Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Александр Кожа. Может ли красота богослужения быть критерием истинности религии? [Церковь и культура]


Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему
должны поклоняться в духе и истине.

(Ин. 4, 24)

Бог вездесущ, но невидим. Поэтому человек, желающий поклониться Ему, с первого же момента сталкивается с трудной задачей — Бога нужно ощутить, Его нужно встретить.

Некоторым Он является Сам, как не помышлявшему об этом апостолу Павлу на его пути в Дамаск (Деян. 9, 3—7). Даже когда Савл ослеп, он не перестал ощущать присутствие Христа. Более того, в Деяниях апостольских читаем: И видел ... ("И видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел". 9, 12). Когда Господь воскрес, Его также могли воспринимать не все, но лишь "свидетели, предъизбранные от Бога" (Деян. 10, 41). Что отличает и Савла, и учеников — то, что они были "настроены" на восприятие: Савл отрицательно — неприятие, ученики же положительно — приятие.

Можно было бы возразить, что Господь и не являлся другим, а лишь ученикам, которые поэтому и видели Его. Но вот Он присоединился к двум из учеников — эммаусским спутникам, и они не узнали Его, потому что "глаза их были удержаны" (Лк. 24, 16). Немного позже, во время вечерней трапезы, "открылись у них глаза, и они узнали Его; но Он стал невидим для них" (Лк. 24, 31).

То же случалось и ранее, до Воскресения из мертвых: "Тогда взяли каменья, чтобы бросить на Него; но Иисус скрылся и вышел из храма, пройдя посреди них" (Ин. 8, 59).

Как видим, трудности с восприятием Христа были даже тогда, когда Он телесно обитал среди людей. И когда Он свободно являл Себя, находились некоторые, воспринимавшие Его глубже остальных. Например, женщина, страдавшая кровотечением (Мк. 5, 24—34).

Другие в то же самое время воспринимали по-иному. И причина этого также указана — изначальная настройка на задан-ность восприятия: "Не Иисус ли это, сын Иосифов, Которого отца и Мать мы знаем?" (Ин. 6, 42).

Бог есть дух, человеческая же душа обитает в телесной оболочке. Помыслы и движущие мотивы поведения человека начинаются с удовлетворения земных потребностей — отсюда и основные формы его жизнедеятельности. На этом плане развертывается его жизненная энергия. С детства возрастая и воспитываясь в среде себе подобных, он прежде всего усваивает эти формы, зависящие от времени, места и среды обитания, непрерывно получает от более старших указания, корректирующие его восприятие, т. е. его определенным образом "настраивают".

У разных народов, в разных культурно-исторических традициях существуют особые методики, развивающие угаснувшее с возрастом восприятие потустороннего мира. В Православии развитие способности восприятия духовного мира — задача храма.

Формы православного культа складывались не спонтанно. Они определяются прежде всего самой возможностью установления взаимоотношений между Богом и человеком. Другими словами, они являются антропоморфными. Библия, например, воспринимается человеком по меньшей мере с помощью зрения, слуха и рассудка. Божественное Откровение дано в такой форме, чтобы человек смог прежде воспринять его.

Анализируя христианский культ, священник Павел Флоренский замечает: "Культ человечен, а исследование культа необходимо антропологично; строение культа есть истинное строение твари" (1).

Выделим в этой цитате слово "истинное". Отсюда следует, что в православном культе не всё и не всеми может быть понято сразу, с первого знакомства. И дело здесь не в эзотеризме, который Господь решительно отверг: "Приидите ко Мне, все ..." (Мф. 11, 28). Дело в "истинном строении" самого человека: храм дает отзвук в душе человека и результат зависит от того, насколько жизнь человека духовна или плотска, насколько он развит, раскрыт как существо духовное или телесное.

Итак, культ, составной частью которого является "богослужение", антропоморфен, его элементы воспринимаемы и, следовательно, к ним приложимы эстетические критерии "прекрасного", "возвышенного", "трагического" и т. д. Это несомненно. Вопрос в том, могут ли эти критерии быть в то же время и критериями истинности.

В среде церковных историков и религиоведов стало уже традиционным своеобразно интерпретировать то место из "Повести временных лет", где говорится о пребывании послов киевского князя Владимира в Константинопольской "Святой Софии". При описании их восприятия делаются такие выводы: красота византийского богослужения и ее эстетический эффект заставили послов князя Владимира предпочесть христианскую веру византийского образца; красота греческого богослужения стала одним из главных критериев истинности религии; уже при первых контактах с Византией Русь восприняла, еще не осознавая этого полностью, самую суть византинизма — выдвижение эмоционально-эстетической сферы во главу всей духовной культуры. Что ж, решение проблем находится, и должно находиться, в непосредственной зависимости от исходных онтологических представлений.

В добуддийской Японии, например, действительность трактовалась как самодовлеющая реальность, за которой никого и ничего нет, кроме, может быть, мифологических божеств. Каждый, кто интересуется, может убедиться, что японское искусство этого времени было проникнуто мыслью о бренности человека, о невечности и пустоте мира, о быстротечности жизни и неизбежности страданий. На фоне этого яркого осознания непрочности человеческих устремлений скорбь расставания с миром, любовь к нему, к природе, желание жить вечно оказались столь сильны ("Как хорошо бы жить и жить на свете. О, жизнь короткая моя!" — Абэ Хиронива), что когда в Японию стал проникать буддизм, его решение проблемы страданий — нирвана —. оказалось отвергнутым этой непобедимой привязанностью к миру и трансформировалось в сатори — внезапное просветление, переживание своего единства с миром, толчком к которому может быть не только религиозная практика, но и любое сильное переживание, в том числе и эстетическое. Поиски высшего мига в обыденной обстановке — "эстетический катарсис" — привели к стремлению, а затем и умению как-то скрасить жизнь, завуалировать безысходность существования. Это выразилось, в частности, в культе природы, который явился, однако, не средством защиты природы, а средством защиты собственной души от всепоглощающей скорби неизбежного конца и растворения в потоке бытия.

Была выработана весьма рафинированная культура (если не сказать культ), включающая в себя чайную церемонию, искусство икэбана, жанр танка, стиль гоген, кодекс самураев, сценическое искусство и даже искусство красивой вспашки земли.

Всё это явилось развитием первоначального импульса: скрасить существование, отравляемое мыслью о быстротечности жизни, о безысходности и неотвратимости потерь и страданий, о неизбежности смерти, — словом, всего того, что прямо вытекало из соответствующих онтологических установок. Безусловно, одной из сильнейших сторон этого процесса была эстетическая. Но прежде всего, конечно, потому, что она была и целью самого процесса — эстетическое переживание, эстетический катарсис.

Целью православного культа является, как мы полагаем, встреча с Богом. И это столь явно запечатлено в знаменитом отрывке из "Повести временных лет", что просто удивительно, как многие исследователи не придают этому значения, делая упор на восхищении киевских послов "зрелищем и красотой". Если выделить в рассказе послов действительно существенное, то оно выглядит так: "И пришли мы в греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе, или на земле мы ... не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми... И не можем уже пребывать в язычестве".

Таким образом, главное, что ощутили посланные, — "что пребывает там Бог". Но выразить это — трудно, это первая встреча с истинным Богом, нет еще необходимых слов, и они чувствуют только, что душа находится в восхищении. Единственное, что способны они описать — внешнюю сторону этой встречи, употребляя понятия "красоты" и "сладости". Но вывод делают поразительно точный: "Не можем уже здесь пребывать в язычестве".

Итак, константинопольский храм Святой Софии выполнил свое назначение — открылись глаза прибывших от языческого народа и они "в духе" познали Бога.

Если бы дело здесь было в эстетике, то, пожалуй, опера с ее пышным сценическим действом, прекрасной музыкой, ариями и речитативами, постоянно повторяющимися сюжетными ходами и т. д. — вполне могла бы претендовать на роль храма. Впрочем, театр часто и называют "храмом искусств" ...

Каковы бы ни были составные элементы религиозного культа и богослужения, основное их назначение — всецело направлять внимание к объекту поклонения, возводить душу от земного к небесному. Культ необходим как средство, с помощью которого, оттолкнувшись от земли, можно достичь неба.

Вот как об этом писал Гегель в "Философии религии": "В культе Бог находится по одну сторону, "я" — по другую, и назначение культа заключается в том, чтобы я слился с Богом в себе самом, знал бы себя в Боге как в своей истине и Бога в себе" (2).

Таким образом, как представляется из вышеизложенного, "богослужению" должно предшествовать "богообщение", и законен вопрос — имеет ли смысл второе, если нет первого?

Слышно много разговоров о необходимости богослужебных реформ, о переходе на современный язык и т. д. Вместе с тем, это напоминает попытку перейти к Новому Завету, не исполнив Ветхого.

В самом деле, много простых вещей мы еще не исполнили. Непредвзятому человеку трудно объяснить наличие в храме торговли во время совершения Евхаристии ("Дома Отца Моего не делайте домом торговли" Ин. 2, 16), участие в совершении таинств неверующих — например, наемных певцов ("Ты Бог мой: буду славить Тебя; Ты Бог мой: буду превозносить Тебя" Пс. 117, 28), поразительную доступность Алтаря, где находится Тело Христово ("И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая" Исх. 3, 5).

Посетив храм и окунувшись в его атмосферу, которую во многом определяем мы сами, человек каким-то невидимым, одному Богу ведомым путем оказывается настроенным на тот или иной уровень восприятия. И по тому, как он опишет свое впечатление, можно судить, что он реально воспринимал и видел. Именно глубина онтологического погружения определит, скажет ли человек: "Истинно с вами Бог" (1 Кор. 14, 25), или ограничится эстетической оценкой составных частей культа: архитектуры, живописи и пения.

В популярной на Руси книге "Откровенные рассказы странника", автора которой никак не упрекнешь в критическом настрое по отношению к православию, описан эпизод, где страннику приходится выслушивать упреки в том, что богослужение в Православной Церкви проходит не "благочестиво". И вот как рассуждает в этом случае странник: "Слушая это, я понял, что сей старик старообрядец; но как говорил он правдоподобно, то я и не мог с ним спорить и обращать его, а только сам в себе подумал, что нельзя обращать старообрядцев к истинной Церкви до тех пор, покуда у нас не исправится церковное богослужение и не покажет сему примера в особенности духовный чин (3).

То, что многие люди сейчас, и среди них прихожане православных храмов, идут лечиться к психотерапевтам, экстрасенсам, колдунам и знахарям, есть результат того, что в храме не происходит для них, болящих и страждущих, встречи с животворящим Духом Святым, "немощная врачующим и оскудевающая восполняющим".

Та же причина побуждает и стремление упростить культ, сделать его более "понятным", перевести богослужение на современный язык.

И эта задача разрешается сама собой, как разрешилась она у святых апостолов, когда "исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провеща-вать. ... Каждый слышал их говорящих его наречием" (Деян. 2, 4, 6). Поэтому можно сказать: Исполнись прежде Духа Святаго, и затем будут понимать тебя.

Показательно, что стремление к богослужебным реформам менее всего исходит от православных монастырей, где настроенность на встречу с Богом присутствует гораздо более ощутимо.

Не сакраментальное приспосабливать к себе, понижая его до уровня повседневной обыденности, а себя понуждать, чтобы отверзлись глаза и уши (Мф. 20, 33; 11, 15 и др.), "ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему — облечься в бессмертие" (1 Кор. 15, 53), а не наоборот.

-------------------

1 П.Флоренский. Из богословского наследия. "Богословские труды", № 17, М., 1977, с. 186.

2 Гегель. Философия религии. М., 1976, т. 1, с. 379.

3 Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Париж, 1989, с. 214.

 "ЦЕРКОВЬ И ВРЕМЯ", № 3 (1992)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования