Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

С.С.Бычков. Декларация митрополита Сергия - споры и разделения. [история Церкви]


Сравнительный анализ различных текстов, предшествующих появлению Декларации митрополита Сергия, и в первую очередь завещания патриарха Тихона, а также также проекта Декларации, созданного еще в мае 1926 года, показывает, как мало они отличались между собою. Быть может, это объясняется тем, что у всех этих текстов был один редактор — АРК. Не стоит забывать, какое смятение и неприятие верующих вызвало опубликование в "Из­вестиях" завещания патриарха Тихона. Если проект Декларации митрополита Сергия, а также проект его доклада предполагаемому Поместному Собору, который планировалось созвать в 1924 году, не выходили за пределы замкнутого круга, то его Декларация сра­зу получила широкую известность не только в СССР. В начале 1927 года среди православных появилось рукописное Обращение к Правительству СССР соловецких епископов. Оно произвело огромное впечатление на современников не только потому, что этот документ был создан исповедниками, томящимися в концла­гере. Этот документ создавался в тот же самый период, когда мит­рополит Сергий трудился над текстом Декларации. Еще осенью 1926 года он получил Обращение соловецких епископов от епис­копа Павлина (Крошечкина). Продолжая работу над текстом Де­кларации уже после освобождения из заключения весной 1927 го­да, митрополит Сергий постоянно полемизировал с Обращением. Скорее всего, не без помощи, а может быть, и по настоянию Туч­кова неоднократно возвращаясь к этому тексту. Поэтому без срав­нительного анализа этих двух текстов невозможно понять ни су­щественных расхождений во взглядах на возможное сосущество­вание Церкви и государства между исповедниками, томившимися в Соловецком концлагере, и митрополитом Сергием (Страгород-ским). Важно помнить, что оппоненты находились в неравных Условиях — соловецкие епископы томились в заключении, чаще всего без предъявления обвинений и сроков. Митрополит Сергий только что был освобожден из заключения, но с определенным условием. В случае невыполнения этого условия — подготовки и опубликования Декларации, в которой Церковь заявляла о лояльности к богоборческому государству и о готовности сотрудничать с ним, — митрополита Сергия вновь ждала тюрьма и бессрочное заключение.

В Обращении к Правительству СССР соловецкие епископы четко определили расхождения, существовавшие между Церковью и атеистическим государством: "...С высот философского миросо­зерцания идеологическое расхождение между Церковью и госу­дарством нисходит в область непосредственного практического значения, в сферу нравственности, справедливости и права, ком­мунизм считает их условным результатом классовой борьбы и оце­нивает явления нравственного порядка исключительно с точки зрения целесообразности. Церковь проповедует любовь и милосердие, коммунизм — товарищество и беспощадность борьбы. Церковь внушает верующим возвышающее человека смирение, коммунизм унижает его гордостью. Церковь сохраняет плотскую чистоту и святость плодоношения, коммунизм не видит в брачных отношениях ничего, кроме удовлетворения инстинктов. Церковь видит в религии животворящую силу, не только обеспечивающую человеку постижение его вечного предназначения, но и служащую источником всего великого в человеческом творчестве, основу земного благополучия, счастья и здоровья народов. Коммунизм смотрит на религию как на опиум, опьяняющий народы и расслаб­ляющий их энергию, как на источник их бедствий и нищеты. Цер­ковь хочет процветания религии, коммунизм — ее уничтожения".

Соловецкие епископы в Обращении к правительству не зату­шевывали расхождений. Напротив, как и полагается пастырскому посланию, которое адресовано urbi et orbi, оно напоминало колеб­лющимся и сомневающимся: "При таком глубоком расхождении в самых основах миросозерцания между Церковью и государством не может быть никакого внутреннего сближения или примирения, как невозможно примирение между утверждением и отрицанием, между да и нет, потому что душою Церкви, условием ее бытия и смыслом ее существования является то самое, что категорически отрицает коммунизм. Никакими компромиссами и уступками, никакими частичными изменениями в своем вероучении или перетолковываниями его в духе коммунизма Церковь не могла бы достигнуть такого сближения. Жалкие попытки в этом роде были сделаны обновленцами... Эти опыты, явно неискренние, вызыва­ли глубокое негодование людей верующих. Православная Церковь никогда не станет на этот недостойный путь и никогда не откажет­ся ни в целом, ни в частях от своего, обвеянного святыней про­шлых веков, вероучения в угоду вечно сменяющимся обществен­ным настроениям. При таком непримиримом идеологическом расхождении между Церковью и государством, неизбежно отража­ющемся на жизнедеятельности этих организаций, столкновение их... может быть предотвращено только последовательно прове­денным законом об отделении Церкви от государства, согласно которому ни Церковь не должна мешать гражданскому правитель­ству в успехах материального благополучия народа, ни государство стеснять Церковь в ее религиозно-нравственной деятельности..." Обращение соловецких епископов было внимательно изучено не только митрополитом Сергием, но и АРК. В Декларации мит­рополита Сергия мы встречаем конкретный ответ соловчанам: "...Мешать нам может лишьто, что мешало и в первые годы Совет­ской власти устроению церковной жизни на началах лояльности. Это недостаточное сознание всей серьезности совершившегося в нашей стране. Утверждение Советской власти многим представля­лось каким-то недоразумением, случайным и потому недолговеч­ным. Забывали люди, что случайностей для христианина нет и что в совершившемся у нас, как везде и всегда, действует та же десница Божия, неуклонно ведущая каждый народ к предназначенной ему цели. Таким людям, не желающим понять "знамений време­ни", может казаться, что нельзя порвать с прежним режимом и да­же с монархией, не порывая с Православием. Такое настроение из­вестных церковных кругов, выражавшееся, конечно, и в словах, и в делах и навлекшее подозрения Советской власти, тормозило и усилия Святейшего Патриарха установить мирные отношения Церкви с Советским правительством. Недаром ведь Апостол вну­шает нам, что "тихо и безмятежно жить" по своему благочестию мы можем, лишь повинуясь законной власти (1 Тим., 11, 2), или должны уйти из общества. Только кабинетные мечтатели могут ду­мать, что такое огромное общество, как наша Православная Цер­ковь со всей Ее организацией, может существовать в государстве спокойно, закрывшись от власти". Соловецких епископов назвать "кабинетными мечтателями" нельзя. Их обращение было проди­ктовано перед лицом близкой смерти, а значит, перед Ликом Божьим. С другой стороны, весьма странно воспринимается цита­та из послания апостола Павла к Тимофею — о каком "тихом и без­мятежном житии" можно было мечтать при большевиках?

Соловецкие епископы стремились называть происходящее в СССР своими именами: "В порядке управления правительство принимает все меры к подавлению религии — оно пользуется все­ми поводами к закрытию церквей и обращению их в места публич­ных зрелищ и упразднению монастырей, несмотря на введение в них трудового начала, подвергает служителей Церкви всевозмож­ным стеснениям в житейском быту, не допускает лиц верующих к преподаванию в школах, запрещает выдачу из общественных биб­лиотек книг религиозного содержания и даже только идеалистиче­ского направления и устами самых крупных государственных де­ятелей неоднократно заявляло, что та ограниченная свобода, ко­торой Церковь еще пользуется, есть временная мера и уступка ве­ковым религиозным навыкам народа. Из всех религий, испытывающих на себе всю тяжесть перечисленных стеснений, в наиболее стесненном положении находится Православная Церковь, к кото­рой принадлежит огромное большинство русского населения, со­ставляющего подавляющее большинство и в государстве. Ее поло­жение отягчается еще тем обстоятельством, что отколовшаяся от нее часть духовенства, образовавшая из себя обновленческую схизму, стала как бы государственной Церковью, которой Совет­ская власть, вопреки ею же изданным законам, оказывает покро­вительство в ущерб Церкви Православной... Православная Цер­ковь не может по примеру обновленцев засвидетельствовать, что религия в пределах СССР не подвергается никаким стеснениям и что нет другой страны, в которой она пользовалась бы полной сво­бодой. Она не скажет вслух всего мира этой позорной лжи, кото­рая может быть внушена только лицемерием, или сервилизмом, или полным равнодушием к судьбам религии, заслуживающим полного осуждения в ее служителях".

Пройдет ровно три года, и 15 февраля 1930 года митрополит Сергий, выступая сначала перед советскими, а затем перед ино­странными журналистами, заявит, что в СССР нет гонений на ве­ру: "Репрессии, осуществляемые Советским правительством в от­ношении верующих и священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам, за разные противоправительственные де­яния. Надо сказать, что несчастье Церкви состоит в том, что в про­шлом, как это хорошо известно, она слишком срослась с монархи­ческим строем. Поэтому церковные круги не смогли своевременно оценить всего значения совершившегося социального перево­рота и долгое время вели себя как открытые враги соввласти (лексика, употребляемая митрополитом Сергием, явно не церковная явственно ощущается вмешательство Тучкова — СБ.) (при Колча­ке, Деникине и пр.). Лучшие умы Церкви, как, например, Патри­арх Тихон, поняли это и старались исправить создавшееся положе­ние, рекомендуя своим последователям не идти против воли наро­да и быть лояльными к советскому правительству. К сожалению, даже до сего времени некоторые из нас не могут понять, что к ста­рому нет возврата, и продолжают вести себя как политические противники Советского государства". Таким образом, епископы, священнослужители и миряне, которые томились в сталинскю тюрьмах и лагерях, заместителем местоблюстителя Русской Церк­ви были поставлены на одну доску с уголовными преступниками. Это было самое великое достижение Антирелигиозной комис­сии — разрушение Церкви совершалось руками православного митрополита, заверившего паству, что остается верен заветам пат­риарха Тихона. Уже в 1928 году, согласно решению Антирелигиоз­ной комиссии, в месячный срок были закрыты немногие оставши­еся монастыри, а с февраля 1929 началось повальное снятие коло­колов со всех храмов. К 1937 году в СССР, опять-таки согласнс решению Антирелигиозной комиссии, должны были исчезнуть все храмы, молитвенные дома и даже внешние виды религии.

Но вернемся к Обращению соловецких епископов. Они пред­лагали государству строить отношения с Церковью на иной осно­ве, нежели прежде: "Свое собственное отношение к государствен­ной власти Церковь основывает на полном и последовательное проведении в жизнь принципа раздельности Церкви и государ­ства. Она не стремится к ниспровержению существующего поряд­ка и не принимает участия в деяниях, направленных к этой цели, она никогда не призывает к оружию и политической борьбе, она повинуется всем законам и распоряжениям гражданского характе­ра, но она желает сохранить в полной мере свою духовную свобо­ду и независимость, предоставленные ей Конституцией, и не мо­жет стать слугой государства". Последнее предложение — букваль­ная цитата патриарха Тихона, часто повторявшего в последнийгод своей жизни: "Я не могу отдать Церковь в аренду государству"-Быть может, эта скрытая цитата продиктована архиепископом Иларионом (Троицким), близким сподвижником покойного патриарха, томившимся в 1926 году на Соловках. Соловецкие еписко­пы прекрасно понимали: "Лояльности Православной Церкви Со­ветское государство не верит. Оно обвиняет ее в деятельности, на­правленной к свержению нового порядка и восстановлению ста­рого. Мы считаем необходимым заверить правительство, что эти обвинения не соответствуют действительности. В прошлом, прав­да, имели место политические выступления Патриарха, дававшие повод к этим обвинениям, но все изданные Патриархом акты по­добного рода направлялись не против власти в собственном смыс­ле. Они относятся к тому времени, когда революция проявляла се­бя исключительно со стороны разрушительной, когда все общест­венные силы находились в состоянии борьбы, когда власти в смысле организованного правительства, обладающего необходи­мыми орудиями управления, не существовало".

Сегодня с печалью перечитываем эти строки, потому что по­слания патриарха Тихона времен Гражданской войны абсолютно точно соответствуют духу и букве Священного Писания. Его голос в эти смутные годы звучал с подобающей его сану силой - он не только обличал сограждан, потерявших человеческий облик, но и поддерживал тех, кто потерял духовные и нравственные ориенти­ры в братоубийственной бойне. Кажется странным, что после освобождения в 1923 году Святейший патриарх, а после его смер­ти митрополит Сергий почитали необходимым или отмежевывать­ся от этих выступлений, или же каким-то образом оправдывать их. В Обращении соловецких епископов необходимость посланий патриарха объясняется многовековыми традициями: "Проникну­тая своими государственными и национальными традициями, унаследованными ею от своего векового прошлого, Церковь в эту критическую минуту народной жизни выступила на защиту поряд­ка, полагая в этом свой долг перед народом. Но в этом случае она не разошлась со своим вероучением, требующим от нее послуша­ния гражданской власти, ибо Евангелие обязывает христианина повиноваться власти, употребляющей свой меч во благо народа, а не анархии, являющейся общественным бедствием".

Соловецкие епископы указывали на голословность обвинений со стороны властей: "Со времени издания его (речь идет о воззва­нии патриарха Тихона 1923 года, в котором он говорит о призна­нии Советской власти и о лояльности Церкви — СБ.) нельзя ука­зать ни одного судебного процесса, на котором было бы доказано участие православного клира в деяниях, имевших своею целью ниспровержение Советской власти. Епископы и священнослужи­тели, в таком большом количестве страждущие в ссылке, тюрьмах или на принудительных работах, подверглись этим репрессиям не по судебным приговорам, а в административном порядке, без точ­но сформулированного обвинения, без правильно расследованно­го дела, без гласного судебного процесса, без предоставления им возможности защиты, часто даже без объяснения причин, что яв­ляется бесспорным доказательством отсутствия серьезного обви­нительного материала против них".

И тем не менее, соловецкие епископы не протестовали против Конституции, которая дискриминационно лишила всех священ­нослужителей избирательных прав; "Основной закон нашей стра­ны устраняет Церковь от вмешательства в политическую жизнь. Служители культа с этой целью лишены как активного, так и пас­сивного избирательного права, и им запрещено оказывать влияние на политическое самоопределение масс силою религиозного авто­ритета. Отсюда следует, что Церковь, как в своей открытой де­ятельности, так и в своем интимном пастырском воздействии на верующих, не должна подвергать критике или порицанию гражданские мероприятия правительства, но отсюда вытекает и то, что она не должна и одобрять их, т.к. не только порицание, но и одоб­рение правительства есть вмешательство в политику, и право одоб­рения предполагает право отрицания или хотя бы право воздержа­ния от одобрения, которое всегда быть может понято как знак не­довольства и неодобрения..." Перечитывая Декларацию митро­полита Сергия, мы вновь натыкаемся на скрытую полемику: "...Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Со­ветский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи ко­торой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное Варшавскому (имеется в виду недавнее убийство посла Войкова — СБ.), сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза "не только из страха, но и по совести", как учил нас Апостол (Рим., 13, 5). И мы надеемся, что с помощью Божией, при вашем общем содействии и поддержке эта задача будет нами разрешена"". Именно эти строки Декларации вызвали всеобщее возмущение и неприятие как в России, так и за рубежом. Более того, с этого мо­мента саму Декларацию стали издевательски называть "ваши ра­дости — наши радости". Многие современники описываемых со­бытий живо помнили осторожность Обращения соловецких епис­копов по отношению к проблеме Церковь — государство. Как можно быть полноправным гражданином государства, которое лишило христиан элементарных гражданских прав? Лояльность и верноподданность отстоят друг от друга так же далеко, как север от юга.

Сознательно декларируя отстраненность Церкви от участия в политике, соловецкие епископы требовали от правительства пол­ного невмешательства во внутреннюю жизнь Церкви: "Совершен­ное устранение Церкви от вмешательства в политическую жизнь в Республике с необходимостью влечет за собой и Ее уклонение от всякого надзора за политической благонадежностью Своих членов (на этом неоднократно настаивал Тучков — он полагал, что поли­тический сыск и доносительство духовенства должны стать нор­мой. С момента конкордата между Церковью и государством в 1943 году эта практика повсеместно, но не всегда успешно внедря­лась государством — СБ.). В этом лежит глубокая черта различия между Православной Церковью и обновленческим расколом, ор­ганы управления которого и его духовенство, как это видно из их собственных неоднократных заявлений в печати, взяли на себя пе­ред правительством обязательство следить за лояльностью своих единоверцев, ручаться в этом отношении за одних и отказывать в поруке другим. Православная Церковь считает сыск и политиче­ский донос совершенно несовместимым с достоинством пастыря. Государство располагает специальными органами наблюдения, а члены Церкви, Ее клир и миряне ничем не отличаются в глазах со­временного правительства от прочих граждан и потому подлежат политическому надзору в общем порядке. (Христиане в Советском государстве были поставлены вне закона наряду с "кулаками", "троцкистами", "бывшими" — все они считались "лишенцами", поскольку лишены были права голосовать. — СБ.) Из этих прин­ципов вытекает недопустимость церковного суда по обвинению в политических преступлениях".

Антирелигиозная комиссия постоянно настаивала на том, что­бы Русская Церковь и ее руководство резко осуждали, вплоть до предания церковному суду (который, несмотря на решение Поместного Собора, так и не был создан — СБ.) зарубежных еписко­пов, находившихся в ее юрисдикции. Этому требованию воспро­тивился еще патриарх Тихон, поскольку предание епископа суду требует тщательного разбора обстоятельств, опроса свидетелей, а это все было невозможно, поскольку СССР уже в те годы стано­вился закрытым обществом. Невозможно было покинуть страну, тем более нельзя было вызвать зарубежного епископа для суда в Москву. Это означало бы предание его в руки властей. Соловецкие епископы напоминали: "В качестве условий легализации церков­ных учреждений представителем ОГПУ неоднократно предъявля­лось Патриарху Тихону и его заместителям требование доказать свою лояльность по отношению к правительству путем церковно­го осуждения русских епископов, действующих за границей про­тив Советской власти. Исходя из изложенных выше принципов, мы не можем одобрить обращения церковного амвона и учрежде­ний в одностороннее орудие политической борьбы, тем более что политическая заинтересованность зарубежного епископата броса­ет тень на представителей Православной Церкви в пределах СССР, питает недоверие к их законопослушности и мешает установле­нию нормальных отношений между Церковью и государством. Тем не менее, мы были бы поставлены в большое затруднение, ес­ли бы от нас потребовали выразить свое неодобрение в каком-ни­будь церковном акте судебного характера, т.к. собрание канониче­ских правил, как было сказано, не предусматривает суда за поли­тические преступления". Соловецкие исповедники не оставили без внимания ни одного из тех требований, которые выдвигали большевики. Они ответили развернуто и с богословской точки зрения аргументированно, потребовав, в свою очередь, от власти, чтобы она не чинила препятствий в деле выборов патриарха и нор­мализации церковной жизни.

Обращение завершается вполне конкретными требованиями, которые большевики не рассчитывали услышать из уст бесправ­ных и униженных нечеловеческими условиями концлагеря заклю­ченных. Дух епископов оказался несломленным: "Всецело подчи­няясь этому закону (имеется в виду Конституция — СБ.), Церковь надеется, что и государство добросовестно исполнит по отноше­нию к Ней те обязательства по сохранению Ее свободы и незави­симости, которые в этом законе оно на себя приняло. Церковь на­деется, что не будет оставлена в этом бесправном и стесненном положении, в котором Она находится в настоящее время, что законы об обучении детей закону Божию и о лишении религиозных объ­единений прав юридического лица будут пересмотрены и измене­ны в благоприятном для Церкви направлении, что останки свя­тых, почитаемых Церковью, перестанут быть предметом кощун-ственнных действий и из музеев будут возвращены в храм. Цер­ковь надеется, что Ей будет разрешено организовать епархиальное управление, избрать Патриарха и членов Священного Синода, действующих при нем, созывать для этого, когда Она признает это нужным, епархиальные съезды и Всероссийский Православный Собор. Церковь надеется, что правительство воздержится от вся­кого гласного или негласного влияния на выборы членов этих съездов (Собора), не стеснит свободу обсуждения религиозных во­просов на этих собраниях и не потребует никаких предваритель­ных обязательств, заранее предрешающих их будущих постановле­ний. Церковь надеется также, что деятельность созданных таким образом церковных учреждений не будет поставлена в такое поло­жение, при котором назначение епископов на кафедры, определе­ния о составе Священного Синода, им принимаемые решения проходили бы под влиянием государственного чиновника, кото­рому, возможно, будет поручен политический надзор за ними".

Соловецкие епископы не были кабинетными мечтателями — они прекрасно понимали, с каким государством им приходится иметь дело. Уже при вступлении на соловецкую землю они слыша­ли грозное предупреждение начальников: "Там власть Совецкая, а здесь Соловецкая!" На них обрушивались побои, унижения, обыс­ки, бессудные расстрелы, голод, тяжелый физический труд, карце­ры, но не могли предположить, что в то самое время, когда они ожидали ответа правительства на свое Обращение, митрополит Сергий готовил свою Декларацию, совершенно иную по духу и букве: "...Ныне жребий быть временным Заместителем Первосвя-тителя нашей Церкви опять пал на меня, недостойного митропо­лита Сергия (Страгородского), а вместе со жребием пал на меня и долг продолжать дело Почившего (речь идет о патриархе Тихоне — СБ.) и всемерно стремиться к мирному устроению наших церков­ных дел. Усилия мои в этом направлении, разделяемые со мною и Православными архипастырями, как будто не остаются бесплод­ными: с учреждением при мне Временного Патриаршего Священ­ного Синода укрепляется надежда на приведение всего нашего церковного управления в должный строй и порядок, возрастет и уверенность в возможности мирной жизни и деятельности нашей в пределах закона. Теперь, когда мы почти у самой цели наших стремлений, выступления зарубежных врагов не прекращаются: убийства, поджоги, налеты, взрывы и им подобные явления под­польной борьбы у нас всех на глазах. (Можно подумать, что Рус­ская Православная Церковь имела ко всему этому какое-то отно­шение. Это было начало раздувания Сталиным истерии всерос­сийского масштаба и поиска врагов. — С.Б.) Все это нарушает мир­ное течение жизни, создавая атмосферу взаимного недоверия и всяческих подозрений. Тем нужнее для нашей Церкви и тем обяза­тельнее для всех нас, кому дороги Ее интересы, кто желает вывес­ти Ее на путь легального и мирного существования, тем обязатель­нее для нас теперь показать, что мы, церковные деятели, не с вра­гами нашего Советского государства и не с безумными орудиями их интриг, а с нашим народом и с нашим правительством".

Высшей ценностью для митрополита Сергия на тот момент оказалось создание Временного Патриаршего Священного Сино­да — единого церковного центра, который, по мнению его главы, способен осуществить нормальную жизнедеятельность Церкви: "Ходатайство наше о разрешении Синоду начать деятельность по управлению Православной Всероссийской Церковью увенчалось успехом. Теперь наша Православная Церковь в Союзе имеет не только каноническое, но и по гражданским законам вполне ле­гальное центральное управление, а мы надеемся, что легализация постепенно распространится и на низшее наше церковное управ­ление: епархиальное, уездное и т.д. Едва ли нужно объяснять зна­чение и все последствия перемены, совершающейся таким обра­зом в положении нашей Православной Церкви, Ее духовенства, всех церковных деятелей и учреждений... Вознесем же наши бла­годарственные молитвы ко Господу, тако благоволившему о святой нашей Церкви. Выразим всенародно нашу благодарность и Совет­скому Правительству за такое внимание к духовным нуждам Пра­вославного населения, а вместе с тем заверим Правительство, что мы не употребим во зло оказанного нам доверия". Этот пассаж Декларации — продолжение полемики с обращением соловецких епископов. Они подчеркивали, что создание и признание государ­ством единого церковного центра желательно, но не обязательно: "...Если предложения Церкви будут признаны приемлемыми, Она возрадуется о правде тех, от кого это будет зависеть. Если ходатайство будет отклонено, Она готова на материальные лишения, ко­торым подвергается, встретит это спокойно, памятуя, что не в це­лостности внешней организации заключается Ее сила, а в едине­нии веры и любви преданных Ей чад, наипаче же возлагает Свое упование на непреоборимую мощь Ее Божественного Основателя и на Его обетование о неодолимости его создания". Соловецкие епископы отдавали отчет в опасности создания церковного центра на условиях полного его подчинения большевистскому обер-про­курору. Поэтому они не настаивали на создании и легализации Священного Синода, ставя прежде всего перед Церковью макси­мальную задачу: созыв Собора и выборы патриарха. Существова­ние Синода и его легализация были для них лишь одним из воз­можных путей существования Церкви в условиях гонений.

Сегодня кажется странным, что митрополит Сергий включил в состав Синода двух архиереев - митрополита Арсения (Стадниц­кого) и архиепископа Севастиана (Вести) - без их согласия. Мит­рополит Арсений в 1927 году находился в ссылке в Ташкенте, про­должая числиться Новгородским, но реально никакой кафедры не занимал и позиции митрополита Сергия по отношению к властям не разделял. Поскольку митрополит Арсений был одним из канди­датов на патриарший престол в 1917 году, ученым монахом и до­статочно гибким церковным политиком, Тучков решил подслас­тить пилюлю — он настоял на том, чтобы митрополит Арсений был введен в состав Синода. Указание на то, что он вошел в состав Си­нода, должно было убедить верующих, что столь авторитетный че­ловек, как митрополит Арсений, поддерживает политику митро­полита Сергия.

В своих воспоминаниях Н.Ю. Фиолетова свидетельствует, что в 1927 году митрополит Арсений находился в оппозиции к митропо­литу Сергию. Примирение якобы произошло уже после 1930 года. Тучков вел переговоры и с митрополитом Арсением, и с архиепис­копом Севастианом, подпись которого есть под другими докумен­тами Синода, созданного митрополитом Сергием. Однако вряд ли архиепископ Севастиан (Вести) всецело разделял взгляды митрополита Сергия - он был арестован уже в 1929 году. Состав Синода на протяжении года, протекшего со дня опубликования Деклара­ции, претерпел существенные изменения. Подписи под Деклара­цией митрополита Арсения (Стадницкого) нет. Долгими и порою безуспешными переговорами с представителями АРК объясняется то обстоятельство, почему столь длительный период прошел с мо­мента направления Декларации правительству до ее публикации в печати. Подавляющее большинство епископата не верило в то, что большевистское государство может быть честным партнером. За 10 лет своего существования Советское правительство успело до­казать обратное - Конституция и законы оставались пустым зву­ком, в стране царил произвол ГПУ, и часть епископата догадыва­лась, что большевики готовят новые репрессии не только против Церкви, но и против своего народа.

Едва ли не первыми откликнулись на Декларацию митрополи­та Сергия соловецкие епископы. Их отклик датирован 27 сентября 1927 года. Одобряя факт обращения митрополита Сергия к Совет­скому правительству и его стремление нормализовать отношения между Церковью и государством, соловецкий епископат (осенью 1927 года в Соловецком концлагере находилось 17 епископов, не­мало духовенства и мирян) во второй половине отклика высказы­вает резкое несогласие с позицией митрополита Сергия: "...Но мы не можем принять и одобрить послания в его целом, по следую­щим соображениям:

а) В абзаце 7 мысль о подчинении Церкви гражданским уста­новлениям выражена в такой категоричной и безоговорочной форме, которая легко может быть понята в смысле полного спле­тения Церкви и государства...

б) Послание приносит правительству "всенародную благодар­ность за внимание к духовным нуждам православного населения". Такого рода выражение благодарности в устах Главы Русской Цер­кви не может быть искренним и потому не отвечает достоинству Церкви...

в) Послание Патриархии без всяких оговорок принимает официальную версию и всю вину в прискорбных столкновениях меж­ду Церковью и государством возлагает на Церковь...

г) Послание угрожает исключением из клира Московской Пат­риархии священнослужителям, ушедшим с эмигрантами, за их по­литическую деятельность, т.е. налагает церковное наказание за по­литические выступления, что противоречит постановлению Все­российского Собора 1917-1918 гг. от 3 (16) августа 1918 г., разъяснившему всю каноническую недопустимость подобных кар и реабилитировавшему всех лиц, лишенных сана за политические преступления в прошедшем (Арсений Мациевич, священник Григо­рий Петров).

4. Наконец, мы находим послание Патриаршего Синода непол­ным, недоговоренным, а потому недостаточным..."

Находившийся в это время в Соловецком концлагере епископ Прилукский Василий (Зеленцов), выступивший с безоговорочной поддержкой митрополита Сергия в 1926 году, когда он вынужден был бороться с "григорианском" расколом, счел необходимым вы­сказать особое мнение относительно Декларации: "...К сожале­нию, эта попытка митрополита Сергия и его Св. Синода не только не дала нам еще Христова мира с большевиками, но пока не дает и надежды на такой мир, и то не по одному лишь упорству больше­виков во вражде к Православной Церкви, но и потому, что попыт­ка митрополита Сергия и его Синода начата ими и движется впе­ред не по каноническим рельсам, следовательно, не по пути цер­ковной правды. Есть еще и другие недочеты в ней с церковной точки зрения, о которых скажем в другой раз, если Бог даст воз­можность сказать. Требуется немедленно ввести эту попытку мит­рополита Сергия и его Св. Синода в каноническое русло церков­ной правды и прежде всего заявить большевикам, что только Все­российский Поместный Собор православных епископов (одних или с расширенным участием клириков и мирян в форму общецерковного Всероссийского Собора) вправе говорить о политике и совершать какую-либо политическую деятельность от имени на­шей Церкви..." Среди откликов современников на Декларацию митрополита Сергия помещены на первое место мнения и суждения соловецких епископов. Именно их еще в начале 20-х годов патриарх Тихон признал первенствующими как мучеников и ис­поведников, как в первохристианские времена.

Высказали свое мнение и епископы, остававшиеся на свободе. В октябре 1927 года высказались украинские епископы, еще в 1926 году поддержавшие митрополита Сергия в его борьбе с "григори­анским" расколом: "...Раз Местоблюститель жив, то, естественно, его Заместитель не может без согласия с ним предпринимать ника­ких существенных решений, а должен только охранять и поддер­живать церковный порядок от всяких опасных опытов и уклоне­ний от твердо намеченного пути. Митрополит Сергий, "сторож" Русской Церкви, не имеет права без санкции митрополита Петра и сонма русских иерархов... декларировать и предпринимать ответственнейшие решения, которые должны определить жизнь церков­ного организма в каждой клеточке его. Наличие при митрополите Сер­гии так называемого "Временного Синода" не изменяет положения: "Синод" митрополита Сергия орга­низован совершенно не так, как предполагает Постановление Мос­ковского Собора 1918 г., он не избран соборне, не уполномочен епископатом, потому он не может и считаться представительством епис­копата при митрополите Сергии. Он поставлен самим митрополитом Сергием и потому является, соб­ственно говоря, как бы его личной канцелярией, частным совещанием при нем. Все это говорит за то, что, поскольку Заместитель Место­блюстителя декларирует от лица всей Церкви и предпринимает от­ветственнейшие решения без согласия Местоблюстителя и сонма епископов, он явно выходит за пределы своих полномочий..." В этом отклике, известном как "Киевское воззвание", точно определены не только границы полномочий митрополита Сергия ("сторож" Русской Церкви), но и существенные ошибки, допущенные им. Первая Декларация не была согласована с митрополитом Пет­ром, местоблюстителем патриаршего престола. Именно поэтому митрополит Кирилл (Смирнов) считал, что митрополит Сергий узурпировал церковную власть, и называл его "узурпатором". На самом деле митрополит Сергий вместе с АРК назначил членов Си­нода, который сразу же стал распадаться. Уже в следующем году пришлось вводить в его состав новых членов. Непонятно, чьи интересы призван был защищать назначенный таким образом Синод.

Декларация митрополита Сергия не внесла умиротворения в Русскую Церковь, напротив, усилила соблазны и разделения. 90% православных приходов вернули Декларацию митрополиту Сер­гию. Первой жертвой Тучкова стал митрополит Иосиф (Петро­вых), назначенный митрополитом Сергием на Ленинградскую кафедру, но не успевший доехать до Ленинграда. По указанию Тучко­ва митрополит Сергий был вынужден перевести митрополита Иосифа на Одесскую кафедру. Он отказался подчиниться этому указу. В конце 1927 года возник очередной раскол, позже получив­ший название "иосифлянского". 21 октября 1927 года митрополит Сергий издал указ за № 549, в котором предписывает епископам и духовенству поминать на литургии властей и не поминать епархи­альных архиереев, находящихся в тюрьмах и ссылках. Это были первые зримые плоды сотрудничества с АРК. 12 декабря 1927 года представители духовенства и мирян Ленинграда во главе с викар­ным епископом Димитрием (Любимовым) пришли на прием к митрополиту Сергию. Сохранилась запись длительной (два с по­ловиной часа) беседы, во время которой митрополит Сергий читал письма епископата, духовенства и мирян, отвечая на вопросы де­легатов:

Митр. Сергий: "А молитва за ссыльных и в тюрьмах находя­щихся исключена потому, что из этого делали политическую де­монстрацию".

Мы: "А когда, Владыко, будет отменена 9-я заповедь блажен­ства, ведь ее тоже можно рассматривать как демонстрацию?"

Митр. Сергий: "Она не будет отменена, это часть литургии!"

Мы: "Так и молитва за ссыльных тоже часть литургии! Мы при­шли не спорить к Вам, а заявить от многих, пославших нас, что мы не можем, наша религиозная совесть не позволяет нам принять тот курс, который Вы проводите. Остановитесь, ради Христа, остано­витесь!"

Митр. Сергий: "Эта ваша позиция называется исповедничест-вом. У вас ореол..."

Мы: "А кем должен быть христианин?"

Митр. Сергий: "Есть исповедники, мученики, а есть диплома­ты, кормчий, но всякая жертва принимается! Вспомните Киприа-на Карфагенского".

Мы: "Вы спасаете Церковь?"

Митр. Сергий: "Да, я спасаю Церковь!"

Мы: "Церковь не нуждается в спасении, а Вы сами через Нее спасаетесь".

Митр. Сергий "Ну, да, конечно, с религиозной точки зрения бессмысленно сказать: "Я спасаю Церковь", но я говорю о внеш­нем положении Церкви".

В православном богословии до сих пор популярна теория сим­фонии — мирного и равноправного сосуществования Церкви и го­сударства. На протяжении веков эта теория неоднократно вспоми­налась в самые различные периоды русской истории. Фальшивая и антихристианская по своей сути — достаточно вспомнить слова Христа о предназначении Церкви, — она оказалась весьма живу­чей. В письме к духовному чаду архиепископ Иларион (Троицкий) 4 ноября 1927 года сообщал: "...Церковные события последних не­дель не являются ли подтверждением этих предчувствий? То жут­кое, что предощущалось душой 2—3 года тому назад, не придвину­лось ли к нам вплотную с вторичным вступлением митрополита Сергия в управление Русской Православною Церковью?

Вызвавшее многообразные и вполне заслуженные отрицатель­ные критики послание митрополита Сергия и его Синода не бро­сило ли возглавляемую им церковную организацию в омерзитель­ные, прелюбодейные объятия атеистической, богохульной и хрис-тоборной (антиХристовой) власти (разнообразные эпитеты, при­лагаемые мною к советской власти, я употребляю не в ругатель­ном, а в существенном, строго определенном смысле — а.И.) и не внесло ли страшное нечестие в недра нашей Церкви? ...В результа­те этой симфонии богоборной власти и православной законной иерархии получаются уже некие "благие" плоды: епископы (правда, далеко не высшего качества и не очень "виновные") возвращаются из ссылок (правда, не далеких) и по­ставляются на епархии (правда, не на те, с которых были изгнаны), при исполняющем обязанности Патри­аршего Местоблюстителя митропо­лите Сергии имеется Синод (правда, похожий скорее на обер-прокурорскую канцелярию) из законных иерархов (правда, большей частью "подмоченных", т.е. весьма в церков­ном отношении скомпрометирован­ных своей давнишней и прочной ориентацией на безбожное ГПУ, да и не этим одним), имя митрополита Сергия произносится всеми как имя действительного кормчего Русской Церкви, но, увы! имя это является фальшивой монетой, так как фактически распорядителем судеб Русской Церкви и Ее епископов, как гонимых, так и протежируемых, т.е. милуемых и поставляемых на кафедры (последнее особо печально!) является нынешний обер-прокурор "Православной Русской Церкви" Евге­ний Александрович Тучков. (Всего этого не осмелится отрицать митрополит Сергий, явившийся несчастным инициатором, вер­нее, орудием чудовищного замысла осоюзить Христа с Велиаром — а.И.)".

Это письмо написано из Соловецкого концлагеря и проникну­то глубокой горечью. Архиепископ Иларион пророчески предви­дел плоды соглашательства церковного руководства с богоборче­ским государством. Далее в письме он прибегает к апокалиптическим образам, прилагая их к переживаемому времени. Конец 1927 года был полон возмущенными посланиями самых различных представителей верующих — епископата, духовенства, бывших профессоров духовных академий, мирян к митрополиту Сергию. Тональность и содержание их были схожи — они содержали прось­бы, а иногда и требования разорвать противоестественный союз с государством. Однако митрополит Сергий твердо придерживался тех обязательств, которые были взяты им во время заключения.

1927 год завершился еще одним посланием митрополита Сер­гия, которое вместе с ним подписали члены Синода, правда, в из­мененном составе. Декларацию часто отсылали обратно в Москву, расколы множились, поэтому митрополит Сергий попытался еще раз обосновать избранный им путь: "...В административном отде­лении от нас хотят быть лишь те, кто не может отрешиться от пред­ставления о христианстве как силе внешней и торжество христи­анства в мире склонен видеть лишь в господстве христианских на­родов над нехристианскими. Начало упорядочения церковных дел очевидно. Однако церковная разруха все же велика, и нужны, мо­жет быть, несколько лет совокупных усилий всех нас: и Синода, и Архипастырей, и клира, и мирян, чтобы разрушенное восстано­вить, собрать рассеянное, обманутых убедить, заблудших вразу­мить, и все это, если Господь примет наши покаянные молитвы и увенчает успехом наши старания. К таким молитвам и к такой со­вместной и единодушной деятельности мы призывали вас, воз­любленные отцы, братие и сестры, нашим первым посланием, призываем и теперь. Но чтобы совместная наша деятельность име­ла успех, необходимо между нами взаимное доверие, а его-то именно и стараются всячески подорвать некоторые, кто злонаме­ренно, кто по недомыслию, не желая понять, что они работают на разрушение Церкви".

Митрополит Сергий уговаривал своих оппонентов и паству об­ратить внимание на апостольское преемство единомышленных с ним архиреев, на православие своего Синода, на то, что никаких нововведений он не предпринимает: "...уже в первом послании (имеется в виду Декларация — СБ.) мы ясно и определенно выраз­или нашу волю "быть православными", и от этого своего решения мы ни на йоту не отступили и, Богу поспешествуюшу, не отступим и впредь... Забота о спасении души естественно порождает во всех нас боязнь, как бы не утратить союза со Христом, как бы не ока­заться вне спасительного ковчега Св. Его Церкви. Эта боязнь вну­шает нам особую осторожность при встрече со всяким новым цер­ковным явлением, осторожность, нужно сказать, вполне оправды­ваемую всем тем, что происходит у нас на глазах в церковной жиз­ни в последнее время. Но благоразумная осторожность христиани­на — совсем не враждебная подозрительность фанатика или фари­сея, который уже заранее готов всех, кроме себя, считать предате­лями... Христианину свойственно бо­яться, как бы не утратить союза со Христом, но боязнь эта не переходит у него в слепую панику, в растерянную напуганность, готовую бежать за вся­ким, кто только имеет смелость сказать, что только он один православен и что только у него Христос. Ведь во все вре­мена находились люди, увлекающиеся легкой возможностью вести за собой напуганное стадо..." Под этим посла­нием уже нет подписи митрополита Ар­сения (Стадницкого), а вместо нее — подпись митрополита Михаила (Ерма­кова), экзарха Украины. В нем не ощу­щается руки Тучкова — нет советских штампов, но присутствует страх одино­чества. В раскол после опубликования Декларации уходили лучшие епископы, священники и миряне. Не менее тяжелая проблема встала перед зарубежными приходами, которые сохраняли верность Москве.

Митрополит Евлогий (Георгиевский), управлявший зарубежными приходами, вспоминал: "Вскоре после закрытия Епархиаль­ного Съезда я отправился на Вселенскую Конференцию в Лозан­ну. Там я и получил указ № 93 от 14 июля (1927 г.) зам. местоблюс­тителя патриаршего престола митрополита Сергия, и опять вско­лыхнулись и забушевали в моей пастве успокоившиеся было поли­тические страсти. Новое тяжкое испытание... Указ обвинял эмиг­рантское духовенство за открытые выступления против Советской власти и предлагал мне, как управляющему русскими церквами в Западной Европе, и через меня всем заграничным архипастырям и священнослужителям дать письменное обязательство (за соб­ственноручной подписью) "лояльности" по отношению к совет­скому правительству и предписывал немедленно, не дожидаясь этих подписей, доложить заместителю патриаршего местоблюсти­теля, согласен ли я исполнить это обязательство.

Связь с Матерью Русской Церковью была мне очень дорога. Непримиримой позиции "карловчан", которые после грозного Патриаршего указа (от 22.1У—5.У 1922 г. № 349) скрепя сердце при­знавали Московскую Патриархию, я не разделял. Мне хотелось, не подчиняясь Советской власти и оставаясь самостоятельным, найти какую-нибудь линию поведения, дабы с Москвой не рвать. С целью выяснения настроений в своей пастве я устроил совеща­ние, в котором приняли участие о. Сергий Булгаков, А.В. Карташев, кн. Г.Н. Трубецкой, М.Н. Гире, И.П. Демидов и др. Мнения резко разделились. М.Н. Гирс высказался весьма резко против со­глашения с м(итрополитом) Сергием, о(тец) Булгаков, Карташев, Демидов... стояли за соглашение. Эти два противоположных мне­ния отражали настроение моей паствы. Объединенная вокруг ме­ня и мне преданная, она была Указом митрополита Сергия озада­чена, встревожена и смущена... Я решил исполнить требование митрополита Сергия не безусловно, а при условии, что термин "лояльность" означает для нас аполитичность эмигрантской Цер­кви, т.е. мы обязуемся не делать амвона ареной политики, даже ес­ли это обязательство облегчит трудное положение родной нашей Матери-Церкви, быть же "лояльными" по отношению к советской власти мы не можем: мы не граждане СССР, и таковыми нас СССР и не признает, а потому политическое требование с канонической точки зрения для нас необязательно".

На первом этапе объяснение митрополита Евлогия устроило митрополита Сергия, хотя отношения между ними оставались весьма напряженными. Уже 3 сентября 1927 года в парижском ежемесячнике "Россия" откликнулся на Декларацию известный русский богослов, проживавший в Софии, Н.Н. Глубоковский: "...Между Церковью и государством, даже советским, должны быть какие-то отношения. Не может быть Церковь только гони­мой мученицей. Неверно, что такого положения не бывало рань­ше: вспомните Византийскую Церковь после взятия Константи­нополя, там поминали султана. То, что произошло, есть плод вза­имных уступок Советской власти и Церкви. Во всяком случае оно означает ликвидацию всяких церковных новообразований (Глубоковский наивно полагал, что после опубликования Декларации государство не только перестанет поддерживать обновленцев и прочих раскольников, но и будет способствовать их ликвидации — СБ.). Это неполный мир, но, может быть, путь к миру внутри Цер­кви, пребывающей под советской властью, а также и за рубежом..." Не сомневаясь в подлинности Декларации, Глубоковский считает, что одной из причин появления Декларации является желание митрополита Сергия "...освободить себя от тех бедствий, которые причиняет ему наша политическая "невоздержанность". Он хочет снять с себя ответственность за нас. Заметьте, что в послании нет никаких указаний на возможность прещений, лишения сана или каких-либо других репрессий. Послание преследует, думается мне, благие цели как для Церкви в России, так и для нас, и я не вижу ос­нований смотреть на него пессимистически. Конечно, требуемую подписку (речь идет о требовании митрополита Сергия дать под­писку о лояльности зарубежного епископата и духовенства по от­ношению к Советской власти — СБ.) давать невозможно. Как можно обязаться не делать того, что "может быть принято" кем-то за нелояльность по отношению к Советской власти, а ведь именно так говорится в послании?"

Осенью 1927 года в парижской газете "Последние новости" по­явилась статья НА. Бердяева "Вопль Русской церкви". Бердяев всегда стоял особняком, не примыкая ни к каким течениям и пар­тиям. Он был выслан из Советской России в 1922 году, а до этого пережил обыски, допросы, гонения. Он обозначил то различие, которое существовало тогда и существует поныне между людьми, испытавшими тяжесть большевистских гонений, и теми, кто не знал их: "...Многими в эмиграции послание митрополита Сергия и предъявленное им требование митрополиту Евлогию было вос­принято как окрик, как приказание, как насилие над совестью. И вот, прежде всего хочется сказать, что внутренний смысл этого по­слания совсем иной. Понять это до конца могут лишь люди, кото­рые пожили годы в Советской России и потому способны воспри­нимать события, там происходящие, изнутри, а не извне. В дей­ствительности послание митрополита Сергия есть вопль сердца Православной Церкви в России, обращенный к Православной Церкви за рубежом: сделайте, наконец, что-нибудь для нас, для Матери-Церкви, подумайте о нас, облегчите нашу муку, принеси­те для Русской Церкви хоть какую-нибудь жертву, до сих пор без­ответственные слова ваших иерархов (Карловацкий Собор и Си­нод) вели нас в тюрьму, под расстрел, на мученичество, подверга­ли Православную Церковь в России опасности быть совершенно раздавленной и уничтоженной, да не будет этого больше. Карловацкий Собор был виновником ареста Патриарха и гонений про­тив Церкви. Я был в это время в Москве и знаю, как это восприни­малось православными кругами России". Полемика "парижан" с "карловчанами" достигла в этот период наивысшей точки. Но вряд ли арест патриарха Тихона был вызван только выступлениями карловчан. Протоколы Антирелигиозной комиссии говорят об обрат­ном. Хотя, конечно, большевики воспользовались выступлениями монархически настроенных епископов, группировавшихся вокруг митрополита Антония (Храповицкого), для арестов и обвинений Русской Церкви в контрреволюции.

Бердяев пытался рассмотреть Декларацию митрополита Сергия в ином свете: "Православная Церковь в России жертвенная совсем в ином смысле и претерпевает нравственное мученичество, неве­домое и часто непонятное для церковных кругов эмиграции. Пра­вославная Церковь в России в лице своих водительствующих иерархов должна совершать жертву своей видимой красотой и чистотой, она нисходит в мир, находящийся в состоянии смертно­го греха. Жертва эта совершается во имя спасения Православной Церкви и церковного народа в России, во имя охранения ее в эти страшные годы испытаний... Патриарх Тихон, митрополит Сергий не отдельные, частные лица, которые могут думать только о себе.

Перед ними всегда стоит не их личная судьба, а судьба Церкви и церковного народа как целого. Они могут и должны забывать о се­бе, о своей чистоте и красоте и говорить лишь то, что спасительно для Церкви. Это есть огромная личная жертва. Ее принес патриарх Тихон, ее приносит митрополит Сергий. Некогда эту жертву при­нес св. Александр Невский, когда ездил в Ханскую Орду... Право­славная Церковь не только переживает очищающее Ее мученичество, Она переживает один из величайших моментов Своей исто­рической судьбы. В кровавых муках освобождается Она от власти царства кесаря. Мы живем в эпоху углубления церковного созна­ния, очищения Церкви от искажавших Ее исторических наслое­ний. Разрыв обязательной связи Православной Церкви с самодер­жавной монархией, которая длинному ряду поколений представ­лялась абсолютной и почти догматической по своему значению, есть великое благо. Церковь возвышается над царством кесаря. Отсюда бесконечная сложность исторической судьбы Церкви, Ее видимая замаранность. История Церкви полна соглашениями и конкордатами, которые не менее тягостны, чем лояльность в отно­шении советской власти. Церковь всегда будет стремиться христи­анизировать всякую природно-историческую среду, всякое обще­ство, всякое государство, всякую культуру, но Она не может при­знать вполне и окончательно Своей, христианской, никакую природно-историческую среду, никакое государство".

Полемизируя с "карловчанами", которые уже в те годы горди­лись своей "незапятнанностью" (отсюда режущий слух термин Бердяева о "замаранности" Русской Церкви) и чистотой риз, фи­лософ уходит от рассмотрения сути Декларации. Он переводит вопрос в иную плоскость, пытаясь рассмотреть его чисто бого­словски, но все же, как и Глубоковский, вспоминавший, как в Константинополе после взятия его турками поминали за богослу­жением султана, искал исторических аналогий, вспоминая свято­го Александра Невского. Но и Глубоковский, и Бердяев не отдава­ли отчета в том, что столкнулись с совершенно иной, ни с чем в истории не сопоставимой, совершенно новой реальностью, кото­рую необходимо осмысливать в ее данности, не прибегая к исто­рическим аналогиям. Глубоко и верно понял суть Декларации А.В. Карташев, выступив 3 сентября 1927 года в той же парижской "России": "Митрополит Сергий, еще год тому назад блестяще до­казывавший в записке Советскому правительству невозможность для Православной Церкви оказывать ему активные услуги и, оче­видно, со всеми чтителями покойного патриарха видевший в том его завет, сейчас резко изменил этому принципу и перешел к ста­рому началу - услужению Церкви государству, только в парадо­ксальной обстановке власти активно антихристианской. Как ни радостно будет массе заблудившихся обновленцев примкнуть к митрополиту Сергию, но всех православных, чтущих заветы пат­риарха Тихона, гонимых и мучимых советской властью, он не со­берет. Как видно из энергичной записки епископов, томящихся в Соловках, они твердо стоят на отделении Православной Церкви от Советского государства. И надо думать, что не все епископы склонны будут легко изменить тому, что исповедовали еще вчера, "переломить себя" по призыву митрополита Сергия. А доверие больших православных масс к ним за эту верность Святейшему патриарху Тихону им также обеспечено".

Но особую остроту церковная ситуация приобрела в 1930 году, когда митрополит Сергий выступил перед иностранными журна­листами с интервью. Он утверждал, что в СССР нет гонений на Церковь. Митрополит Евлогий вспоминал: "Связь с Московской Патриархией сохранялась, но непрочная, слабая, вот-вот готовая порваться. Каждое мое неосторожное слово подвергалось в Моск­ве критике и осуждению. В течение трех лет между митрополитом Сергием и мною поддерживалась тягостная, безрезультативная полемика. Митрополит укорял меня за нарушение данного ему слова о невмешательстве в политику, а я обвинения опровергал, разъясняя, почему то или иное мое выступление нельзя назвать "политическим" — надо назвать молитвенно-церковным и религи­озно-нравственным пастырским воздействием на паству, от кото­рого ни я, ни мое духовенство никогда не отказывались и отказать­ся не можем. Свою позицию я разъяснял и моей пастве. Так, на об­щем собрании приходов моей юрисдикции (в Лондоне) 21 марта 1930 года я дал всестороннее разъяснение моей линии поведения и заверил, что "сам не пойду и мою паству не поведу по путям, име­ющим хоть какое-либо соприкосновение с Советской властью"30. Летом 1930 года архиепископ Кентерберийский пригласил митро­полита Евлогия принять участие в однодневном молении за страждущую Русскую Церковь. Когда же он поехал в Лондон, мит­рополит Сергий потребовал отчета: "...на каком основании вы по­зволили себе разъезжать по Англии, призывая к протесту против СССР?" Попытка митрополита Евлогия объяснить, что эта мо­литва не носила характера политического выступления, привела лишь к тому, что митрополит Сергий издал указ от 11 июля 1930 го­да об увольнении митрополита Евлогия от управления Русской Церковью в Западной Европе. Переписка между двумя митропо­литами длилась еще несколько месяцев. Она завершилась тем, что митрополит Евлогий вынужден был обратиться к Константинопольскому патриарху и русские приходы перешли в его юрисди­кцию. Парадоксально, но в августе 1926 года, незадолго до ареста, митрополит Сергий писал епископам Феофану и Серафиму о не­обходимости именно таким образом обустраивать жизнь зарубеж­ных приходов.

В полемику в зарубежной прессе довольно длительное время не вступал Георгий Федотов. В конце августа 1927 года он лишь огра­ничился личным письмом к митрополиту Евлогию, в котором со­общал о приезде из России в Париж профессора Бенешевича: "Может быть, он осведомлен о настроениях в Русской Церкви бо­лее, чем кто-либо здесь, и мог бы сказать, соответствует ли точка зрения митрополита Сергия церковному общественному мнению. Этим летом как раз из Москвы дошел сюда предостерегающий го­лос против митрополита Сергия... Для меня неясно: как относятся к шагу митрополита Сергия митрополит Петр и другие исповедни­ки в заточении?"32 Федотов счел возможным выступить лишь пос­ле того, как в начале 1930 года появилось интервью митрополита Сергия иностранным журналистам. В первую очередь он поставил проблему понимания эмигрантами того, что происходит в России: "Спорным и трудным для понимания является, собственно, не по­ложение Русской Церкви перед лицом государства, пред лицом врагов, но путь церковного водительства, политика ее верховных иерархов. Правда, сама эта политика может уясниться лишь для того, кто отчетливо представляет себе всю сложность русской жиз­ни. Здесь, в эмиграции, это не легко, это требует внимательного изучения материалов, постоянного пересмотра предвзятых взгля­дов. Трудно представить себе конкретно ту обстановку полулегаль­ности, в которой живет Церковь. Храмы открыты, но храмы взры­ваются динамитом. Епископы и священники в торжественных об­лачениях совершают свое служение у алтаря, и они же тысячами ссылаются в Соловки и Сибирь за это дозволенное законом, от­крыто совершаемое служение. Конституция и декреты объявляют свободу совести, но открытое исповедание себя христианином для большинства означает потерю работы, голод, гражданскую смерть"33. Федотов оказался единственным из российских церков­ных историков, который ясно отдавал себе отчет в том, что насту­пила совершенно иная эпоха, которую нельзя, неправомерно сравнивать ни с какой другой: "История говорит нам о том, что в те героические времена (имеются в виду гонения первых трех ве­ков — СБ.) пламенной веры отступничество в эпоху гонений бы­вало массовым явлением. Держалось стойко лишь меньшинство, бежавшее, укрывавшееся или в тиши ожидавшее своего часа. И среди этого меньшинства мученичество было единичным, исклю­чительным явлением. Это объясняет общее благоговейное почитание мучеников, с самого момента их славной кончины, а часто даже и при жизни. С прекращением гонения начинается возврат в Церковь падших и слабых, которые принимаются через публичное покаяние. Русская Церковь дала Христу тысячи мучеников, осо­бенно в первые годы революции. Гонения воспламенили веру и ревность избранного меньшинства. Давно Русская Церковь не знала такого цветения святости, как в наши дни. Мы все с лю­бовью и надеждой взираем на чистую кровь новых мучеников, это "семя Церкви", по слову древнего отца".

Но Федотов говорит о существенном отличии нового времени от первохристианских времен: "И однако, при сравнении нашей эпохи с древнехристианской, не может не поражать один факт: крайняя и всеобщая терпимость по отношению к отступничеству. Если бы к современной России применить древнюю строгость, мало кто мог бы считать себя членом Церкви. В России не требу­ют воскурения фимиама, но требуют на каждом шагу отречения от Бога. От учителя — атеистической пропаганды в школе, от артиста и художника — участия в безбожных спектаклях, изданиях, плака­тах и проч., от всех советских служащих и рабочих — участия в про­цессиях под знаменами с кощунственными и антихристианскими лозунгами. Наконец, почти каждый рабочий и служащий должен быть членом профессионального союза, и на его профсоюзной книжке написано, что он входит в состав III Интернационала, принципиально атеистическая доктрина которого всем известна. С точки зрения Древней Церкви почти все православные гражда­не СССР libellatici, а многие и traditores (почти все священнослу­жители), выдавшие врагам церковные святыни. Удивительно не то, что масса людей под угрозой голодной смерти совершает кощунственные акты, но то, что совершают их верующие, церковные люди, которые и не помышляют хотя бы временно выйти изсостава церковного общества или искупить свое публичное отступничество публичным покаянием. И если мы склонны извинить несчастных невольных демонстрантов, то уже с ужасом думаем о профессорах и педагогах, которые ходят в церковь и читаютматериалистические и атеистические лекции, или о набожных актерах, которые на подмостках глумятся над Христом. Это вещи, которые не могут быть ничем и никогда оправданы, извинены, а только прощены, при условии раскаяния. Самая возможность их свидетельствует о глубокой деморализации, которая господствует  в России, верующей и неверующей, а с другой стороны - об утра­те символического сознания. Символ - знак, внешнее выражение веры, исповедание ее перестает казаться вещами важными. Лишь бы иметь Бога в душе. Но это презрение к символу таит большие догматические опасности и вместе с тем угрозу для единства и кре­пости церковного тела".

Анализируя последние послания патриарха Тихона, Федотов отмечает важную особенность: "И, однако, при всем благоговении к личности почившего патриарха и признании его правды, можно указать одну слабую сторону его дела, в которой лежат зародыши грядущих тяжелых падений. Та форма, в которую патриарх облек свои исторические акты 1923 и 1925 года, мучительно не соответ­ствовала их подлинному церковному значению. Изложенные со­ветским стилем, быть может, продиктованные в советских канце­ляриях (поражаешься глубине прозрения и точности формулиро­вок! - С.Б.) акты эти с внешней стороны были унизительны для Церкви. Патриарх не допускал в них никакой лжи, но между его мыслью и словом было, несомненно, большое качественное несо­ответствие. Церковное общество, которое сначала не хотело при­знавать подлинности этих актов, скоро привыкло к ним, закрыва­ло глаза на их форму, прощало ее из глубокого уважения к патриарху. Трудно судить теперь, насколько эта форма была неизбежна: удовлетворились бы враги заявлениями, облеченными в более до­стойные, церковно оправданные слова? Возможен вопрос: не ска­зался ли здесь общий в России нашего времени недостаток чувства слова, символа, формы, о котором мы говорили выше? Слишком легко относятся к сказанному слову, еще легче к напечатанному, к советскому, газетному, которому привыкли не верить. Патриарх, несомненно, знал, что впечатление от напечатанных его слов бу­дет невелико, и эта малость общественного впечатления облегчала ему его тяжелый компромисс. Эта форма, или, вернее, это отсут­ствие формы, было жертвой, было унижением и, если говорить церковно, — точно было грехом: малым грехом, который патриарх принял на свою святую совесть для спасения своего народа. Грех этот прощен ему на земле - верим, прощен и на небесах. Но свой­ство каждого ничтожного греха — оставлять за собой след: быть ис­точником новых искушений, новых соблазнов".

Когда Федотов осторожно утверждает, что в последних посла­ниях патриарха не было "никакой лжи", это не так. "Злонамерен­ные люди", якобы толкавшие его на противостояние властям во время Гражданской войны, о которых патриарх упоминает в посла­ниях 1923 года, вряд ли на самом деле были злонамеренными. Можно ли отнести к таким злонамеренным людям ближайшее окружение патриарха - архиепископа Илариона (Троицкого), дру­гих епископов и духовенство? Тональность посланий 1923 года рез­ко отличается от Посланий последнего года жизни, когда патриарх Тихон вполне осознавал значимость сказанного и печатного слова. Но Федотов точно отмечал свойство лжи: малая ложь влечет за со­бой большую. Стремясь обосновать основные положения своей Декларации, митрополит Сергий ссылался на эти вынужденно подписанные патриархом послания 1923 года и на предсмертное завещание, подлинность которого весьма и весьма спорна.

Федотов тонко почувствовал и определил суть складывающих­ся взаимоотношений между митрополитом Сергием и АРК: "Мит­рополит Сергий, как и Петр, первый местоблюститель патриарше­го престола, продолжал церковную политику патриарха. По отно­шению к Советской власти она сводилась к им формулированной, на не совсем церковном языке, лояльности. Лояльность означала средний путь между обновленчеством, принявшим и благословив­шим коммунистическую революцию, и карловацким отколом, стоявшим за церковно-политическую контрреволюцию. Несмот­ря на некоторые трения, которые митрополит Сергий встретил среди иерархии (митрополит Агафангел, потом "григорьевцы"), его церковное руководство нашло одобрение со стороны огромно­го большинства верующих и, что особенно важно, со стороны ис­поведников (соловецкая группа), которым естественно принадлежит право блюсти церковную чистоту. (Недостаточная информи­рованность Федотова в данном случае подвела его. Митрополита Сергия действительно поддержали в борьбе с "григорианским" расколом, но почти единодушно, включая соловецких епископов, отвергли Декларацию. — СБ.) Опираясь на поддержку общецер­ковного мнения, митрополит Сергий вел деятельные переговоры с властью, целью которых была легализация Православной Церкви, ее центральных и местных учреждений, духовной школы и печати. Летом 1927 года появилась Декларация митрополита Сергия, ко­торая имела целью купить у власти эти уступки. Документ этот, имеющий длительную предысторию, представляет странную и со­блазнительную смесь чисто церковных, оправданных жизнью и опытом патриарха Тихона формулировок и политических выпа­дов, грубость которых заставляет предполагать их источник в ка­зенных перьях ГПУ. Лояльность, о которой говорит здесь митро­полит, понимается им, в сущности, как новый союз Церкви с властью принципиально-атеистической и не прекратившей ни на минуту гонения на Церковь"37. Федотов нашел точное определение сущности новых отношений между Церковью и государством. Се­годня мы бы назвали их рыночными. Митрополит Сергий сделал определенные уступки Тучкову, а взамен попросил его в своем за­явлении в ОГПУ от 7 октября 1927 года об амнистии заключенных и ссыльных епископов. Но ОГПУ не собиралось выполнять своих обещаний. Более того, репрессии против епископата, не согласно­го с Декларацией, усиливались.

Из книги "Большевики против Русской Церкви". Очерки по истории Русской Церкви (1917-1941 гг.), II том. Москва, 2006


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования