстве, а не о суде. Только мученики, которые были свидетелями славы Христовой ("мученик" и "свидетель" по-гречески одно слово), как бы и являли сами себя, и были судьями: святые будут судить мир... А нам судить не дано: Не судите по наружности... а мы-то способны судить только по наружности и извне. О чем-то свидетельствовать мы, конечно, можем; и в нашем свидетельстве, если уж пользоваться судебной терминологией, будут какие-то еще, я бы сказал, следовательские версии, но не больше чем версии...

Если перейти от высокого тона к сниженному и говорить о внешних, казалось бы, фактах, то можно сказать, что то, что видится, зависит от того, кто видит. Например, утверждают, что Мария Сергеевна (Муна) Булгакова к Марине Ивановне Цветаевой относилась плохо. Но когда я читал записи ее рассказов о Марине Ивановне, я, был потрясен: я бы на месте Марии Сергеевны ее ненавидел! - а она дистанцирует свою естественную ненависть от своего почитания и уважения к поэзии Марины Цветаевой. А уж когда речь идет о свидетельстве, которое касается глубинных вещей - я, собственно, к этому попытаюсь перейти, -то влияние свидетеля на свидетельство становится тем более проблематичным...

И последнее из этой преамбулы. Собственно, почему мы свидетельствуем? Потому, конечно, что есть какая-то цепочка личных знакомств; но к Марине Цветаевой, к о. Сергию Булгакову мы относимся в первую очередь не так, как к нашим родителям или людям, близким Дому Марины Цветаевой. Мы знакомы с о. Сергием и Мариной Цветаевой через их жизнь, через их творчество, которое само по себе есть некоторое свидетельство. Таким образом, мы как бы свидетельствуем о свидетелях. И если говорить о том, что они сказали, что они создали, то уже с самого начала можно только опустить руки, потому что сравнивать священника, богослова, который не выходил из церкви, и поэтессу, которая, говоря прямо, в церковь почти не заходила - а когда и была там, то стояла, по ее словам, "у входа (у выхода)", - совершенно бессмысленно, это сравнение совершенно разноположных вещей. А вот как они создавали, как они видели, как они слышали (а не то, что они при этом услышали), - тут могут быть некоторые сопоставления, хотя тоже очень относительные. И если воспользоваться православной терминологией и соединить в одно слово всё о том, что они видели, что они слышали, что они делали, в чем они соучаствовали, то можно говорить о соотношении образа их энергийности, проявленной в жизни.

* * *

В письме Ольге Елисеевне Колбасиной-Черновой Марина Ивановна Цветаева дает описание крестин своего сына Георгия (Мура): "Чин крещения долгий, весь из заклинания бесов, чувствуется их страшный напор, борьба за власть. И вот, Церковь, упираясь обеими руками в толщу, в гущу, в живую стену бесовства и колдовства: "Запрещаю - отойди - изыди". Ратоборство... В одном месте, когда особенно изгоняли, навек запрещали... у меня выкатились две огромные слезы, - не сахарных! - точно это вход мне заступали - в Мура. Одно Алино замечательное слово накануне крестин: "Мама, а вдруг, когда он скажет "дунь и плюнь", Вы... исчезнете?" - Робко, точно прося не исчезать. Я потом рассказывала о. Сергию; слушал взволнованно, м. б., того же боялся? (На то же втайне надеялся?)" Если называть вещи своими именами, то это сцена "Священник и бесноватая", причем бесноватая не в видении - суде священника, а в ее собственном видении - само-суде. И не просто бесноватая, а такая, что если ее отчитают, то ничего не останется, - буквально так написано.

Теперь, выражаясь языком кинематографистов, остановим этот "первый кадр" и обратимся к воспоминаниям о. Сергия о его детстве. Он пишет в своей "Автобиографии": "Всё, всё мое - оттуда. И умирая, возвращусь - туда же; одни и те же врата - рождения и смерти. Все мои вдохновения, которым в будущем суждено было развиться в целую богословскую систему, в корне своем были всеяны... в этом умильном храме" (речь идет о храме преп. Сергия, который о. Сергий позже называл софийным). В этом фрагменте по крайней мере две мысли. Первая: "И умирая -возвращусь туда же". Эта мысль провоцирует некоторую интерпретацию, с которой, если бы ее выслушал о. Сергий, он, может быть, и не согласился бы. Если детство - каким оно в нем пребывало - это начало, это рай, а цель - христианское упование - это Царство Небесное, то речь идет о некотором их тождестве: "туда же". Это отличается от различения Царства Небесного и рая, явленного в христианском Откровении, потому что в Царстве Небесном Царем является Христос воскресший, у Которого раны от гвоздей. Иными словами, Церковь войдет в Царство Небесное не такой, какой она вышла из рая, а неся в себе все раны и все мученичество Истории, она внесет туда преображенную Историю. История начавшаяся, История преображенная, История, действующая в мире, где борются добро и зло, - это разные вещи.

Вторая мысль, которая в этом фрагменте прочитывается - еще раз его повторю: "Все мои вдохновения, которым в будущем суждено было развиться в целую богословскую систему, в корне своем... были всеяны в этом умильном храме". Таким образом, сам о. Сергий свидетельствует, что те интуиции, которые были положены в основу софиологии - не вообще софиологии, а именно его софиологии, - это те внутренние реалии, которые были всеяны в рай его детства.

Дальше, как вы знаете, в жизни о. Сергия был ряд кризисов. Первый - кризис неверия, когда он покинул стены семинарии, второй - кризис марксизма, когда он стал философом-идеалистом, и третий кризис - когда он познал сам для себя несостоятельность философии и обратился к богословию. С определенной точки зрения, эти кризисы имели характер опознания чужеродной одежды, не того органического бытия, которое у него соответствовало раю - родине, где, вообще всё было замечательно: кладбище, софийный храм... (Это как раз то, что дает сочетание, интуицию русской софийности.) Но на это накладывались две вещи: во-первых, навязывали неудобную, чуждую одежду (я сейчас имею в виду не костюмы, которые соответствовали моде мира сего). Вторая печальная вещь, уже не внешнего характера, а внутреннего - проклятие наследственного алкоголизма, от которого умер его брат в сане священника и которым (хотя естественно, о. Сергий пишет об этом сдержанно) страдал его отец. Так же сдержанно о. Сергий пишет: "Мне стоило очень больших трудов, очень большого подвига, чтобы самому не пойти по этой колее". По его же собственным словам, его софиология - это репрезентация в очень жесткой, тотальной богословской системе тех интуиции, которые были посеяны в нем в детстве. И этот дуализм о. Сергия - беззащитная детская душа и та жестокая оборона, в которой репрезентировались его интуиции, включая и стиль мышления, и стиль письма, - может быть связан с этой второй броней от второго, внутреннего врага, о котором я сказал.

В качестве переклички приведу одну фразу из автобиографических воспоминаний Марины Цветаевой, которая относится к ее детству, но написана зрелым человеком, когда она уже знала о. Сергия: "Не знаю почему, но, вопреки их страшности, священники мне всегда казались немножко - дети". Поскольку же это свидетельство соприкасается с данными о поведении, ориентации, точнее - детской дезориентации о. Сергия в быту, о которой я слышал, в том числе и от владыки Антония, мне показалось правильным сейчас сказать об этом.

Теперь, для контраста или для сопоставления, которое окажется контрастом, скажем нечто о том, как реагировала на свое возвращение на родину - а родиной ее была Москва - Марина Ивановна Цветаева. Когда в ее жизни осуществилось то, что для о. Сергия в чисто умозрительном плане было бы блаженство - возвращение на родину, то есть возвращение вслед за мужем и дочерью в Москву в 1939 году, то она писала про Москву так: "Она меня вышвыривает, извергает. Кто она, чтобы гордиться передо мною?" И если, опять же, пропустить огромное количество подтверждений, и нюансов, и обертонов, - то, если жизне-мыслъ, жизнетворчество о. Сергия - это регрессия (я сейчас слово "регрессия" употребляю не в оценочном значении - как что-то плохое, а в значении возвращения) - то конечно жизнь Марины Цветаевой - постоянное странствие, причем странствие в жизни. Хотя можно думать, что условия жизни в эмиграции были для нее не более чудовищными, чем для семьи о. Сергия, все же именно к ней больше применимы евангельские слова: Птицы имеют гнезда, и лисы имеют норы, а Сын Человеческий не имеет где главу преклонить .. И может быть, самое фундаментальное и главное, - это, так сказать, странствие в самой поэзии: "Поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь..."

Сделаем краткое отступление, попытаемся интерпретировать с точки зрения даже не православного богословия, а православной традиции место софиологии, которую я сейчас рассматриваю не как мировоззренческий комплекс, не мистико-мировоззренческий комплекс, а как ценности тех детских интуиции, о которых мы сейчас говорили, и вспомним те миры, в которых располагается православное предание. Это два полюса. Первый полюс - это пустыня, которая означает, что человек отвергается от всего, - не только от своего худого, но и, так сказать, от рая своего детства. (Один древний подвижник сказал: "если бы я не перевернул всего вверх дном, то не смог бы выстроить здание души своей".) Второй полюс, который внешне диаметрально противоположен первому, но в котором христианин участвует как со-творец истории, - это "город и империя", Рим, Константинополь, Москва. А что касается ценностей сельского или, в данном случае, "малогородского" города Ливны, -кладбища, церкви, церковного пения, иконописи, всего этого комплекса в детском восприятии о. Сергия, то все это, безусловно, пронизано божественными энергиями, Духом Святым, но все это не первично. Оно является, если выражаться философским языком, как выразился бы, может быть, сам о. Сергий, тем меоном, остатком, лавой пустыннического безмолвия и истории. Это Иисусова молитва, возводящая в безмолвие и совершенное отречение; при этом можно выйти полностью из мира, как преп. Сергий, когда он молился во время битвы на Куликовом поле, быть со-творцом Истории, а не просто ее участником. А потом уже, как говорится в Добротолюбии, как производное возникает вся церковная архитектура, иконопись, символизм, многое множество богослужебных книг и так далее, - все, что осуществляет столь дорогую нам православную церковность в ее эмпиризме, который пронизывает наши души и наполняет их умилением. Невозможность попыток догматического выражения интуиции детства связана именно с этим смещением фокуса. И в этом отношении Марина Ивановна Цветаева ни в жизни, ни тем более в поэзии, может быть, как никакой другой поэт, ни за что не держится. Поэтому о. Сергий не мог ее принять. Я вообще с удивлением узнал, что один раз он ее всё-таки позвал в дом, я думал, это невозможно. Но, тем не менее, в свой духовный дом он не мог ее принять, потому что не было более антисофийного поэта, чем Марина Цветаева. И если уж говорить, между прочим, об Афинах и Иерусалиме, то в данной дихотомии неизвестно, кто означает Афины, или, точнее, известно, кто - Иерусалим Дело не только в том, что Марина Ивановна, которая не выпускала папиросу, с плохими зубами, серебряными кольцами, немытым платьем, все время находящаяся то в стирке, то в истерике, то в каком-то желчном издевательстве над своими ближними, была очень непохожа, скажем, на Любовь Дмитриевну Блок, которую "обхаживали" как воипостазированную Софию. Ее поэзия, которая является в некотором смысле постоянным самоотвержением, конечно, максимально антисофийна, - и не только по сравнению с поэзией символистов, но и по сравнению с другими поэтическими традициями.

С чувством родины тесно соприкасается и определенным образом вобранное в себя о. Сергием чувство соборности, но это соборность особого рода, соборность от земли: земля была исполнена и освящена человеческими останками, как кладбище с позабытым и оставленным алтарем, и о. Сергий хочет и надеется, что он возвратится в это место, в эту человеческую общность.

Сопоставим с тем, что про общность или, напротив, одиночество пишет Марина Цветаева. "Тебе [поскольку цитата идет из автобиографического очерка "Черт", то "тебе" - это черту; я цитирую конец очерка, написанный с необычайной и в общем-то столь презираемой, столь ненавидимой Цветаевой патетикой. -А Г.] я обязана зачарованным, всюду со мной передвигающимся, из-под ног рождающимся, обнимающим меня, как руками, но как дыханием растяжимым, всё вмещающим и всех исключающим кругом своего одиночества". И вот несмотря на то, что это может звучать как парадокс или как желание эпатажа, "всё вмещающее одиночество" Цветаевой тождественно если не определению, то подходу к тому, что есть человеческая личность как неповторимость, которая всё вмещает, всю полноту природы, которая характерна для православной традиции, что удалось именовать адекватно только в нашем веке - впервые Владимиру Николаевичу Лосскому в его трудах.

Отношение к храму - это из того же ряда сопоставлений и контрастов, о которых уже шла речь. У о. Сергия в "Автобиографических заметках": "Он был голубой [это о том же Сергиевском храме. - А Г], софийный, он был Родиной Родины, неподвижный центр", - тот статический неподвижный центр, которого, в общем, жаждет его душа, как олень на источники вод. У Марины Цветаевой: "И бродим с тобой по церквам / Великим - и малым, приходским. / И бродим с тобой по домам / убогим -и знатным, господским..." Из всех праздников Марина Ивановна, человек - сказать "чуждый", это очень мягко, - внешним формам церковности, больше всего любила Благовещение. Но как она его любила? Как праздник свободы, потому что в этот день выпускали птиц. "В день Благовещения - Окна настежь распахнуты..." Если в том плане описания, которое я пытаюсь предлагать, о. Сергий в своих внутренних реакциях - условно, конечно, - выступает как ребенок, то странник - это, конечно, взрослый, который взрослеет в странствии; если о. Сергий мифологически уподобляется Одиссею, то Цветаева, странствования которой в речи и странствования которой в жизни определяет то судьба, то свобода, то трудно сказать что, уподобляется Энею или Аврааму. И снова я повторяю, что взрослый видит ребенка в ребенке, и не знаю, не имела ли Цветаева в виду о. Сергия, когда писала: "Вопреки их страшности, священники мне всегда казались немножко - дети". И дальше подряд, не как мысль противоположная, а как мысль сопряженная, вторая реакция на священство: священники, за исключением Пасхи, всегда кого-то отпевают, всегда кого-то провожают в смерть. Но эта со-положность неудивительна, потому что для о. Сергия, исходя из его "откуда ушел, туда приду", есть некоторое нехарактерное, по крайней мере, для христианства мифологическое тождество. А что писала Марина Цветаева? "Жизнь и смерть давно беру в кавычки, / Как заведомо-пустые сплёты. Жизнь и смерть произношу с усмешкой,/ Скрытою - своей ее коснешься! / Жизнь и смерть произношу со сноской, / Звездочкой, (ночь которой чаю: / Вместо мозгового полушарья - / звездное!)" - это из "Новогоднего", которое Иосиф Бродский назвал не только итоговым стихотворением для поэзии Марины Цветаевой, "но и для русской поэзии в целом". Это - взрослость. Размах странствий Цветаевой в духовных мирах примерно так же соотносится с детством о. Сергия, как мир энергетический, математический, информационный, который доступен простому естественно-мистическому непосредственному ведению, соотносится с миром, который раскрыли современная математика, фундаментальная физика и виртуальное пространство, данное компьютером. Цветаева пророчески всё это исходила, а уж если она это исходила, она оставила там следы своего слова. В письме Ходасевичу 1934 года Цветаева пишет: "Есть три возможности познания. Первое - под веками, не глядя, всё внутри, - единственное полное и верное [речь идет о познании на примере познания города, о знакомстве с городом. -А.Г.]. Второе - когда город рассыпается, не познание, а незнание, налет на чужую душу, туризм. Третье - сживание с вещью, терпение от нее, претерпевание, незанимание ею, но проникновение ею". Наверное, Марина Ивановна очень бы удивилась, если бы открыла Добротолюбие или другую подобную книгу и обнаружила, что путь, который она называет единственно верным, - это тот путь, который заповедан православной аскетической традицией, путь ума внутрь сердца Что касается пути о Сергия Булгакова (естественно, я выражаю свое свидетельство, свое мнение и буду рад, если кто-то меня оспорит), то он, по слову Цветаевой, - "туристический", причем не только когда речь идет о его собственно "туристических" заметках и впечатлениях во время его путешествий в Грецию или Америку. Но в некотором смысле "туристический" путь пронизывает его философию и даже язык, потому что это путь непосредственной репрезентации вовне его внутренних интуиции.

Путь кризисов, который прошел о. Сергий, я назвал путем регрессии. И если первая регрессия от Маркса к Канту или немецкой идеалистической философии вообще, то вторая регрессия это не регрессия к Платону, как, наверное, в какой-то степени мыслит про себя сам о. Сергий, и тем более не регрессия к стоикам; это регрессия к дискурсу эпохи Просвещения, с наивной верой в репрезентацию, только у о. Сергия репрезентируется не природа, а его собственный естественный мистический опыт.

Среди русских философов о. Сергий первый, который не может, даже если на его пути Кант стоит где-то очень в стороне, не повернуть и не "вдарить" как следует по Иммануилу Канту! Вместе с тем, Кант не так далек; это как бы суррогат и карикатура на ту постоянную рефлексию, которая доходит до полного самоотвержения и самоотречения, это критика, это философская наивная проекция того, что есть христианское самоотречение, противоположное оставление неподвижных точек интуиции, которая имела место у о. Сергия. Очень характерно, что когда о. Сергий обстоятельно возражал на критику со стороны двух пребывающих в расколе Церквей, согласившихся, однако, против его софиологии, то среди его доводов были не только доводы по существу, но и такой: "Как я могу отречься от той богословской системы, которую я строил всю жизнь?" - что не значило, что он в своем сознании был упрямцем, а значило, что для него эти ценности имели такое значение, что он не мог от них отречься...

Опять же, если мы, вместо бесов, будем говорить о чарах или о стихиях, то, конечно, Цветаева не только в эпизоде крещения своего сына, но и всюду, и особенно в своем эссе "Искусство при свете совести", говорит о зачарованности, одержимости и наваждении поэзии, том образе наваждения, одержимости, который она готова добровольно на себя принять. Это неизбежно для христианина, если он не уходит из мира в монашество; если он реализует себя в мире, то неизбежно входит в общение с теми падшими духами, которые пронизывают падший мир. В этом смысле цветаевское отношение к творчеству и отношение о. Сергия к творчеству как теургии, софиургии, являются вполне антиномичными.

Теперь я перехожу к тому, как можно уточнить название этого доклада. Я хотел было сказать: "София и Психея", но решил, что это звучит претенциозно; теперь я понял, что имел в виду запомнившиеся мне слова Ольги Седаковой о том, что секу-лярная культура, и секулярная поэзия в частности, действительно автономизируются и уходят из Церкви, но они берут на себя бремя Истории. Так вот, о. Сергий никогда не отрицал Священной Истории, но в своем, скажем условно, платонизме как бы редуцировал, как свойственно платонистскому сознанию, историческое во внеисторическое. Но сказать про Цветаеву, что она на себя взяла бремя Истории, - это очень мало сказать. Одним из подтверждений тому являются и слова Иосифа Бродского о "бессодержательности рассуждений о том, что "Цветаева не приняла Революцию": "Она совершила нечто большее, чем приняла [подчеркнуто мной. - А.Г.] Революцию: она ее поняла. Как предельное - до кости - обнажение сущности бытия" (Бродский о Цветаевой. М., 1997, С. 112-113). И в этом отношении, если бы было соответствующее греческое слово (я не знаю, может быть, оно и есть), то доклад надо было бы назвать, конечно, "София и революция". Цветаева не только поняла революцию, она сама является революцией - не в том диком смысле, как женщина с флагом на картине Делакруа, а в том смысле, что она до конца и полностью взяла на себя все раны. Не только те раны, которые взяли все в эмиграции и здесь, от красной и белой гвардии, от всего того, что вы прекрасно знаете, от Истории в ее бытовом проявлении: она взяла эти раны и в духовном бытии, и в своей поэтической речи. И через следы этих ран, через крики этих ран в ее речи (о "крике" пишет там же Бродский), через эти раны вплоть до того конца, о котором вы знаете, другие, смотря на нее, увидели в ней революцию так, как ни в ком другом. Конечно, это требует не только жертвы пассивной, жертвы невинной, но и жертвы повинной, и она никогда своей повинности не отрицала. "Своей королеве встаю на защиту - / Я, ваша бессмертная страсть". "Не вашего разума дело / Судить воспаленную кровь". "Воспаленная кровь", коль скоро Марина Цветаева была человеком в миру, для нее была не то, что подлежит преодолению, а то, что является нераздельным соучастием в Истории. Так должны мы относиться ко всем многострадальным перипетиям ее личной жизни...

За два дня до своей трагической гибели Марина Ивановна Цветаева встретилась в разрушенной церкви Покрова Божией Матери с одиннадцатилетним мальчиком, тоже из эвакуированных, который сейчас жив. И он ей сказал, указав на что-то, что еще осталось от фресок: "Вот святитель Николай. Он помогает". На что Марина Ивановна ответила: "Я знаю".

Сегодня Церковь вспоминает пророка Моисея. Жизнь этого пророка имела очень много толкований в святоотеческой литературе. По одному из них, священству с его символизмом, с его софийностью, как сказал бы о. Сергий, соответствует средний уровень Синайской горы, а Моисей поднялся туда, где надо было отвергнуть всё. Перейдем от Синайской горы к горе Фаворской, где тоже присутствовал Моисей. Когда Христос спустился с нее, первое, что Он сделал, - исцелил бесноватого... Это тоже указание на то, какое (кто и где) занимает место, но это такое место, где и священство, и бесноватые - все сополагаются в одной картине: "Меж нами десять заповедей: Жар десяти костров"...

Второй праздник, который сегодня совершается, - это Божией Матери "Неопалимая Купина", которая хранит от пожаров и от запаления огненного.

Из кн. "Богослов, философ, мыслитель. Юбилейные чтения, посвященные 125-летию со дня рождения о. Сергия Булгакова, сентябрь 1996 г., Москва", Дом-музей Марины Цветаевой, Москва, 1999


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования