Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

П. Уошингтон. Бабуин мадам Блаватской. (главы 11-13) [религоведение]


Глава 11
Личные дела

Кришнамурти пережил войну, находясь в Англии в полной безопасности. Будучи индийцем среди европейцев, темнокожим среди белых, теософом среди христиан, представителем колонии среди колониалистов, он неизбежно оказывался посторонним и, следовательно, одиноким. Люди, не получившие христианского воспитания и претендующие на ведущую роль в духовной жизни, в Англии, естественно, не приветствовались. И хотя находились англичане, готовые признать в нем махатму, большинство относилось к нему как к "темнокожему претенденту на роль Иисуса", частенько добавляя более грубые комментарии. Невозможно было изменить это отношение – многим Кришнамурти казался нелепым чудаком.

Внешнее давление сделало его эгоистичным, жалеющим себя и неспособным проявить чувство юмора. Даже в детстве он относился к навязанной ему роли серьезно и в окружении взрослых, постоянно твердивших ему о великом предназначении, оставался серьезным. Дочь леди Эмили, Элизабет, восставшая против поклонения мальчику-богу, не желала относиться к нему как к Учителю. В этой роли она предпочла бы видеть Нитью, находя его брата "надменным и высокомерным" [1]. Младшие дети Летьенсов относились к Кришнамурти иначе и разглядели в нем другие черты. Они считали, что он не потерял способности воспринимать шутки. Элизабет держалась в стороне, но Мэри искренне полюбила новых друзей. Приходя каждый вечер из школы, она надеялась найти на своем столе подарки – знак того, что они посетили дом. Позже она особенно полюбила Нитью, которого находила не таким красивым, как его брат, но более милым [2].

В экзотической гостиной леди Эмили с черными стенами и расписанным под руководством сэра Эдвина полом братья отдыхали. Эмили отдавала им всю теплоту, которую, как ей иногда казалось, она не смогла проявить к собственным детям. В присутствии сэра Эдвина атмосфера несколько оживлялась. Несмотря на уважение к идеям жены, он говорил, что у него нет времени на "воскресные чувства", которые она проповедует [3]. Но при всем своем отвращении к теософии он хорошо относился к юным индийцам. Сэр Эдвин любил общество и при всяком удобном случае приглашал к себе друзей. Человек основательный и с чувством юмора, он недолюбливал бокалы на длинных ножках, ножи для рыбы, подстриженные кусты, шелковые абажуры, обилие ковров, морские побережья, статистику, крашеные ногти, мебель, расставленную в изысканном беспорядке – и конечно же религиозный энтузиазм [4].

Непочтительное отношение Эдвина к теософии сказывалось и в детской: шалуны нередко приветствовали Кришнамурти стишками вроде таких:

Трусливый, трусливый пирог,
Лицо черно, как сапог,
И волосы тоже черны,
Трусливый, трусливый пирог [5].

Кришнамурти не обижался. Летьенсы стали его приемной семьей, и в разные периоды он сближался то с Барбарой, то с Робертом и Мэри, хотя только со своим братом он чувствовал себя непринужденно. Нитья был единственным связующим звеном с прошлым, с покойной матерью, которую он звал во время болезни.

Семья Летьенсов оставалась его единственной опорой, поскольку Ледбитер был в Австралии, а Анни в Индии, и Кришнамурти больше не мог полагаться на их помощь. В каком-то смысле это было к лучшему. Вряд ли он когда-нибудь особенно любил старика, а обстоятельства все больше отдаляли их друг от друга. Хотя на людях он всегда признавал авторитет Ледбитера в вопросах теософии, его раздражало самовластное поведение Учителя. Анни также оказывала далеко не лучшее влияние, отчасти из-за того, что сама легко поддавалась чужим влияниям – особенно Ледбитера – и с готовностью принимала советы по воспитанию Кришнамурти; отчасти из-за того, что была занята собственными проблемами и не уделяла особого внимания конкретным людям. Б последние годы ее жизни Кришнамурти называл ее "амма" ("мать") и был лично предан ей, хотя у них существовали идейные разногласия.

Основная трудность для него состояла в общении с другими людьми, особенно с девушками его возраста. Несмотря на общепризнанный факт, что он должен соблюдать обет безбрачия, некоторые девицы стремились привлечь его внимание, и он, может быть, и хотел бы ответить им взаимностью. Теософы иронически называли этих девушек "гопи" – по названию пастушек, которые прислуживали богу Кришне в индуистской мифологии. Одна из них даже заявляла, что является реинкарнацией ЕПБ, очевидно желая придать своему увлечению законный характер.

Его разочарования, сомнения и огорчения усугублялись стремлением Ледбитера покровительствовать новым любимцам. Основным претендентом на его благосклонность был Десикачарья Раджагопалачарья [6]. Раджа, как он предпочитал, чтобы его называли, был сыном индийского теософа, принадлежащего к высокой касте. Родившийся в 1990 г., умный и красивый мальчик принадлежал к элите Общества и посещал теософскую школу в Бенаресе вместе с Ягной Шастри, сестра которого впоследствии вышла замуж за Джорджа Арундейла. Хотя после знакомства с Раджей в 1913 г. Ледбитер уехал в Австралию, он продолжал интересоваться этим мальчиком, который казался ему более подходящим кандидатом на пост мессии, чем Кришнамурти. В 1920 г. Раджа переехал в Лондон, где поселился у мисс Додж, своей покровительницы. Она финансировала его обучение в Кембридже и позже передала ему часть своего состояния [7].

Хорошая академическая успеваемость Раджи особо подчеркивала неудачи Кришнамурти, которому теперь приходилось делить с соперником всеобщее внимание.

Наверное, он чувствовал себя как наследник, которому угрожают пересмотреть завещание в пользу другого. Перед лицом такой угрозы Кришнамурти и Нитье пришлось опуститься до уровня обыкновенных английских школьников и обзывать новичка всякими словами. Возможно, теперь они на собственном опыте поняли, что испытывал Хуберт ван Хук, когда Ледбитер запретил ему прикасаться к вещам Кришнамурти, чтобы не запятнать их своими дурными вибрациями.

Однако Раджа ущемил своим появлением не только братьев. Как только Ледбитер познакомился с ним, то тут же решил, что, побывав святым Бернардом Клервоским в предыдущем воплощении, в будущем существовании ему предстоит последовать за Кришной в качестве реинкарнации Будды на планету Меркурий – и это очень расстроило Джорджа Арундейла, которому ранее было обещано это воплощение. То, что подобная причина могла глубоко огорчить Джорджа Арундейла, крепкого, мужественного молодого человека, ставшего во время войны офицером, явственно показывает ту атмосферу, которую создал вокруг себя непредсказуемый Ледбитер, избирая то одного, то другого любимца, устраивая столкновения по ничтожнейшим поводам и используя целую систему поощрений путем назначения заинтересованных лиц на определенное место грандиозной иерархии управителей Космосом и миром.

Эти причудливые прихоти затрагивали и главных лиц Общества, причем ни Анни Безант, ни Кришнамурти не были исключением. Однажды в 1914 г. теософы переехали в Таормину на духовные праздники – некое более удобное и более изысканное подобие Ессентуков Гурджиева с игрой в теннис и шарадами вместо работы по дому и духовных упражнений; группа состояла из Кришнамурти, Нитьи, Джорджа Арундейла, его тетки Франчески, доктора Марии Роке и леди Эмили. Как это часто случалось, они находились в состоянии легкого истерического возбуждения, ожидая событий, которые должны были последовать 11 января – в годовщину инициации Кришнамурти.

Вечером 10-го Кришнамурти провозгласил, что он ожидает какого-то события предстоящей ночью. Все удалились спать в надежде повстречать Учителей и пройти несколько шагов по Пути, но утром никто ничего припомнить не мог, поэтому они послали телеграмму епископу Ледбитеру с просьбой прояснить обстановку. Однако Кришнамурти незадолго до этого написал епископу, что хотел бы иметь больше независимости, и Ледбитер сердился на него. Видимо, это и объясняет, почему Ледбитер ответил, что в Таормине той ночью ровным счетом ничего не произошло, хотя в ту же ночь различные индийские ученики Ледбитера получили соответствующее повышение [8]. Английская группа перешла от эйфории к депрессии.

Подобная атмосфера сохранялась в большей или меньшей степени на протяжении всей войны, пока Кришнамурти разъезжал по Англии, окруженный каким-то подобием не то "царской" охраны, не то участников пикника, не то труппы странствующего цирка. Друзья, преподаватели, поклонники и просто прихлебатели окружали группу из Таормины плюс детей леди Эмили, Мьюриел Де Ла Барр, мисс Додж и случайных лиц. Мисс Додж обычно оставалась в Уимблдоне из-за своего артрита, и Кришнамурти с братом часто навещали ее там под неусыпным надзором леди Де Ла Барр. В конце войны основными руководителями этой группы стали Джордж Арундейл и Эмили Летьенс, причем между ними разгорелась борьба за первенство, осложняемая тем, что Арундейл безуспешно сватался к дочери леди Эмили Барбаре. Своего пика борьба достигла в 1915 г., когда Арундейл запретил Эмили посещать Кришнамурти, проживавшего в то время в Бьюде (Корнуолл), в очередной раз готовящегося к поступлению в высшее учебное заведение. Осуждая сентиментальность леди Эмили, Арундейл писал сопернице: "...вы использовали Кришну скорее для собственного удовольствия, чем ради какой-то другой цели... вы мешали работе Учителя, уделяя внимание более низменным частям натуры Кришны..." [9], и он упрекал ее в эгоцентризме, породившем "водоворот" чувств, которые только мешали оккультному прогрессу мальчика.

Расстроенная подобными обвинениями, леди Эмили тем не менее признала их правоту, хотя и нашла несколько преувеличенными и на некоторое время оставила своего любимца. Но фактически борьбу с Арундейлом выиграла она; раздосадованный отказом Барбары и отстранением с должности Будды Меркурия, а также занятый своей новой работой в качестве генерального секретаря Британского филиала Общества, Арундейл начал постепенно терять интерес к Кришнамурти. Вскоре он начал сомневаться, действительно ли новый мессия привязан к своему предназначению. В конце концов и самому Арундейлу предстояло сыграть немаловажную роль в будущем Космоса – роль, которая не требовала присутствия повсюду сующих свой нос немолодых дам или наивных мессий. В какой-то момент леди Эмили поняла, что потеряла Кришнамурти; с течением времени становилось все яснее, что никто не может претендовать на особую руководящую роль в жизни этого отстраненного, загадочного человека. Многим казалось, что они являются его близкими друзьями, но всем приходилось вскоре признать, что это не совсем так.

К счастью, леди Эмили тогда интересовало учреждение самоуправления Индии – в этом она пошла по стопам своего кумира, Анни Безант. Присутствие Анни в Индии к началу войны оказалось как нельзя кстати; всегда неспособная сопротивляться соблазнам публичной деятельности, она активно включилась в индийскую национальную политику. Как обычно, свои действия она объясняла божественным руководством. В 1913 г., во время судебного разбирательства по иску Нарьяньяхи, Владыка Мира повелел ей способствовать самоуправлению Индии и она с готовностью согласилась. Она выиграла в конце концов процесс и теперь могла целиком посвятить себя политическим делам. Миссия ее была ясна и занимала большую часть ее времени все следующее десятилетие.

С энтузиазмом поддерживая свою руководительницу, леди Эмили довольно бестактно проводила в своем доме собрания в поддержку индийского самоуправления, пока сэр Эдвин находился в Дели и составлял план строительства новой имперской столицы. В очередной раз ей был дан отпор. Мало того что "Тайме" поносила ее собрания, она совсем пала духом, когда миссис Безант, раздосадованная нападками прессы и не желавшая соперничества, посоветовала ей держаться подальше от политики – не ради Анни, конечно, а чтобы не ставить в неловкое положение сэра Эдвина.

Кришнамурти также должен был прийти к какому-то соглашению с миссис Безант. Несмотря на всю любовь и чувство восхищения, которые она вызывала, даже близкие знакомые побаивались ее стремления действовать по-своему. Продолжая поклоняться Кришнамурти как Великому Духу и склоняясь перед его духовным авторитетом, на практике она продолжала относиться к нему покровительственно. Сочетание покровительства и преклонения всегда проявлялось в действиях его наставников – Ледбитера, Арундейла, леди Де Ла Барр – и многие из них к тому же испытывали инстинктивное чувство превосходства перед мальчиком, стоявшим ниже их по социальным критериям и расовой принадлежности. В результате Кришнамурти испытывал болезненное ощущение нереальности происходящего, что только способствовало его желанию освободиться.

После войны ситуация не улучшилась. Временами Анни относилась к уже взрослому Кришнамурти как к Богу, а временами как к личному помощнику. Подобное отношение началось с момента ее возвращения в Европу в июне 1919 г., когда она открыла серию многочисленных столь любимых ею собраний и встреч. Она повсюду таскала за собой Учителя Мира, уговаривая его принимать участие в публичных собраниях и учить французский язык, чтобы обращаться к толпам в Париже. Для застенчивого молодого человека все эти собрания были сущей пыткой, но они же задали образец всей его дальнейшей жизни, в которой было очень много поездок и встреч. Но были также и приятные моменты. В свободные дни они совершали поездки в Швейцарию и Италию, сопровождаемые Нитьей и другими теософами. Но даже эти дни были омрачены. Обычно они принимали форму чтений и медитаций, во время которых Кришнамурти должен был интенсивно общаться со всей компанией, что перемежалось теннисом и гольфом. Компаньоны беспрестанно надоедали ему просьбами о публичных разговорах и личных консультациях по поводу их духовных состояний; все, казалось, пребывали в состоянии лихорадочного возбуждения.

Это возбуждение поддерживалось близостью Кришнамурти и тем, что все, в том числе и он сам, считали, что очень быстро продвигаются по пути духовного усовершенствования. В ранние годы теософии ЕПБ особо подчеркивала, что путь ученичества долог и нелегок – хотя иногда и делала некоторые исключения для фаворитов. Она утверждала, что испытательный период – первая стадия инициации – занимал семь лет, а срок последующих стадий зависел от духовных усилий ищущего. Ледбитер заметно сократил эти сроки, особенно с момента появления Кришнамурти. В 1920-х годах теософское сообщество было охвачено милленаристскими настроениями, и его предводители постоянно искали возможности обрести духовные заслуги. Духовная жажда охватила и тех, кто горевал по погибшим сыновьям, мужьям и братьям, надеясь обрести доказательства продолжения их существования, пусть и в какой– либо иной форме. Спиритизм вновь стал популярен, что способствовало росту влияния Теософского Общества и увеличению числа его последователей. Казалось, великие планы ЕПБ скоро должны воплотиться в жизнь.

Теософия не была единственным в своем роде явлением. В период между двумя мировыми войнами особенно усилились массовые движения, и всяческие вожди от Гитлера и Муссолини до Франка Бухмана и Эми Семпла Макферсона убеждали всех идти за собой и тем самым обрести спасение [10]. В это же десятилетие широко развернулись и молодежные движения – подобно тому, как девятнадцатый век открыл для себя понятие "ребенок", так и век двадцатый открыл понятие "молодежь". Религиозные и политические лидеры особое внимание начали уделять молодым; к тому же довольно большая часть предыдущего поколения была уничтожена в войне. Таким образом, молодежное движение отражало как символическое строительство нового мира, так и реальную действительность. Возникли многочисленные общества различных направлений. Такие организации, как "бойскауты", "гиды", "детские бригады", "Христианский союз молодых людей" и т.д., были призваны воспитывать характер и закалять физически. Особое внимание уделялось воспитанию силы духа, товарищества, нравственности, а также выработке некоторых практических навыков. А главное, они воспитывали подрастающее поколение в духе патриотизма и преданности социальным реформам. Хотя большинство детей, объединенных такими организациями, принадлежало к среднему классу, их членами могли стать и выходцы из более низких слоев общества. Лети и молодые люди посещали собрания, выезжали в летние лагеря, где многие городские дети впервые могли глотнуть свежего воздуха. Такие же организации, как "Гитлер Югенд", "Коммунистический союз молодежи" и всевозможные подобные им общества, аналогичными средствами осуществляли политическое воспитание. В течение очень недолгого времени казалось, что Теософское Общество даже лидирует среди подобных направлений, но вскоре оказалось, что это всего лишь иллюзия. Хотя в Теософское Общество и вступило большое число молодых членов, по большей части их привлекала непосредственно личность Кришнамурти или общегуманистические идеалы. Лидеры теософии все больше отдалялись от рядовых членов. Они старели. К концу войны Анни Безант было семьдесят два года, а Ледбитеру шестьдесят семь. Они руководили Обществом на протяжении почти двадцати лет.

Некоторые считали, что Анни ослабляет свою "хватку" по мере того, как усиливается ее давнее пристрастие к затейливым униформам и оккультным церемониям. Но несмотря ни на что, ей удавалось оставаться на гребне волны популярности, и она инстинктивно понимала, что Кришнамурти был ее наиболее ценным приобретением. Тогда он еще не был искусным оратором, но его застенчивость в сочетании с молодостью, вежливостью и приятной внешностью производили неплохой эффект. Он не был ни демагогом, ни высокопарным миссионером – скорее духовным наставником, говорящим слова внутренней истины. Вдобавок он походил на новое явление времени – на звезду кинематографа, не будучи при этом вульгарным.

В 1921 г. Кришнамурти представилась прекрасная возможность показать свои таланты перед всемирной аудиторией, когда барон Филипп ван Палландт, голландский аристократ, передал в дар Обществу свое поместье в Оммене. Нидерланды становились важным теософским центром, и замок Ээрде, изысканное поместье семнадцатого века, окруженное рвом и пятью тысячами акров земли, как нельзя больше подходил для штаб-квартиры теософской элиты; в его зале можно было проводить массовые собрания Ордена Звезды Востока. На протяжении десятилетия Общество устраивало международные собрания в Оммене – известном как центр Ордена. Часто здесь одновременно собирались тысячи людей, располагаясь на ночь в палатках, тогда как руководители могли пользоваться роскошными спальнями с гобеленами или особыми помещениями, расположенными на первом этаже и во дворе.

В лагере царила атмосфера религиозного возбуждения, политического идеализма и молодежных представлений о самоусовершенствовании и простом образе жизни, родившихся после войны. Тут проводились лекции, дискуссии и прочие виды теософской деятельности, но самым волнующим событием конечно же считались разговоры с самим Кришнамурти под звездным небом у пылавшего костра. Эти беседы положили начало его практике общественного наставника и научили его обращению с массами. Люди рассаживались вокруг него, он некоторое время ждал в тишине прихода вдохновения и готовности аудитории слушать, чтобы начать говорить. Его современник Гитлер использовал ту же технику, преследуя совершенно иные цели во время Нюрнбергского съезда, когда молча ожидал нарастания психологического напряжения толпы.

В отличие от Гитлера, Кришнамурти никогда не повышал голоса и не приводил толпу в яростное безумие, а, наоборот, давал каждому возможность испытать личный духовный подъем. В начале каждой речи он обычно запинался и лишь через некоторое время приходил к нужной теме и словам. Он не репетировал и не составлял план, хотя иногда и развивал тему, объявленную заранее, все время возвращаясь к одним и тем же проблемам: состраданию ко всему живому, искренности, честному самопознанию и необходимости каждому найти свой путь просвещения. Его речи действовали так убедительно еще и потому, что он сам казался воплощением своих идей. По контрасту с достаточно театральными Анни Безант и Ледбитером, хрупкий, непритязательный, скромно одетый молодой человек с тихим голосом не играл заученную роль, а искренне и свободно импровизировал.

У некоторых почтенных и авторитетных теософов, естественно, возникали возражения по поводу содержания речей, которые шли вразрез с представлениями о стадиях пути совершенствования, о периодах испытания, инициации и т. п.; но большинство слушателей внимали его словам всем сердцем. Любопытно, правда, что присутствовавшие впоследствии не могли прийти к общему мнению и вспомнить, о чем конкретно говорил Кришнамурти, а когда речи записывали, то ясные и вдохновляющие отрывки казались темными и банальными. Одни объясняли это конкретным моментом восприятия, другие самой личностью Кришнамурти; некоторые же верили в то, что на оратора нисходит божественный дух.

Каково бы ни было объяснение этого феномена, ясно одно – не обращаясь ни к кому в особенности, Кришнамурти мог убедить каждого слушающего в том, что тема важна именно для него лично. Наиболее вдохновленные последователи были даже убеждены, что слышали его слова, обращенные непосредственно к ним, даже если он говорил в действительности нечто противоположное. Возможно, все было в личном обаянии и в том, что каждый охотно находит подтверждение собственным мечтам и фантазиям. Странно, однако, что этот красивый молодой человек, настаивавший на необходимости искренности, ясности и честности, сам использовал те же театральные эффекты, что и Анни Безант. Однако его приемы казались естественными и спонтанными, тогда как ее – продуманными и рассчитанными, но тем большее впечатление они производили. Сдержанный и немногословный при всех других обстоятельствах, Кришнамурти вечерами у костра в Оммене совершенно преображался, и его вдохновенное красноречие подтверждало его особый духовный авторитет.

Как в случае со многими великими актерами, этот феномен проистекает из эмоциональной и психологической сторон характера Кришнамурти. Его призывы отказаться от предрассудков и иллюзий основаны отчасти на индуистских идеях, впитанных им в юности, но отчасти на анализе своих собственных недостатков – в детстве он часто бывал рассеянным. Годы спустя один из присутствовавших на встречах с Кришнамурти, давно расставшимся с теософией, тонко заметил, что при общении с людьми он ведет себя подобно зеркалу, отражая их душевные состояния [ href=#n11>11]. Так, одинокий человек, говоривший перед многочисленной аудиторией, постоянно обретал все новых последователей, как это случилось в 1909 г. в Адьяре, когда его впервые увидел Ледбитер.

Любовь аудитории, возможно, и приятна, но ее требовательность зачастую вызывает раздражение, что может подтвердить любой актер. Кришнамурти начал уставать. Вряд ли это покажется удивительным, если учитывать не только постоянные публичные выступления, но и два других тягостных обстоятельства. Во-первых, он находился вдали от дома и привычного окружения. В отличие от обладавшего сильным характером Гурджиева, который был в состоянии возить с собой свою семью, и Штейнера, который никогда надолго не покидал привычной ему обстановки и покровительствующих женщин, Кришнамурти был оторван от своих корней и из-за этого становился более замкнутым. С миром, в котором он вырос, его связывал фактически только брат.

К тому же в чужой стране он не мог создать собственную семью. Одно дело ухаживания, но о том, чтобы Учитель Мира женился или вступил с кем-то в любовную связь, не могло быть и речи. Руководители Общества в конце концов дали добро на союз Арундейла с индийской девушкой и согласились с тем, что Раджа ухаживает за американкой, но Кришнамурти должен был быть выше всего земного. Кришнамурти и сам в теории поддерживал такую идею, что не мешало ему влюбляться в своих ровесниц – дочерей членов Общества. Большинство из них довольствовалось простым флиртом [12].

Недовольство и разочарования тяжело сказывались на эмоциональном состоянии Кришнамурти, и в 1922 г. оно стало кризисным, когда они с Нитьей посетили Америку по пути из Австралии в Европу. Кришнамурти к тому же серьезно беспокоился по поводу здоровья своего брата; некогда живой и энергичный, Нитья страдал туберкулезом. Болезнь усиливалась, и ему рекомендовали поехать в Швейцарию на лечение. Врачи считали, что путешествие через Индию будет слишком утомительным для больного. Поэтому братья поплыли через Тихий океан и Австралию, сделав остановку на Западном побережье Америки, чтобы немного отдохнуть.

В Калифорнии находилось несколько "мятежных" ответвлений теософии, основанных после того, как Джадж порвал отношения с Адьяром. В Пойнт-Ломе Кэтрин Тингли до сих пор боролась с финансовым кризисом. Существовал также культурный и миссионерский центр, основанный адьярским обществом в Кротоне: Анни Безант он служил своеобразным оплотом на "вражеской территории". Но соперничество с Пойнт-Ломой и местными обществами было не единственной причиной его основания. Хотя Ледбитер предпочитал жить в Австралии, Калифорния в теософской мифологии оставалась важным регионом, где должна была предположительно возникнуть будущая раса. Секретарь местного Теософского Общества Джордж Уоррингтон предложил Кришнамурти с братом пожить некоторое время в имении вблизи Лос-Анджелеса, расположенном в долине Охай, которая славилась своим здоровым климатом.

После обычных мелких неприятностей на теплоходе, когда белые пассажиры не были настроены допускать в свое общество "цветных" и "ниггеров", которые теснились на нижней палубе и в кочегарке, широкие просторы Калифорнии произвели приятное впечатление на Кришнамурти. Лос-Анджелес вовсе не был лишен расовых предрассудков, но атмосфера в нем была более свободной и гостеприимной, чем в Европе или Австралии.

Долина Охай, тогда практически незаселенная, находится приблизительно в восьмидесяти милях от побережья и представляет собой живописное место с чудесными холмами, апельсиновыми рощами, свежим воздухом и теплым климатом. Братьев поселили в коттедже, принадлежавшем местной землевладелице Мэри Грей, под присмотром дочери мистера Уоррингтона.

Однако здоровье Нитьи продолжало ухудшаться, и скоро им потребовались дополнительное внимание и помощь. Семья Уильямсов проживала в другом коттедже миссис Грей в Монтесито, и одна из дочерей – Эрма – увлекалась теософией. Она даже утверждала, что их семейство имело давние связи с теософией, восходившие ко временам ее дедушки, Карла Вальдо. По ее словам, этот немецкий аристократ, оказавшийся на чужбине в Нью-Йорке и зарабатывавший на жизнь сдачей внаем кебов, присутствовал на похоронах, которые полковник Олькотт организовал для его соотечественника Барона де Пальма в 1876 г. Тогда Вальдо, правда, не стал теософом, но старинная связь с основателями Общества побуждала Эрму к особому отношению к теософии. Эрма познакомила Кришнамурти и Нитью со своей сестрой Розалиндой, которой недавно исполнилось девятнадцать лет.

Это была привлекательная девушка с голубыми глазами и стройной фигурой; она увлекалась спортом, любила животных и не особенно интересовалась духовными вопросами, что, очевидно, было только к лучшему. Обоим братьям нравилась ее жизнерадостность и естественность, и вскоре они даже стали оспаривать друг у друга право на ее внимание. Дни она проводила в коттедже, а ночевать уходила в расположенный поблизости дом миссис Грей. Пока Кришнамурти медитировал, а Нитья отдыхал, она прибиралась в доме и готовила еду. В свободное время все трое читали стихи и гуляли по долине.

Братья настолько привязались к Розалинде, что даже написали письмо к Ледбитеру, спрашивая, уж не была ли она их матерью в прошлом рождении. Епископ сомневался, потому что их мать умерла два года спустя после рождения Розалинды. Возможно, это к лучшему, потому что статус матери был бы слишком определенным и, вероятно, помешал бы непринужденности их отношений, тем более что Нитья, похоже, испытывал к ней особые чувства. Может быть, по этой причине (как считает дочь Розалинды), а может быть, вследствие сочетания всех факторов, усложнявших жизнь Кришнамурти, в том числе привязанность к Розалинде, а также страх потерять брата (из-за нее или из-за его болезни), Кришнамурти вскоре заболел и сам. Поэтому пребывание в Охайе продлилось почти на год.

Это недомогание носило, по всей видимости, психосоматический характер, но проявляющимся время от времени симптомам болезни, которые в теософских кругах известны под названием "процесс", предстояло играть важную роль в его жизни. Как явствует из писем к Анни Безант, Ледбитеру, мисс Лодж и леди Эмили, эти симптомы состояли в мучительных физических болях и мистических переживаниях [13]. В первый раз это длилось несколько дней, потом с перерывами могло продолжаться несколько месяцев. В течение всей жизни Кришнамурти периодически испытывал эти мучительные состояния.

Обычно это начиналось с ощущения слабости и боли в шее, постепенно распространявшейся на всю спину. По мере усиления боли Кришнамурти мог терять сознание. Приходя в себя, он испытывал мистическое чувство выхода из тела и единения с высшими сферами, а также чувство мучительной брезгливости к физическому окружению. Он боялся солнца и жары, отказывался выходить из дома, искал тишины и покоя. Он успокаивался, положив голову на колени Розалинды, чье присутствие действовало на него умиротворяюще.

Через несколько дней, во время которых напряжение достигло невероятного уровня, наступила кульминация "процесса". Мистер Уоррингтон, Нитья и Розалинда сидели вечером на веранде. Кришнамурти, весь день жаловавшийся на грязь в коттедже, неожиданно присоединился к ним и сел в сторонке, напевая мантры. Пока он пел, Нитья, ощущавший некую растущую силу в доме, становился все более оживленным и говорил, что чувствует чье-то присутствие. Розалинда то и дело спрашивала его: "Ты видишь его?" Когда Кришнамурти встал и подошел к ним, она, по словам Нитьи, потеряла сознание, и Нитья понял, что ее поразило видение Божества – Кришнамурти, в чьем облике зримо проявилась Божественная Сущность.

Позднее Розалинда будет отрицать многое из того, что увидел и услышал Нитья. Не было никакого видения. Она не теряла сознания, а просто задремала и проснулась, когда ее разбудил Нитья и сказал про приближение Божества. Если она и говорила что-нибудь, то сквозь сон. Однако вначале она как будто согласилась с Нитьей, как и Кришнамурти. Когда она говорила правду и знала ли ее? Б любом случае кажется невероятным, чтобы кто-то из троих намеренно дурачил остальных, и, несмотря на некоторую атмосферу фарса, для каждого из них этот эпизод оказался весьма значимым. Нитью он лишний раз убедил в божественной силе Кришнамурти, а Розалинда еще сильнее привязалась к Нитье. Кришнамурти принял интерпретацию случившегося, предложенную братом, и утвердился в своей особой миссии – эту веру он пронес через всю жизнь. Хотя в последующие месяцы "процесс" происходил только на физическом плане и не сопровождался видениями, Кришнамурти, при поддержке Анни Безант, понимал его как проявление оккультного продвижения по Пути.

Подобной интерпретации вполне можно найти обоснование. Философия йоги помещает жизненную энергию – так называемую "кундалини" – в основание позвоночника. Персонифицируя ее в виде змеи, свернувшейся спиралью, йог старается пробудить эту энергию и с ее помощью достичь духовного просветления. "Процесс", таким образом, можно объяснить как пробуждение кундалини и начало истинного просветления. Однако Ледбитер сомневался. Он считал, что по Пути продвигаются медленно и постепенно, и продвижение необязательно должно сопровождаться физическими болями. Ни он, ни Анни Безант не испытывали ничего подобного, тогда почему же другие испытывают это? Соглашаясь с тем, что произошедшее с Кришнамурти является чем-то важным, он предупреждал против чрезмерного увлечения "процессом". Возможно, он думал, что это не столько продвижение по Пути, сколько удаление от него, поскольку уже появились признаки постепенного отхода Кришнамурти от теософии и его перехода к собственному мистическому опыту. Тогда боль может означать агонию отделения, а вовсе не роста. Ледбитер также должен был знать, что "кундалини" включает в себя и сексуальную энергию, хотя он и не мог предполагать, что симптомы "процесса" будут наступать у Кришнамурти только в обществе женщин.

Не осознавая всех этих подтекстов, Анни Безант сначала радовалась знакам роста и перехода на новый уровень ее питомца. Ей очень понравилась долина Охай, когда она приехала навестить Кришнамурти. Желая иметь такое отличное место, способствующее приобретению духовного опыта, она собрала деньги и купила несколько акров земли в долине. Возможно, она вспомнила о неприступных горных твердынях, где живут Учителя, основывая фонд под названием "Ассоциация Братьев" – подразумевая братство людей и богов. Коттедж, в котором начался "процесс", тоже вошел в эти владения; его перестроили и назвали "Арья Бихара", то есть "Лом ариев". Теософы никогда не останавливались на полпути, и вскоре в Охайе у них появилось целое поместье (не без помощи мисс Додж), которое впоследствии стало таким же, если не более важным духовным центром, как и Адьяр. И Анни Безант не виновата в том, что основной целью этого центра стала отнюдь не теософия.

По всей видимости, миссис Безант не меньше, чем Кришнамурти, нуждалась в отдыхе. Теософский конгресс 1922 г. оказался на редкость изматывающим; очередной конфликт с Ледбитером, набиравший силу почти пять лет, подходил к своей кульминации. К тому же Пойнт-Лома непрерывно атаковал адьярских теософов начиная с 1906 года. Кэтрин Тингли в 1913 и 1914 гг. побудила одного из своих помощников, Джозефа Фассела, написать два скандальных памфлета, в которых предъявлялось восемь серьезных обвинений против Ледбитера и Безант. Этот экзотический перечень включал самообожествление и приписывание себе невозможных оккультных способностей, отказ от "заповедей Моисея" в пользу буддизма, угрозу невинности молодых людей, поощрение такого нетеософского поведения, как содомия, и привлечение в ряды Общества извращенцев и ненормальных. Особенно же Тингли и Фассела шокировали "Жизни Альционы", персонажи которой свободно меняли свои личности, пол и родственные связи, что предполагало если не вольное поведение, то слишком вольный образ мысли автора.

В 1917 г. Фассел отослал свои памфлеты Генеральному прокурору Нового Южного Уэльса, и тот приказал провести расследование деятельности Ледбитера. Полиция не смогла поговорить с самим епископом Ледбитером, здоровье которого ухудшалось всякий раз, когда к нему обращались с каким-нибудь расследованием, но удалось опросить мистера и миссис Т. X. Мартин, состоятельных членов Общества из Сиднея, у которых Епископ находился в гостях, пока скарлатина не уложила его в постель. Миссис Мартин сказала, что Епископ ей не понравился с первой встречи, что неудивительно, принимая во внимание его требование, чтобы супруги спали в разных комнатах, пока он находится у них, чтобы не загрязнить его чистоту. Требование тем более неприятное и обидное, что она слышала о его репутации и могла бы поклясться, что видела, как он приводит мальчиков и укладывает их в свою постель в ее собственном доме.

Мистер Мартин, успешно управлявший Сиднейской ложей не так охотно, как его супруга, верил слухам, грозящим дискредитировать Австралийское Общество, хотя один из мальчиков и сообщил, что происходило между ним и Ледбитером. Но, приехав в Америку в 1919 г., даже Мартин был вынужден признать неприятную правду. Он повстречался с Губертом ван Хуком, ставшим к тому времени молодым человеком. Раздраженный пренебрежительным отношением к нему Ледбитера, Губерт откровенно обвинил Епископа в мошенничестве и педерастии. Той же осенью в Лондоне Мартин получил еще более ужасающие сведения о друге Ледбитера Уэджвуде – и Анни подтвердила эти слухи. После скандала с четырьмя священниками Либеральной Католической Церкви Уэджвуд поспешно переехал в Голландию, чтобы избежать ареста в Англии. Анни сказала, что Уэджвуд не является инициируемым и что его нужно изгнать из Общества. Она поручила Мартину сообщить Джинараджадасе, бывшему заместителем главы Эзотерической Секции Австралии, приказ об исключении Уэджвуда из Общества.

Однако Джинараджадаса обратился за советом к своему старому учителю, и Ледбитер поспешил Уэджвуду на помощь. В декабре 1919 г. смущенный Джинараджадаса телеграфировал Анни: "Мартин передал, что вы говорили будто У не инициирован. Ледбитер утверждает, что вы присутствовали при инициации" [14]. Как всегда, это происшествие обернулось старой уловкой: если Анни выступает против Уэджвуда, то тем самым она отрицает собственный оккультный опыт. Подтвердить этот опыт мог только Ледбитер, и поэтому оставался единственный выход из создавшегося положения. Через неделю она ответила Джинараджадасе: "Свидетельства Брдта достаточно. Отмените приказ" [15].

Трудно оценить психологическое состояние Анни в то время. Несмотря на сохранившиеся силы и способности, она все-таки была уже пожилой женщиной семидесяти пяти лет, приближавшейся к последней стадии своей богатой событиями жизни. Наверняка ее раздражали все эти бесконечные скандалы и слухи о неприличном поведении друзей и знакомых, представлявшие разительный контраст требованиям целомудрия и чистоты при инициации. Лаже если она не верила слухам, то ее должна была удивлять хотя бы неосмотрительность Ледбитера. Он не только позволил широкой публике связывать себя с Уэджвудом, но до сих пор продолжал окружать себя мальчиками и привлекательными молодыми людьми, хотя, как иронически писал Нитья в письме к своему итальянскому другу Русполи, "он теперь изменил привычки и разговаривает со всеми некрасивыми и старыми женщинами" [16]. Это было все, что касалось изменений в поведении Епископа. Он по-прежнему отказывался пожимать руку женщинам или оставаться с ними наедине (за исключением Анни) под тем предлогом, что они, якобы, "загрязнят" его. Однако Епископ был искренне привязан к Барбаре Летьенс, дочери Эмили (к недовольству ее отца); и хотя в общем он женщин не любил, но всегда готов был сделать исключение. Скандал продолжался весь 1920 г., и в 1921 г. Мартин, убежденный в виновности Ледбитера, написал Анни письмо, сообщая о своих подозрениях и перечисляя улики [17].

В этом письме он высказал все, что думали многие люди. Когда Уэджвуда обвинили в содомии, Ледбитер не только защищал его, но и сам явно имел на совести подобные грехи. Более того, Мартин обвинил его и в фальсификации сообщений, которые он получал от Учителей, в предательстве Анни и нечестности. Он написал также, что Анни слишком доверчива, поставив тем самым под сомнение ее оккультные способности.

Несколько месяцев спустя это письмо стало достоянием гласности – его опубликовал главный редактор журнала "ОЕ Library Critic" вместе с другими материалами, направленными против Уэджвуда и Ледбитера. Анни Безант также подвергла их критике. Еще через два месяца, перед открытием австралийского конгресса, Реджинальд Фаррер, священник Либеральной Католической Церкви и друг Ледбитера, некоторое время обучавший Кришнамурти, написал Анни заявление о сложении с себя полномочий главы Английского филиала Ордена масонов, признаваясь в содомии и обвиняя в том же самом Уэджвуда.

Через четыре месяца после этого ошеломляющего заявления, копии которого он послал другим людям, Анни получила еще одно письмо от епископа Либеральной Католической Церкви Руперта Гонтлетта, выдвигавшего те же самые обвинения против Уэджвуда. Затем пришел циркуляр от президента Ноттингемской теософской ложи с требованием провести расследование случаев содомии в Обществе. К тому времени начал свою работу австралийский конгресс. Ледбитер вызвал к себе на подмогу Анни, Кришнамурти и Нитью. Они прибыли в Сидней, где полиция уже занималась расследованием по обвинению Уэджвуда и Ледбитера в аморальном поведении, хотя Епископ по-прежнему был слишком болен, чтобы встречаться с полицейскими.

Непосредственные улики могли предоставить только супруги Мартин, видевшие его в постели с Оскаром Коллерштремом, сыном священника Либеральной Католической Церкви, но даже эта улика была слишком расплывчата и поэтому не последовало формального обвинения. Спать в одной кровати – это еще не преступление. С другой стороны, частный детектив, нанятый Обществом, обнаружил, что Уэджвуд менее чем за два часа посетил восемнадцать общественных уборных. Когда его спросили об этом, он объяснил полиции, что искал старого друга, о котором ему стало известно, что тот "ведет неправильный образ жизни", и Уэджвуд решил отыскать его, чтобы прийти ему на помощь.

На съезде Ледбитера обвинили во многих грехах, начиная от чревовещания и заканчивая педерастией, которой он занимался не столько из желания получить удовольствие, сколько из стремления увеличить свои астральные силы. Как обычно, Епископ все отрицал, но общественное негодование постепенно накалялось. Когда Ледбитер, поддерживаемый Анни, отказался пойти на уступки, Австралийский филиал, естественно, раскололся и многие последователи теософии по всему миру вышли от Общества. В отместку Анни аннулировала официальное свидетельство Сиднейской Ложи и лишила прав тех, кто последовал за Мартином и основали независимое общество. Принимая во внимание размер финансового вклада Мартина, для родительской организации это был серьезный удар. Оставшиеся присоединились к только что сформированной ложе Блаватской.

Ледбитер, свысока игнорируя эти события, занимался строительством огромного греческого амфитеатра в гавани Сиднея, включавшего в себя арену, библиотеку и чайную комнату. Открытие комплекса сопровождалось особой церемонией, в которой Епископ играл главную роль. Он освятил здание со следующими словами:

"Во имя всех Будд, прошедших и будущих; Во имя Великого Учителя Мудрости; Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Я благословляю эту землю" [18].

Большую часть времени Ледбитер проводил в мрачном, но весьма изысканном сиднейском доме "Мэнор", где учредили теософскую коммуну. Несмотря на все скандалы, эта коммуна процветала. В 1925 г. Эмили Летьенс взяла с собой нескольких своих детей – в том числе Мэри и Бетти – и отправилась на теософский конгресс, который опять проводился в Сиднее. Из Европы они плыли на теплоходе вместе с Розалиндой Уильяме, Кришнамурти и Нитьей, находившимся отдельно от остальных из– за своей постоянной болезни. После конгресса Эмили с детьми в целях духовного развития осталась в Мэноре. Никаких других целей, впрочем, и невозможно себе представить. Бетти Летьенс Епископ не понравился, и она противилась тоскливому распорядку дня, включавшему богослужения в соборе св. Албана Либеральной Католической Церкви, собрания масонов и тихие вегетарианские обеды, где Ледбитер бросал гневные взгляды на всякого, кто осмеливался нарушить тишину. На Мэри Летьенс старец произвел более благоприятное впечатление; он показался ей похожим на Бога, как обычно Его представляют себе дети; но и она находила это место невероятно скучным.

Появление Розалинды Уильямс не облегчило пребывание Мэри в Мэноре, и на то были свои причины. Вскоре после приезда в Сидней доктора порекомендовали Нитье провести некоторое время на холмах, под опекой Розалинды. И на борту корабля Мэри едва удавалось увидеть своего любимца, теперь же он оставался на холмах, и только его сиделка приехала в Мэнор. Обожавшая Нитью Мэри чувствовала жгучую ревность к Розалинде – могла ли она, школьница, соперничать с этой очаровательной девушкой? Голубые глаза, розовые щеки и светлые волнистые волосы – идеал северной красоты так прекрасно дополнял южную красоту смуглых братьев [19]. Что касается Розалинды, то она со свойственной ей естественностью вошла в доверие Мэри, рассказывая ей о Нитье, и вскоре Мэри полюбила и ее.

Молодые люди, находясь в мрачном доме, оживляли его романтическими мечтаниями. Мэри заметила, что, несмотря на свою серьезность, большинство учеников обладали приятной наружностью, причем почти все носили волосы на прямой пробор. Встречая леди Эмили с детьми, Ледбитер явился в гавань в пурпурных епископских одеяниях, с аметистовым кольцом на пальце, "ступая, словно лев" [20], и опираясь на плечо весьма миловидного пятнадцатилетнего подростка Теодора Джона. В Мэноре молодые люди были заняты тем, что бродили по округе в ожидании беседы с Ледбитером или "посланий астрального телеграфа" [21]. Эти послания, которые Бетти позже назвала "снотворным", печатала одна из девушек-фавориток. Машинопись была единственным видом деятельности, которому большинство из них обучалось во время пребывания в Мэноре.

Иногда Ледбитер выходил из своей комнаты и приглашал кого- нибудь на прогулку. Это считалось большой удачей, и многие соревновались за право сопровождать его – отчасти из-за того, что (как говорила Бетти) Ледбитер рассказывал занимательные истории, развевавшие царившую повсюду скуку; отчасти из-за того, что это понималось как особая почесть; а возможно, и из-за того, что ничего другого не предлагалось. Как обычно, воображение Епископа было устремлено в заоблачные дали. Однажды, как вспоминает Мэри Летьенс, он показал ей скалу, которая влюбилась в сидевшего на ней молодого человека [22].

Эдвин Летьенс считал, что режим Ледбитера оказывает дурное влияние на его дочерей – "никаких забав; церковное настроение весь день и королевская напыщенная торжественность" [23], но, возможно, он был недоволен еще и тем, что леди Эмили общалась с Ледбитером после того, что натворил его коллега Уэджвуд. Исключенный из рядов Общества и находившийся в розыске Уэджвуд вовремя успел покинуть Англию, на короткое время он задержался у Гурджиева в Фонтенбло, чтобы в конце концов поселиться в Париже и пуститься со своими дружками в откровенный разгул. Потратив деньги, он обратился за помощью к Анни Безант, и та направила его к голландским теософам. Но вскоре их терпению (или средствам) предстояло иссякнуть, а епископу Уэджвуду пришлось опуститься до оплаты долгов посредством незаконного провоза кокаина.

Примечания

[1] Elizabeth Lutyens. The Goldfish Bowl, Cassel, 1982, p. 35. Юная Бетти Летьенс пыталась найти себя в теософии, следуя примеру матери, но ее постигло разочарование. Тогда она решила профессионально заниматься музыкой и стала брать уроки композиции у теософа по имени Фоулз, чье сочинение "Мировой реквием" якобы было продиктовано ему св. Михаилом. Фоулз вовлек Бетти в оккультную практику, приведшую ее к нервному срыву в семнадцать лет.

[2] Мэри Летьенс сама рассказывает об этой любви в своей книге "Быть молодым" (То be Young, Hart-Davis, 1959.)

[3] CITS, p. 157.

[4] TBY, p. 141.

[5] TBY, p. 12.

[6] ОюностиРаджагопаласм. мемуарыегодочери P.P. Шлосс: Lives in the Shadow with J. Krishnamurti, Bloomsbery, 1991, pp. 40-45.

[7] Его дочь сообщает о "более чем" 500 фунтов стерлингов, переданных Кришнамурти (см. Шлосс, указ, соч., с. 47). Миссис Додж также платила жалованье чиновникам в Лондоне – "бедствие", согласно словам Эмили Летьенс, потому что люди не стремились найти выгодную работу, а довольствовались тем, что им давали, особенно после того, как в Общество вступили профсоюзные деятели, настаивавшие на профсоюзных тарифах оплаты (CITS, p. 34).

[8] Это письмо цитируется в TLADOK, pp. 19-20.

[9] Арундейл к Эмили Летьенс, 18 января, 1915 года. Цит по: CITS, p. 74.

[10] Фрэнк Бучман основал "Оксфордскую группу", позже переименованную в "Моральное перевооружение". Он признавал наличие Руководящего Божества и учил четырем принципам: честности, милосердию, бескорыстию и любви. Эми Семпл Макферсон был американским евангелистом, чья карьера закончилась прелюбодеянием и скандалом.

[11] I. Smith. Truth is a Pathless Land, TPH Madras, 1989, p 15.

[12] TBY, в разных местах. Согласно Мэри Летьенс, Кришнамурти был особенно привязан к некоей Элен Ноут, что объяснялось тем, что Элен была реинкарнацией ЕПБ.

[13] Записки, перепечатанные в KTYOA. См. также: Шлосс, указ, соч., с. 58-60, и Тиллет, указ, соч., с. 205-207.

[14] Цит. по: Letter from Mr T. H. Martyn to Mrs Besant, редакция и публикация Г. Т. Стоукса, 1921, с. 2.

[15] Там же.

[16] Цит. по: KTYOA, р. 140.

[17] См. примечание 14 выше.

[18] Australian Star News, 11 Jan 1927, p. 67.

[19] TBY, p. 180.

[20] TBY, p. 158.

[21] Э. Летьенс, указ. соч.

[22] TBY, p. 117; Ледбитер развил эту теорию в статье под заголовком "Сознание камня", опубликованной в "Либерал Католик" за октябрь 1941 года.

[23] CITS, p. 157.

Глава 12
Школа и жизнь

Одним из последствий послевоенного периода стал интерес к проблемам образования, основанный на вере в то, что правильное воспитание подрастающего поколения может предотвратить очередную войну. Поэтому экспериментальная педагогика приобрела необычайную популярность; теоретики и практики дискутировали на тему о том, как воплотить в жизнь древнюю мечту о сообществе всесторонне развитых людей, о мире индивидуумов, творческие способности которых вкупе с открытостью позволят им победить эгоизм, вне всякого сомнения являвшийся причиной последней войны.

Теории множились, и всевозможные гуру решили принять участие в полемике. Теософия и антропософия всегда особое внимание уделяли идеалу всесторонне развитой личности, физические и умственные способности которой не мешают проявлениям духовной сферы. Они также основали организации для практического воплощения этого идеала. Эти организации представляли собой широкий спектр учреждений – от добровольных собраний лож, летних школ и конференций до детских садов и начальных школ, открытых Безант, Тингли и Штейнером; появились также университеты со своими собственными исследовательскими отделениями. Теософское и Антропософское Общества ратовали за соединение современных методов преподавания с древними духовными истинами.

Однако не все Учителя разделяли этот оптимизм. Например, Гурджиев рассматривал высокоинтеллектуальные разговоры о мире во всем мире и о братстве людей как некое помешательство. Он, как и Ницше, весьма пессимистически относился к подобным идеям, считая, что именно они способствовали развязыванию войны. Все более увеличивающееся несоответствие между идеалом и действительностью порождало невыносимое напряжение в душах отдельных людей, как и во всем обществе, и приводило к характерному для девятнадцатого века лицемерию, загоняя вглубь потаенные конфликты. Но и Гурджиева не обошел стороной интерес к реформе образования, хотя и весьма необычным образом.

Для основания новой школы необязательно требовались кирпичи и раствор – хотя многие духовные учителя придумывали новое применение старым зданиям и добывали необходимые средства для их содержания; можно было обойтись и без них. Кришнамурти временами учил просто под открытым небом, его школой был летний лагерь; Анни Безант и Анна Кингсфорд читали лекции в салонах и гостиных; но Штейнер побудил своих последователей построить специальное здание.

Более важным было не помещение, а методика обучения. У Успенского была собственная теория "школы", согласно которой приобрести эзотерические знания невозможно без приобщения к истинной педагогической традиции [1]. Ядро духовного обучения – это не слепое следование догме, но передача живой древней мудрости, причем необязательно в словесной форме – отсюда и интерес к движениям и специальным упражнениям. Трудность состояла в том, что мудрость нельзя приобрести посредством самообразования, то есть самостоятельным изучением или анализом, ибо невозможно обобщить универсальную истину в нескольких фразах, которые можно заучить наизусть. Здесь необходим Учитель, который сам, в свою очередь, был обучен другим Учителем. Таким образом, непременное условие обучения – это Учитель, а также его место в цепи преемственности.

Но где найти Учителя? И, что самое главное, как определить, что поиски увенчались успехом? О каком "успехе" в данном случае может идти речь? Эзотерическое знание по определению является знанием "тайным", и поэтому можно не догадаться, что цель перед вами, даже если вы ее достигли. Здесь неизбежно приходишь к вопросу о доверии некоему непроверенному авторитету – как случилось с самим Успенским непроверенному потому, что какой успешной ни казалась бы его деятельность, изменчивая и непостоянная природа духовного развития подразумевает, что любая видимость может оказаться лишь обманом чувств.

Более того, согласно западной либеральной традиции, которая оказала влияние в большей или меньшей степени на всех Учителей, о которых идет речь в этой книге, каждый человек является уникальной личностью. Это значит, что если даже X владеет многими эзотерическими тайнами и является самым подходящим Учителем для ученика Y, он не может быть автоматически самым подходящим Учителем для ученика Z. И, наконец, встает вопрос, что есть "истина" в духовной сфере. Мастерство учителя музыки можно оценить по тому, насколько ловко пользуется его ученик музыкальным инструментом, мастерство врача оценивается по здоровью его пациентов. Но чем измерить "успех" ученика в школе духовности – ведь сам термин "успех" в данном контексте не совсем подходит для описания достижений в этой области.

Блаватская и Ледбитер ссылались на непосредственное общение с Учителями и полагались целиком на свою силу убеждения. Гурджиев действовал приблизительно тем же образом. Более щепетильные Успенский и Штейнер, чувствительные к проявлению шарлатанства, старались выявить и обосновать подлинную эзотерическую и педагогическую традицию.

Кришнамурти пришел к абсолютно противоположным выводам. Вместо того чтобы искать эзотерическую традицию, каждый человек должен сам найти способ своего развития. И в самом деле, традиция и доктрины могут стать барьерами на пути личного прогресса, потому что для каждого индивидуума существует собственная дорога, недоступная остальным. Теософия именно потому пришла в упадок, что каждый день в ней появлялся новый проповедник, заставлявший других принять на веру его положения. Но эти же идеи и ставили Кришнамурти в двусмысленное положение, ибо, отрицая какое-либо духовное лидерство, он тем не менее понимал, что его последователи считают его своим Учителем. А если он не Учитель, то почему учит?

Иногда он пытался разрешить это противоречие, отрицая, что он Учитель, или настаивая на желании не иметь учеников и не основывать свою традицию, а, наоборот, обращаться к тем, кто находится на распутье, чтобы они сами выбрали свою дорогу. В таком случае он был бы уже не Учителем, а примером. Большинство же его аудитории не воспринимало различия между этими словами. Та страсть, с которой он говорил и обращался к каждому конкретному слушателю, со всеми его ошибками и заблуждениями, сама по себе уже предполагала духовное наставничество; отрицание позитивной доктрины само по себе становилось конструктивным методом.

Находились циники, утверждавшие, что он едва ли решится оставить такую выгодную карьеру. Для Кришнамурти его духовный авторитет мог стать прибыльным бизнесом. В течение 1920-х годов, особенно после того как он начал разъезжать по Америке, издавна славящейся пристрастием к религиозным экспериментам, он постепенно становился своего рода "звездой", в которой гармонически сочетались прекрасная внешность, экзотическое происхождение и дар убеждения. За это десятилетие Раджа превратился в его последователя и импресарио; под его руководством собрания привлекали к себе внимание многочисленных толп. Слава Кришнамурти приносила ему немалый доход, но тем труднее становилось убеждать аудиторию в том, что у него нет никакой положительной доктрины.

Проблема истинного обучения, а не превращения учеников в подобие учителя постоянно интересовала тех, кто своей целью ставил духовную эволюцию, а не личное преуспеяние. К этому неизбежно приводила западная культура, с ее упором на личность – порождая еще один парадокс для тех, кто считал себя приверженцем восточных религий, культивирующих необходимость избавления от всего личного как первый шаг по пути просветления. То же самое подразумевалось и в первых стадиях Теософского Пути, хотя Кришнамурти был, возможно, единственным теософом, который попытался реализовав их на практике.

Граф Герман Кейзерлинг пытался разрешить эти парадоксы, представляя свою деятельность не как поучение, а как диалог; самого себя он называл "церемониймейстером" (распорядителем), а не педагогом [2]. Целью этой Школы Мудрости, располагавшейся в небольшом немецком городке Дармштадте, было способствовать достижению понимания и просветления посредством дискуссий. Кейзерлинг родился в 1880 г. и происходил из знатной балтийской семьи; много путешествуя по Востоку, он жил в своем балтийском поместье, пока революция не вынудила его в 1918 г. переехать в Берлин. Б следующем году он женился на внучке Бисмарка.

Кейзерлинг получал образование в университетах Дерпта и Гейдельберга, в традициях кантианского идеализма. Как и Штейнер, в своем духовном и философском развитии он испытал влияние Гете. Большое воздействие на него оказали также "Основания девятнадцатого столетия" Хьюстона Стюарта Чемберлена и работы австрийского философа и мистика Рудольфа Касснера [3].

Почти все, что осталось от него, – это понятие о Философии Смысла туманное немецкое название для образа мысли, который его изобретатель не смог более или менее сносно определить во всех его невероятных по объему трудах, хотя, как кажется, эта концепция чем-то была похожа на теософию. Суть состояла в том, что за всеми феноменами кроется глубинная и вечная ценность – тот смысл, который можно понять только интуитивно и невозможно выразить словами. Этот смысл, или значение, представляет собой фундаментальную реальность, общую для всех культур.

Кейзерлинг с интересом относился к Теософскому Обществу, особенно после посещения Адьяра в 1913 г. Его привлекала восточная философия более всего буддизм – которая представляла разительный контраст с материалистической философией Запада. В то же время он, как и Штейнер, предупреждал против слепого подражания восточному образу мысли и настаивал на том, что его современники должны следовать своим собственным духовным и философским традициям. Тем не менее он верил, что Восток сможет научить двум великим истинам – истинам, которые, как ни странно, походили на доктрины немецкой идеалистической философии, которую Кейзерлинг усвоил в университете.

Во-первых, понимание, то есть восприятие смысла, существует вне слов: как и реакция слушателя на музыку, оно не может быть выражено посредством языка. Какое-то представление о нем может дать высокая поэзия, но именно в силу вышеуказанных причин такая поэзия непереводима. Жители Запада, привыкшие к внешнему выражению, а не к внутреннему пониманию, отрицают этот факт – они думают, будто то, что невозможно выразить словами, невозможно и понять. Во-вторых, истина, как и мудрость, субъективна. Но жители Запада воспринимают истину как факт объективный и желают выражать ее в форме научного знания. Высшая форма западного знания – это научное знание и техника, и чем более доминирующими становятся эти формы, тем дальше современный человек уходит от других представлений об истине.

Согласно Кейзерлингу, эти две идеи – то, что понимание существует вне слов и что истина субъективна – можно найти в индийских философских системах, в виде представления о том, что мысль не средство оформления реальности, но она сама и есть реальность. Для европейцев мысль всего лишь средство достижения материалистической цели и такая установка отвлекает их от понимания духовного мира и даже препятствует признанию его существования.

Кейзерлинг был согласен с Йитсом, утверждавшим, что теософия допустила ошибку, пытаясь сблизить религию и западную науку, истину субъективной мудрости и истину объективного факта. Эта попытка неизбежно привела к стремлению достигнуть внутренней реальности снаружи, достигнуть духовного посредством материального. Целью ее является знание, а не бытие. В этом Кейзерлинг сближается со своим современником, философом Мартином Хайдеггером, занимавшимся подобными вопросами с точки зрения академической философии. Оба разделяли мнение, что наука может привести только к знанию, а не к пониманию или истине.

По мнению Кейзерлинга, это понимают два типа людей, которые достигают адекватного выражения смысла различными путями: художники: то есть деятели искусства, и те, кого Платон называл философами-правителями, мудрость которых дает им право управлять другими. Художники открывают или даже создают значение (Кейзерлинг не уточняет различие между открытием и творением), и искусство таким образом воплощает в себе вечный "смысл", познавая его инстинктивно. Но выше художников – философы-правители, которые наделяют смыслом жизнь. Таковы были Платон и Будда (без сомнения, Кейзерлинг подозревал, что тоже принадлежит этому типу людей).

В том брожении идей, которое охватило Германию после Первой мировой войны, учение Кейзерлинга вскоре стало популярным. Ему, как и Штейнеру, удалось переключить интерес публики с Востока на западную культурную традицию. В 1919 г. герцог Гессе, интересовавшийся, как и его потомки, духовными материями, пригласил его в Дармштадт. Герцог предоставил ему виллу, где философ основал то, что он назвал "Свободной Школой Философии" – свободной в том смысле, что любые темы можно было обсуждать свободно и не существовало определенной программы. К 1920 г. это учреждение было переименовано в "Школу Мудрости"; после непродолжительного функционирования в виде колледжа, школа превратилась в ежегодный коллоквиум, проводимый в различных точках Европы – однажды таким местом оказался пляж в Форменторе.

Одной из отличительных черт школы, напоминавших о ее "домашнем" происхождении, было стремление ее основателя дать каждому голосу право быть выслушанным. Кейзерлинг не хотел навязывать свою точку зрения. Вместо этого он ратовал за творческую полифонию, которую школа помогла бы гармонизировать во время коллоквиумов. Целью школы было не воспитание философов, то есть мыслителей, выстраивающих связные системы, но появление философствующих людей: индивидуумов, способных формулировать вопросы и рассматривать проблему со многих точек зрения. По мнению Кейзерлинга, именно таково должно быть основание духовного и социального прогресса. Дискуссии публиковались в журнале "Leuchter", и тот же самый подход отличает последующие сочинения Кейзерлинга, ставящего фрагмент выше трактата и афоризм выше параграфа. Несмотря на его восхищение Гете, литературным идеалом Кейзерлинга, как и Хайдеггера, был Гельдерлин. Совершенства можно достигнуть только посредством смерти. И в самом деле, совершенное – то есть "завершенное" – и является смертью. Жизнь же неоднородна, субъективна и фрагментарна.

Нельзя представить себе ничего, более отличного от этой школы, чем школа Штейнера. Эта школа мудрости находилась не так далеко от Дармштадта – в Дорнахе возле швейцарского Базеля. К тому времени Штейнер уже основал свою антропософскую группу, отколовшуюся от теософии, и в 1911 г. он приобрел для нее здание в Штуттгарте, где у него нашлось немало последователей. Вскоре после разрыва с теософией он начал собирать средства для постройки штаб-квартиры в Швейцарии. Первый камень в основание нового здания был заложен на церемонии, состоявшейся в сентябре 1913 г. под завывание сильного ветра и во внезапно наступивших сумерках, но Штейнер не счел это дурным предзнаменованием и к концу года закончил модели основных сооружений. Вскоре начались работы, и здание, призванное воплотить в жизнь идеи Гете об искусстве и духовности, получило название "Гетеанум" [4].

Быстрый ход строительства, продуманные детали – от резных украшений до витражей – словно свидетельствовали о здоровой практической стороне антропософии: художники и интеллектуалы, ремесленники и любители, рядовые члены и руководители работали вместе над постройкой деревянного дворца объемом более шестидесяти пяти тысяч кубических метров, покоящегося на каменном основании и увенчанного шиферной крышей в норвежском стиле. Штейнер не только проектировал здание, он руководил буквально всеми работами, включая замысловатые декорации. Он также лично работал на строительстве здания в промежутках между поездками по Германии и Центральной Европе. Ничего подобного ранее не видели, и за небольшой срок своего существования (здание сгорело в декабре 1922 г.) дворец стал объектом паломничества не только антропософов, но и просто любителей искусства, интересовавшихся зримым воплощением эстетических взглядов Штейнера.

Следуя за Гете, который разделял представления каббалистов о том, что Господь создавал все сущее посредством дыхания, Штейнер рассматривает Землю как живой организм; смена времен года для него символизирует процесс дыхания [5]. Летом Земля выдыхает, зимой она вдыхает. Человечество включено в процесс жизни как органическая часть; жизнь человечества и человека вплетена в сезонные, исторические, глобальные и космические жизненные циклы. Во время равноденствий человек меняется физически и духовно. Таким образом, человечество является частью эволюционирующего макрокосмического духовно– физического организма, повторяющего все стадии развития на микрокосмическом уровне. Духовная история человечества – также часть этого процесса. Штейнер считал, что современное человечество утратило духовную, эстетическую и познавательную целостность, за что теперь и расплачивается. Всякая деятельность и всякая вещь, производимая человеком, должна способствовать обретению этого утраченного единства всеми возможными способами.

Поэтому архитектура и пространство Гетеанума должны были выражать органическую вовлеченность Человека в Природу и фокусировать духовную энергию. Все в этом здании должно было быть функциональным и значимым. Много писали об уникальности стиля Штейнера, хотя в декоративной отделке дома, особенно в таких деталях, как совершенно отличавшиеся друг от друга колонны или оконные рамы, довольно явно просматривался стиль модерн. Штейнер был убежден, что художественная форма возникает из внутренней духовной необходимости, если произведение по-настоящему величественно и значимо, каким и должно быть подлинное германское искусство. Поэтому все в доме должно было словно "проистекать" друг от друга, следуя теории метаморфоз Гете, согласно которой все органическое непрерывно меняется и эволюционирует, и собственному восприятию Штейнера аур или силовых линии, которые, в его понимании, окружают каждое живое существо. В планировке и дизайне помещений бросается в глаза отсутствие прямых линий, которых, по возможности, старались избегать. Декорации были продуманы вплоть до мельчайших деталей. Даже цвета стекол окон, стен и потолков соответствовали цветовой теории Гете и Штейнера; разные оттенки символизировали разные состояния души и были предназначены производить различные психологические и духовные эффекты. Строительные материалы выбирались тоже очень тщательно; использовались краски только растительного происхождения.

Округлые и плавно изгибающиеся линии порождали конструктивные проблемы, особенно когда потребовалось возвести два пересекающихся деревянных купола разных размеров, венчающих основное здание (один из них был больше купола Собора св. Петра). Поскольку они входили один в другой, их невозможно было укрепить стандартным способом – скрытыми архивольтами и потому было разработано особое крепление, так чтобы они поддерживали друг друга. Но инженерные проблемы отступали перед более общими соображениями о многофункциональности здания. Пространство под куполами, где могло разместиться более тысячи людей, представляло собой одновременно и лекционный зал, и аудиторию для антропософских собраний по образу теологических конгрессов. Были предусмотрены и жилые помещения, и пространные мастерские, и вскоре, подобно Пойнту-Лома, Гетеанум стал не только храмом, но и общественным, художественным и образовательным центром. Подобно Гурджиеву, Штейнер выступал одновременно и как терапевт, и как маг. Он поставил цель свести воедино все аспекты и проявления жизни, чтобы личная духовная эволюция человека могла способствовать эволюции всего общества. Таким образом, Гетеанум рассматривался буквально как космический проект.

Страстью к грандиозным проектам Штейнер во многом обязан Вагнеру. Решив поселиться в Швейцарии, после того как ему отказали власти Мюнхена, Штейнер говорил с землевладельцами о строительстве нового здания и некоторое время спустя присутствовал на спектакле "Парцифаль" в собственном театре Вагнера. "Парцифаль" – это опера, в которой воплощены представления композитора о "Gesamtkunstwerk", или синтетическом произведении искусства, примененные в данном случае к легенде о святом Граале. Постановка произвела неизгладимое впечатление на Штейнера, который к тому времени уже интересовался концепцией драмы как способа переживания религиозного опыта и сакрального действия. Нечто подобное он нашел в попытке Эдуарда Шюре преобразовать орфические ритуалы и приспособить их к современной сцене. Объединив идеи Вагнера и Шюре с собственной доктриной, он написал пьесы-мистерии, которым предстояло сфокусировать всю активность Дорнаха и которые до сих пор входят в антропософский репертуар.

Эти пьесы, изображающие духовную эволюцию одних и тех же персонажей на протяжении четырех сцен (пятая так и не была написана), объединяют искусство речи, движения, цвета и декораций, дав новый толчок развитию эвритмики [6]. Эвритмия Штейнера (в отличие от эвритмики Далькроза) определяется как зримая речь и песня и основывается на идее о том, что воздействие на людей оказывает не только смысл, но и звучание слов. Звуки создают невидимые волны, движущиеся в воздухе, и их можно перевести в видимые формы, похожие на те линии, что встречаются в живописи и скульптуре Штейнера. Но слова сами по себе тоже значимы, поэтому их тоже можно использовать наряду с движениями.

Как и Гурджиев, Штейнер верил, что танцевальные ритмы созвучны космическим ритмам и могут дать ключ к пониманию природы последних, и что древние храмовые танцы, которые ныне забыты, отображали именно эти ритмы и их соотнесенность с человеком. Все во Вселенной пронизано невидимым ритмом; беда современной жизни заключается в том, что люди утратили естественное чувство ритма – и в окружающем мире, и в собственных телах. Если воссоздать их в танце – искусстве, в котором сходятся все способности человека, то можно узнать истины космологии и космогонии. И поскольку это такое искусство, в котором воплощаются представления о пространстве и времени (и их взаимодействии), танец является потенциальным средством открыть древнюю формулу, поиски которой побудили мистера Фельта и его друзей за сорок лет до того основать Теософское Общество. Таким образом, танец стал необходимым средством приобщения к антропософии: средством, которое может преобразовать дискурсивную науку о духе в непосредственное восприятие Бытия.

Обостренное ощущение Бытия как противоположности обыденного существования было целью другой знаменитой школы того времени, находившейся в замке Шато-дю-Приере-де-Басс-Лож. Здесь в октябре 1922 г. Гурджиев открыл в очередной раз свой Институт Гармоничного Развития Человека, вступив, как он сам выразился в "один из самых безумных периодов" своей жизни [7], а также, добавим, и жизни других людей.

В отличие от плавных линий здания Штейнера с их перетеканием форм, этот "замок" представляет собой крепкий, но в то же время элегантный особняк, симметрично расположенные окна и тщательно продуманный декор которого отражает дух иерархии и склонности к земному, характерные для Франции середины XVII века. Гурджиеву предстояло превратить его в некое собственное подобие Гетеанума. Находившееся в сорока милях от Парижа, окруженное парком в Авоне, близ Фонтенбло, здание было окружено высокой каменной стеной; за воротами открывается двор с фонтаном. Поместье простирается на 250 акров. Сначала Гурджиев арендовал его, а позже купил за семьсот тысяч франков у вдовы мэтра Лабори, юриста, прославившегося защитой Дрейфуса.

Строения были довольно крепкими и прочными, с прекрасными салонами и оранжереей, но в поместье никто не жил с 1914 г., и комнаты были пыльными и грязными, сад зарос. Гурджиев снял дом в Отейле и сразу же приступил к делу, приказав одним ученикам приводить в порядок замок, а другим работать над священными танцами в парижском Далькрозианском институте. Впоследствии репетиции перенесли в старый ангар, расположенный на территории поместья, который был разобран и вновь возведен, заново оснащен печами, резервуаром, витражами и подмостками, накрытыми изысканными коврами. Пол помещения, известного под именем Учебного Дома, представлял собой утрамбованную землю, а стены были украшены рисунками и различными изречениями. Всего в нем могло поместиться триста человек.

Сразу же началось и обычное самовосхваление, и надувательство – в новом проспекте утверждалось, что Институт Гармоничного Развития Человека известен во всем мире, что число его членов достигает пяти тысяч человек, что он располагает постоянным штатом преподавателей практически по всем дисциплинам, и великолепным медицинским отделением, в котором пациенты могут пройти курсы психотерапии, гидротерапии, магнитотерапии, электротерапии, диетотерапии и дулиотерапии [8]. На самом деле штат состоял из самого Гурджиева и его старых учеников: Стьорнваля, Гартманнов и Зальцманнов; программа обучения представляла собой странную смесь теософии и суфизма, а число учеников не превышало 150 человек. Но поскольку расхождение между кажущимся и реальным было одним из основных пунктов учения Гурджиева, то, возможно, эти противоречия никого не должны были смущать.

Из 150 учеников около 40 со временем поселились в Приере (их количество постоянно колебалось), и они представляли собой занятное сочетание – одна половина представляла собой выходцев из России и стран Восточной Европы, а другая – представляла высшие слои британского среднего класса. Выходцы из Восточной Европы были в основном славянами и армянами, большинство которых не знало ни французского, ни английского языков. В 1923 г. к ним присоединились оставшиеся в живых члены семейства Гурджиева, приехавшие из Грузии. Восточный контингент, помимо всего прочего, придавал институту экзотический колорит. Предоставленные самим себе, немногие из них учили французский, и когда Учитель периодически выставлял их, они оказывались практически без средств к существованию. В более удачное время они помогали в постановках священных танцев и жили за счет его щедрости.

Лет за тридцать до тою, большинство англичан вступили бы в Теософское Общество. Сейчас же большинство из них разочаровалось в теософии и искало более радикальные доктрины, требующие строгой личной дисциплины. Они нашли то, что искали у Гурджиева. Он предлагал именно то, чего недоставало теософии: тяжелый труд, строгую дисциплину, психическое напряжение, новизну – и характерную смесь властного контроля с чарующей свободой, проистекающей из сознания отказа от привычного комфортного образа жизни и подчинения чужой воле.

Кроме того, Гурджиев предоставлял то, чего многие теософы, любящие дисциплину или нет, всегда страстно желали: контакт с реальным Учителем Мудрости; существом, если и не принадлежащим кругу Бессмертных, то, по крайней мере, находящимся в непосредственном контакте с ними или с тем, что Успенский называл Источником. Но и это составляло только часть авторитета Гурджиева. Он сам по себе обладал незаурядной личностью, даже его враги признавали, что он представляет собой силу, с которой нельзя не считаться. И подчинения он требовал беспрекословного.

Жизнь в Приере шла по образцу, установленному в Броктоне и Ессентуках; обитатели как будто находились в постоянной осаде, да так в каком-то смысле и было. Врагом был сам Гурджиев. Он навязывал всем свой деспотизм, перемежавшийся снисходительным покровительством, и настаивал на том, чтобы обитатели подчинялись не только его капризам, но и полутюремному режиму, учрежденному для учеников. Правила запрещали им находиться в определенное время в определенных местах или покидать помещение без разрешения. Правила предписывали также работу по дому и саду. Несколько комнат были обставлены роскошной мебелью, собранной со всего поместья, но они предназначались в основном для богатых посетителей, новичков, любимцев и самого Гурджиева. Остальные жители обитали в чердачных помещениях – в той части дома, что называлась "Монашеский коридор", где, разделенные по полу, они обитали в чрезвычайно простой обстановке. Дети жили отдельно от родителей в небольшом домике в парке; взрослые присматривали за ними по очереди.

Несмотря на периодические прихоти Учителя, режим дня в Приере, определенный до мелочей, был спартанским [9]. Между шестью и семью часами утра – завтрак, состоявший из кофе и поджаренного хлеба, а затем работа. В двенадцать часов перерыв на обед. Обычно он состоял из супа и хлеба. После обеда снова работа, а затем ученикам предоставлялось немного свободного времени до ужина в семь часов вечера. После ужина занятия гимнастикой, танцы, разговоры и дискуссии до девяти часов, а иногда и до поздней ночи. Спать тогда ложились в три или четыре часа утра. Этот режим соблюдался в будние дни. В субботу он оживлялся баней и танцами – тогда на смену Спарте приходила Азия. Посещения влиятельных и известных гостей отмечались пышными банкетами. С другой стороны, Гурджиев устраивал посты: несколько дней – только апельсины и простокваша, затем клизма и несколько дней вовсе без еды, день с бульоном и день с бифштексом. В воскресенье все отдыхали.

Ученики готовили пищу и проводили уборку. Чтобы приготовить завтрак, повар должен был встать в половине пятого, принести уголь, растопить печь, поджарить хлеб и сварить кофе. Сразу после завтрака ставили на огонь двадцатипятилитровые кастрюли с супом и прибирали на кухне. Пока одни ученики готовили, другие обрабатывали огород, ухаживали за курами, полировали мебель, натирали полы и следили за порядком в огромном доме.

По разительному контрасту с одухотворенной теософией, которая презирает человеческий быт, как помеху на Пути, Работа [10], так стали называть практику института Гурджиева, основное внимание уделяет физическому труду и общему распорядку. Пока последователи Кейзерлинга вели аристократические беседы, а последователи Штейнера искали Бога в искусстве и окружающем, ученики Гурджиева ежедневно занимались тяжелой работой, посещали собрания и выполняли упражнения, призванные пробудить душу от сна. Именно этот распорядок – а не доктрина – привлекал ту часть учеников, приезжавших из Англии и выросших в среде высшего и среднего классов. С детства их окружал мир, который сатирически изображали в своих произведениях Олдос Хаксли, Л.Г. Лоуренс и E.M. Форстер: мир, где лакеи и слуги выполняли за своих хозяев практически все, за исключением непосредственных телесных функций, чтобы те могли предаваться размышлениям о духовном.

А. Р. Орейдж одним из первых стал учеником в Приере. Он воспринимал свою поездку в героическом свете – сказал своему преданному секретарю в "Литтл ревью", что покидает Англию и едет в Приере "искать Бога" [11]. Прибыв в замок практически без всего, с одним лишь желанием в сердце и "Алисой в стране чудес" в кармане, он удивился, узнав, что поиски Бога заключаются в том, чтобы копать лопатой целый день никому не нужную яму.

Когда Орейдж пожаловался Учителю на плохое настроение и усталость вследствие нескольких недель такого бесплодного занятия, Гурджиев посоветовал ему прекратить стонать и отослал обратно, велев копать глубже. Находясь на грани срыва и бунта, Орейдж повиновался, и когда ему казалось, что он уже не может продолжать работу, болевой барьер был преодолен, и он начал получать глубокое удовлетворение от труда – теперь не такого утомительного, от хорошо сделанной работы и от того, что подчинился воле своего Учителя [12].

Непосильные задачи были одним из способов добиться духовного напряжения у учеников. Гурджиев настаивал на следовании непосильному режиму, унижал учеников публично и даже поощрял ссоры. Это, по всей видимости, входило в понятие "шоковой терапии", принимавшей форму умственных, эмоциональных и духовных упражнений.

Помимо работы по дому и саду, ученики выполняли разнообразные задания – от копки ямы, как это было с Орейджем, до совершенно невероятных заданий, цель которых была неясна. Дамам из общества, которые ранее никогда не занимались физическим трудом, приходилось чистить картофель или пропалывать клумбы, попутно заучивая тибетские слова или азбуку Морзе. Другие должны были выполнять физические упражнения, одновременно решая в уме арифметические задачи. Доктору поручалось поработать в котельной, писателям – приготовить пищу, а выдающимся психиатрам – убирать навоз или скоблить пол на кухне. Все это походило на строгий интернат во главе с чересчур гениальным, если не сказать, помешанным учителем, но большинству учеников это нравилось – по крайней мере, некоторое время.

Гурджиев не делал различия между важным и неважным, между серьезным и шуточным. Люди должны были делать работу сначала за половину обычного времени, потом за четверть – в качестве индивидуального испытания. Другие были вынуждены работать в группах с теми, кого они ненавидели. Интеллигентам запрещалось читать, а впечатлительным назначалось убирать отходы или резать скот. Основным педагогическим принципом был принцип противоречия: делай то, что тебе не нравится, каким бы противным это ни казалось. Делай невозможное; затем сделай это дважды или занимайся сразу двумя несовместимыми занятиями.

Упражнения основывались на двух принципах. Во-первых, существует необходимость добровольного и осознанного страдания, которое, как говорил Гурджиев, человек должен испытать, чтобы проснуться и обрести истинную реальность. Однако немногие люди способны самостоятельно преодолеть испытания. Отсюда следует второй принцип: страдание должен причинять им Учитель, которому они полностью подчиняются. Поэтому необходима "школа". Без доверия к Учителю, подчеркивал Гурджиев, нечего и говорить о добровольном выборе страдания. Напомним, что Успенский несколько раз восставал именно против этого принципа. Другие приходили в замешательство, когда Гурджиев доказывал, что сам факт подчинения ему учеников, какими бы своенравными ни были его приказы, свидетельствует о необходимости для них претерпевать страдания. Иногда бунт заканчивался изгнанием ученика, а иногда признанием того, что "наконец-то" виден прогресс – теперь ученик может стоять на своих ногах.

Результаты такого обучения были различными. Экзальтированные дамы находили, что они и в самом деле стали более самостоятельными, это длилось на день-другой, но после возвращения в Париж или Лондон этот эффект исчезал, на них нападала очередная блажь, они возвращались, и Учитель их всячески оскорблял. Гурджиев стремился не только затруднить жизнь своим ученикам, но и из себя сделать загадку, трудную для понимания. Он говорил, что у него нет времени на пустяки, принимал их деньги; "стричь овец" – так он это называл.

Серьезным ученикам казалось, что они испытывают духовный рост вследствие всех этих испытаний, но это было всего лишь начало. Гурджиев всегда находил новые способы затруднить им жизнь и подчинить их своей воле. Об отдыхе и речи быть не могло. Лозунгом были постоянная бдительность, целеустремленность и борьба. Журналист Карл Беховер Роберте, коллега Орейджа, познакомившийся с Успенским и Гурджиевым во время написания очерков о Гражданской войне, вспоминает, что Учитель постоянно подгонял своих английских учеников возгласом "Быстрее!" [13]. Это в той же степени походило на Четвертый Путь, как и на безумный духовный дарвинизм.

Экстремальные формы обучения неизбежно должны были приводить к серьезным последствиям среди тех, кто не мог ни справиться с постоянным напряжением, ни покинуть Учителя; среди его учеников случались и психические срывы, и даже самоубийства [14]. Но они только усиливали его власть. Многие считали, что срывы и самоубийства произошли бы в любом случае, что это признак несостоятельности человека. Попав под влияние Гурджиева, некоторые из слабых и доверчивых учеников, воспринимали его как Бога. Все происходившее они начинали объяснять как проявление его воли. Если, скажем, он освобождал их от неприятных работ, это было сродни нисхождению самого Божества до их низменных интересов. Некоторые даже склонны были объяснять включение остановившегося автомобильного двигателя проявлением его чудодейственной силы.

Смесь серьезного и мистификаторского является отличительной чертой Гурджиева, и прессе это нравилось. Журналисты любили описывать Приере в период 1922-1925 гг. Как "Дейли миррор", так и "Дейли ньюс" публиковали обширные статьи о Гурджиеве, предлагая самые различные интерпретации его учения – от сатанизма до нудизма. В "Нью стейтсмен" появилась более обстоятельная, хотя и непоследовательная статья, в которой обитатели Приере были названы "лесными философами" [15]. Но как бы ни интересовалась им пресса, Гурджиев всегда был готов привлечь к себе еще большее внимание. Как и ЕПБ, ему нравилось смущать публику своими рассказами. Большинство так называемых "новостей" он придумывал сам; они касались не столько его учения, сколько его известных спонсоров и покровителей. Одной из самых важных новостей в январе и феврале 1923 г. считался факт приезда леди Ротермер.

Появление Гертруды Стайн и Эптона Синклера в Приере также привлекло внимание прессы, как и быстротечный визит Дягилева, который обдумывал постановку священных танцев. Большинство остальных посетителей не были столь известными. Дж. Г. Беннетт прибыл на пять недель летом 1923 г., и в том же году Гурджиев принимал епископа Уэджвуда, ставшего не таким уж уважаемым, хотя и популярным после недавнего скандала. Многие приезжали из Парижа на день или вечер в дорогих автомобилях, чтобы посмотреть на танцы; Гурджиев и Приере стали модным явлением – нечто вроде парижского развлекательного учреждения.

Гостей угощали великолепными яствами и винами; а когда они оставались на ночь, то их размещали исключительно в Ритце. Но щедрое угощение и лесть, которую расточал Гурджиев, нравились отнюдь не всем, и многие задавали себе вопрос, уж не скрывается за всем этим какая-то издевка. Некоторые посетители проявляли откровенную враждебность. Любопытствуя увидеть нового гуру и духовного наставника, о котором им говорили друзья, побуждаемые Мэйбл Додж Лухан [16], которая простодушно полагала, будто свойственная им грубоватость будет способствовать хорошим отношениям с Гурджиевым, в январе 1925 г. замок посетили Д. Г. Лоуренс с женой Фридой. По собственному их признанию, каждое мгновение своего пребывания в замке они испытывали ненависть. Лоуренс назвал Приере "прогнившим, лживым, самодовольным местом", заполненным людьми, занимающимися "болезненным трюкачеством" [17]. Странно, что кому-то вообще пришло в голову, что Лоуренс и Гурджиев могут найти общий язык: они были соперниками, а не единомышленниками. Другие тоже разделяли неприязнь Лоуренса, хотя немногие позволяли себе такие резкие выражения, как Уиндхэм Льюис, обозвавший владельца Приере "левантийской психической акулой". Беховер Роберте в более мягких тонах описал англичан в Приере как "мистически настроенных Микоберов(1), терпеливо ожидающих появления чего– то сверхсознательного" [18].

---------------------------------------
(1) Mикобер – персонаж из романа Ч. Диккенса "Дэвид Копперфилд", неудачливый и бедный, но не унывающий, добродушный и несколько эксцентричный знакомый Дэвида.

Среди тех, кто терпеливо ожидал "чего-то", зная почти наверняка, что этим окажется смерть, была одна из самых известных обитательниц Приере, Кэтрин Мэнсфилд, там же и скончавшаяся. Она приехала в Фонтенбло из-за Орейджа, опубликовавшего ее первые рассказы в "Нью эйдж". К тому времени она уже болела туберкулезом и знала, что обречена. Всю жизнь она мечтала о чуде, как она писала Дороти Бретт, своему импровизированному врачу. В то же время она подозревала, что не только ее тело нуждается в излечении, и к концу жизни она стала отождествлять свое собственное излечение с исцелением всего мира. Она мечтала о таком враче, которому можно было бы довериться, который отнесся бы к ней с пониманием, а не просто как к пациенту, – о властном человеке, а не только об искусном докторе.

Первым кандидатом на этот пост стал русский доктор Манукин, лечивший пациентов рентгеновским облучением селезенки. Манукина ей порекомендовал ее друг, Сергей Котелянский; и Мэнсфилд, питавшая слабость к русской культуре, восприняла его как своего рода Чехова: мягкого, мудрого и сильного. В январе 1920 г. она поехала в Париж, чтобы познакомиться с ним, и он обещал ей вылечить ее. Сообщив хорошую новость Мидлтону Марри, своему мужу, Мэнсфилд тем не менее в своем дневнике отметила, что испытывает двойственное ощущение по отношению к доктору. Одна половина ее считает, что он человек хороший, а другая половина думает, что он просто самозванец. Но все-таки она начала курс лечения, из осторожности проконсультировавшись с врачами в Англии.

Она принимала и другие меры. Почти тогда, когда она консультировалась с доктором Манукиным, Орейдж послал ей анонимно опубликованную книгу о психическом контроле над психической пищей. "Космическая анатомия, или Структура Эго" Льюиса Уоллеса, одного из активных читателей "Нью Эйдж", произвела глубокое впечатление на Мэнсфилд, делавшую из нее выписки в свой блокнот. Но всех их вскоре сменил Гурджиев.

Мэнсфилд приехала в Париж в конце октября, когда Гурджиев начал наводить порядок в замке. Орейдж, прибывший 14 числа проездом в Приере, и еще один ученик Гурджиева посетили Мэнсфилд в гостинице. Она переехала в замок 17 октября, где ее поместили в Ритц, и она сразу прониклась симпатией к Гурджиеву, хотя и писала, что при первой встрече он показался ей "вождем пустынного племени" [19]. Дом сам по себе был холодным, вода в фонтане превратилась в лед, и она куталась в теплые вещи, присланные ей Идой Бейкер из Парижа, но ей было уютно и даже радостно, хотя в ее письмах и проскальзывает понятное волнение. К этому времени ей оставалось жить несколько недель.

Возможно, ее состояние можно описать как лихорадочное. Несколько раз она писала к Иде Бейкер в духе Гурджиева, осуждая ее за мрачное самопотворствование:

"К чему такая трагичность? Это не поможет. Она только мешает тебе. Если ты страдаешь, научись понимать свое страдание, но не поддаваться ему. Та часть тебя, что жила мной, должна умереть – тогда родишься ты. Переживи смерть!" [20]

Мэнсфилд с готовностью приняла жизнь в Приере, даже когда ее перевели из Ритца в маленькую спальню в общем коридоре на верхнем этаже, с жесткой постелью и голым столом. (В декабре, когда ее состояние ухудшилось, ее снова перевели в Ритц.) Кроме того, Гурджиев изменил распорядок дня и объявил, что теперь та работа, которая делалась днем, будет выполняться ночью. Посреди ночи Мэнсфилд мыла и чистила морковь в холодной воде, принимала вместе с другими учениками грубую пищу значительная перемена по сравнению с предыдущими месяцами [21].

Все по очереди занимались уборкой и приготовлением еды. Замок напоминал своего рода коммуну, и бесполезные занятия – вроде того, как Орейдж копал яму, – были исключением. Нужно было выращивать овощи, колоть дрова, делать ремонт в помещениях, ухаживать за огромным садом и парком. В поместье были домашние животные, в том числе коровы, которые заняли некоторое место в пребывании Мэнсфилд в Приере: Учитель однажды приказал ей провести некоторое время в специальной постройке над коровником, вдыхая запах коров. Один из ее биографов писал, что таким народным средством пользовались при болезни легких крестьяне в Восточной Европе, хотя сама Мэнсфилд ничего не сообщала о произведенном эффекте в своих письмах и дневниках. Небольшой балкончик позолотили, расписали птицами, насекомыми и постелили там матрасы с ковриками; двум ученицам, Адель Кафиан и Ольге Ивановне Гинценберг (позднее ставшей женой Франка Ллойда Райта), было приказано присматривать за ней.

Мэнсфилд совершенно переменилась в последние недели жизни. Она почти ежедневно виделась с Орейджем и о своем старом "я" говорила как об умершем человеке: "покойная Кэтрин Мэнсфилд" [22]. Она сожалела о своих ранних рассказах, которые были чересчур поверхностны и злы, и хотела бы стать другой писательницей, чтобы, описывая персонажей, по-гурджиевски сражающихся на пути к самопознанию, показать "путь к Богу" [23]. Но этому не суждено было случиться.

Гурджиев испытывал настоящую страсть к различного рода банкетам и праздникам, но особое представление он давал на Рождество – с тщательно изготовленными декорациями, с соответствующими церемониями и угощением. Мэнсфилд принимала участие в празднике и готовилась к Новому году по старому стилю (13 января), когда в Приере должен был открыться маленький театр. Она пригласила своего мужа, и 9 января он приехал и нашел ее "человеком, преображенным любовью" [24]. Пока Мэнсфилд жила в Приере, Марри по-своему искал Бога в Дитчлинге, графство Суррей, где был своего рода провинциальный Гурджиев – Миллер Даннинг, практиковавший йогу и опубликовавший мистический трактат "Земной дух" (1920). Этот Даннинг предупреждал друга, что учение Успенского злотворно. Поначалу, после встречи с женой и ее смерти, Марри благосклонно отнесся к Работе, но позже назвал ее "духовным шарлатанством".

В тот вечер были танцы. Подымаясь в свою комнату вместе с Марри, Мэнсфилд закашлялась. Когда они дошли до комнаты, из ее рта потекла кровь и через несколько минут она скончалась. Ей было тридцать пять лет. Ее похоронили три дня спустя, 12 января 1923 г., на расположенном неподалеку протестантском кладбище в присутствии мужа, сестер и нескольких друзей из замка, включая Гурджиева, который должен был увидеть в ее смерти недоброе предзнаменование для Приере.

Примечания

[1] О понятии "школы" у Успенского и Гурджиева см. ISOTM, с. 222-231, 240-254, 285-286. См. также: Успенский. Дальнейшие записи (A Futher Record).

[2] Подробной биографии Кейзерлинга не существует. Всефактыпозаимствованыиз: М. Gallagher Parks, Introduction to Keyserling, Jonatan Cape, 1934. Обширный комментарий по поводу теософии дан в книге Кейзерлинга "Reisetagebuch eines Philosophien" ("Дневник философа", использовался англ, перевод, Саре, 1919). О философии см.: Кейзерлинг, Schopferishe Erkenntnis ("Творческое понимание", англ, перевод, Саре, 1929). Галлахер Парке, указ, соч., предлагает также полезный комментарий по поводу развития идей Кейзерлинга. См. также: R. Landau. God is My Adventure, Unwin, 1964.

[3] Почти неизвестный в англоязычных странах, философ Рудольф Касснер (1873-1959) разработал, как и Кейзерлинг, полумистическую концепцию. Отдавая предпочтение мифам, а не теориям, ставя вещи выше идей и поэзию выше теорем, Касснер полагал, что реальность возможно понять только посредством восприятия конкретного. Он оказал влияние на Рильке, Валери и Йитса.

[4] О Гетеануме см. Р. Штейнер. Виды искусства и их предназначение (The Arts and Their Mission, trans. L. Monges and V. Moor). См. также H. Biesantz. A. Klingborg et al., The Goethenaum: Rudolf Steiner's Architectural Impulse.

[5] P. Штейнер. Годовой цикл как дыхательный процесс Земли (R. Steiner. The Cycle of the Year as Breathing Process of the Earth, trans. B. D. Betteridge and F. E. Dawson).

[6] См. Р. Штейнер. Введение в эвритмию (R. Steiner. An Introduction to Eurythmics).

[7] MWRM, p. 285.

[8] Цит. по: ТНС, p. 234-235. "Дулиотерапия" – от древнегреческого слова "дулос" – "раб".

[9] Описание Приере дается по F. Peters. Boyhood With Gurdjieff, Wildwood House, 1976; and OLWNG.

[10] Последователи Томаса Лейка Харриса использовали этот же термин для описания своего духовного труда. Возможно, он происходит от "Великой Работы", или "Великого Делания" ("Opus Magnum". – Прим, пер.) алхимии, в процессе которой неблагородные металлы должны были превращаться в золото.

[11] Webb, op. cit., p. 231.

[12] Не все были согласны с ним. Денис Сора, посетивший Орейджа в Приере, пришел в ужас от того, что там происходило. См. D. Saurai, La Nouvelle Revue Francaise, XII, 242, Nov. 1933.

[13] С. Bechofer Roberts. The Forest Philosophers, Century Magazine, CVIII (1), May 1924, p. 73.

[14] Дж. Г. Беннетт несколько раз намекает на подобные слухи, не приводя доказательств. См. Witness, p. 121. Но также см. Webb, op. cit., pp. 333-335.

[15] См. Daily Mirror, 19 Feb 1923; Daily News, 15-20 Feb 1923; и New Statesman, XX (516), 3 Mar 1923.

[16] M. D. Luhan. Lorenzo in Taos, Seeker & Warburg, 1933, p. 128.

[17] В письме к Виолетте Шифт, 20 сентября 1922 г., British Library. Ссылка на него указана в J. Moore, op. cit., p. 188.

[18] Roberts, op. cit., p. 76.

[19] Webb. op. cit., p. 246.

[20] I. Baker. Katherine Mansfield: The Memories of LM, Michael Joseph, 1971, p. 218.

[21] Там же, р. 223.

[22] Там же, р. 226.

[23] A. R. Orage. Talks with Katherine Mansfield// Selected Essays and Critical Writings, ed. Read and Saurai, London, 1935.

[24] Letters to John Middleton Murry, ed. J. Middleton Murry, Constable, 1951, p. 700.

Глава 13
Трудности

1920-е годы были не только временем всеобщей надежды и подъема, они также оказались и временем жестоких финансовых кризисов. Печально известный крах на Уолл-стрит оказал влияние на все сферы жизни, от финансов до религии. Вслед за кратковременным послевоенным подъемом и вспышкой общественного оптимизма, связанной с созданием Лиги Наций, конец 20-х годов ознаменовался необузданной инфляцией, спад сельского хозяйства и промышленного производства, массовой безработицей и политической нестабильностью. В массовом сознании религия уступила место политике. После прихода к власти в Германии в 1933 г. Гитлера мир разделился на три лагеря: либеральные демократы, фашисты и коммунисты. Теософское Общество переживало упадок, Работа подошла к концу; Школа Мудрости в Дармштадте закрылась, антропософия преследовалась; многие лидеры, о которых идет речь в этой книге, либо умерли, либо, умолкли, впали в безумие или оказались в изгнании.

Первым знаком надвигавшихся перемен стал пожар, который уничтожил первое здание Гетеанума в ночь на новый 1922 г. Незаконченное деревянное здание легко могло стать жертвой любой неосторожной искры, вылетевшей из печи или огня в мастерской, но возникло подозрение в поджоге – и не без оснований. В Германии началась клеветническая злобная кампания против Штейнера; его обвиняли во всех грехах – в том, что он колдун, еврей, предатель, черный маг, карбонарий, коммунист и член Фабианского Общества, а также в том, что он финансовый махинатор и покровитель Ирландской освободительной армии [1].

Многие антропософы видели в пожаре происки недоброжелателей, однако некоторые считали, что за всем этим стоит сам Ариман, Повелитель Темного Лика, а не какие-то конкретные люди. Согласно Штейнеру, злобный Ариман стал вмешиваться в земные дела с 1879 г., когда архангел Михаил взял человечество под свое покровительство и повел его по пути космического просвещения [2]. Силы зла оказывали упорное сопротивление духовному просвещению людей. (Очевидно, такими же каверзными способами, как поджог центра.) Иначе говоря, разрушение Гетеанума интерпретировалось как проявление на физическом плане метафизической войны, Зла и Добра, хотя это толкование и не помешало Антропософскому Обществу получить значительную страховку.

Уравновешенный и спокойный образ жизни Штейнера, занимавшегося постройкой Гетеанума и читавшего лекции, находился в разительном контрасте с злодеяниями, в которых его уличали. Впрочем, и антропософы отвечали в сходных выражениях, обвиняя своих врагов в духовном и физическом вредительстве и в покушении на жизнь своего предводителя. Похоже, некоторые из этих обвинений не лишены достоверности. В Германии того времени были широко распространены политические убийства – как результат поражения, чудовищной инфляции и политического хаоса; различные группы и объединения пытались найти виноватых во всех неудачах. В сентябре 1921 г. Гитлер стал председателем Национал– Социалистической партии, в программу которой входили антисемитизм, антикоммунизм и национальное возрождение, что выразилось во всяческом восхвалении достоинств немецкой нации. К ноябрю 1923 г. Гитлер стал одним из влиятельных лиц правой оппозиции и призывал к свержению правительства, за что и угодил в тюрьму. Атмосфера была настолько наэлектризована, что даже благопристойные собрания последователей Штейнера стали контролировать группы угрюмых молодых людей, готовых наброситься на возможных возмутителей спокойствия.

Однако именно это беспокойное время и стимулировало возрастание интереса к работам Штейнера в немецкоязычных странах, а особенно в его родной Австрии, политическая жизнь в которой пришла в полнейший упадок. Несмотря на поражение и внутренние конфликты, Германия оставалась единой; хотя и потеряв часть территорий, она была той же страной, что и до 1914 г. Что касается Австро-Венгерской империи, то она была полностью разрушена. В одно мгновение Вена из европейской столицы превратилась в провинциальный центр неспокойной страны, постоянно сотрясаемой региональными конфликтами.

Теперь Штейнер стал уделять особое внимание социальной и политической сферам жизни, это было вызвано объективной потребностью установить такой порядок в Центральной Европе, который бы был способен предотвратить очередную волну революций и новую войну. Невозможно было не учитывать в этих условиях и успех Ленина в России, и дальнейшее распространение атеизма в Европе, только усилившееся под влиянием русской революции. В 1917 и 1918 гг. Штейнеру уже приходилось обсуждать эти вопросы с высокопоставленными политиками в Мюнхене и Берлине, среди которых был канцлер Германской империи принц Макс Баденский. Есть основания говорить, что работы Штейнера были переданы последнему австрийскому императору Карлу VI, хотя вряд ли тот был склонен читать эти запоздалые и слишком фантастические советы по спасению династии.

Доктрина Штейнера основывалась на идее Триединого Социального Порядка, или Организма. Над этой проблемой он много работал в период 1915-1921 гг. Принципиальные воззрения по этому вопросу изложены в книге "Основные черты социального вопроса" (1919). Социальный организм, по его мнению, соответствует принципу известного разделения человеческой психики на ум, чувство и волю, что выражается в наличии культурной, политической и экономической сфер социального организма. Подобно тому как мысль, воля и чувство неразрывно объединены в человеке, так культура, политика и экономика объединены в государстве [3].

Идея эта сама по себе не нова, будучи основанной на древнем сравнении государства с отдельным человеком. Но если древние теоретики неизменно отождествляли правителя с головой, а другие слои общества с другими (подчиненными) членами и органами тела, то Штейнер предлагает более современную аналогию, термины и девизы для которой он заимствовал из идей Французской революции, хотя, по его мнению, вожди этой революции сами не слишком хорошо их понимали. "Свобода, Равенство, Братство" действительно являются самыми подходящими лозунгами современности, но необходимо помнить, что каждый из них относится к различным сферам общественного объединения.

Идеальное государство, по Штейнеру, предполагает духовную и культурную свободу, политическое равенство и экономическое братство, то есть кооперацию. Сообщества, уделяющие преувеличенное или неправильно устремленное внимание одной из сторон (как, например, англичане с их страстью к политическим свободам или коммунисты с их требованием экономического равенства), сворачивают с духовного пути. Следовать по нему возможно при условии правильно расставленных акцентов во всех трех сферах. Короче говоря, схема Штейнера сводит роль государства к обеспечению политических прав и подчеркивает важность индивидуального начала, что делает ее неожиданно похожей на более поздние консервативные теории.

Такая трехчленная система, дающая, наряду с прочим, основание и для системы "искусства врачевания", была довольно основательно разработана ее изобретателем и его последователями, но сейчас она нас интересует прежде всего тем, что она просто существовала в этот период. Штейнер не собирался отворачиваться от общества в каком-нибудь подобии Охайя или Приере, а, напротив, предлагал способ спасения мира от хаоса. При этом он понимал, что свое учение не следует навязывать насильно, потому что в таком случае исчезает сам смысл понятия свободы, на котором оно основано. Триединый порядок (Трехчленный социальный организм) должен прорастать естественно, из нужд конкретного сообщества. Но этому не суждено было случиться. Принципы Содружества не устояли перед радикальными концепциями коммунизма и национал-социализма.

Дни Штейнера были сочтены. Хотя он изо всех сил собирал средства на немедленное восстановление Гетеанума, пожар глубоко потряс его, и, возможно, тогда же его и настигла неведомая болезнь. Но тем не менее на Новый 1923 г. была проведена лекция и устроено представление в честь солнцестояния – среди руин, и дела пошли своим ходом. После пожара Штейнер также решил реорганизовать Антропософское Общество, которое до тех пор было достаточно неоформленной организацией, причем, как это ни странно, формально он даже не считался ее членом. Это противоречие возникло из-за того, что Штейнер различал Антропософское Движение как достояние всего человечества и Антропософское Общество всего лишь как средство достижения желаемого. Штейнер был предводителем Движения, а не только конкретного общества. Новый Гетеанум должен был их объединить и стать не только духовным центром антропософии, но и административно-финансовым центром общества. В то же время необходимо было оформить и Школу Духовной Науки как постоянное учреждение. Школа была как бы аналогом Эзотерическому филиалу Теософского Общества и включала в себя ограниченное количество членов, объединенных клятвой хранить тайну учения.

Штейнер способствовал и организации ряда детских школ [4]. Они должны были на практике применить те принципы, которые он разработал во время частных уроков, и уделять особое внимание культурному и духовному развитию ребенка. В этих целях вместе со своей ближайшей помощницей Марией фон Сивере и другими последователями в августе 1923 г. он посетил Англию йоркширский город Илклей и Пенмаенмаур на Валлийском побережье. Увиденные друидические развалины привели их в восхищение. Блуждая по холмам вместе со своим будущим преемником Гунтером Вахсмутом, Штейнер воссоздал в воображении древние ритуалы, которые ранее являлись ему в видениях, и включил их в свое синтетическое эзотерическое учение. Через год он пережил тот же восторг в Тинтейджел возле Торки, увидев что воздух после дождя наполнен духовными существами, сверкающими, как капли дождя на солнце. Астральный свет указал ему местоположение древнего замка, и он видел Мерлина и рыцарей, сидящих за Круглым Столом, причем над каждым был расположен свой знак зодиака. Позже он часто обращался к образам короля Артура и рыцарей, ищущих святой Грааль, считая их предшественниками антропософии, следующей их традициям.

Новый Гетеанум был торжественно открыт на Рождество 1923 г., менее чем через два месяца после неудачного Мюнхенского путча, осуществленного Гитлером 8 ноября. Полностью Гетеанум закончили только через пять лет после смерти Штейнера; он и поныне остается центром Антропософского Общества. Деревянное строение сменилось бетонным, но в некотором смысле это было даже к лучшему, потому что бетон больше подходил для воплощения художественных принципов Штейнера. Штейнеру было уже шестьдесят три года, и он был настолько болен, что почти не принимал пищу. Большую часть времени он писал в своей комнате автобиографию и диктовал письма и лекции Вахсмуту. От традиционных методов лечения он отказался.

Штейнер разрабатывал собственные методы врачевания и свою фармакопею [5]. Одной из его первых последовательниц в этой области была врач Ита Вегман, находившаяся рядом с ним в последние месяцы его жизни. Как и Месмер и Бейкер Эдди, Штейнер считал, что болезнь возникает не от органических, а от духовных причин. Во-первых, болезнь объясняется кармическими причинами. За пятнадцать лет до этого Штейнер, порывая с теософией, подверг критике "Жизни Альсиона", однако сам читал лекции по "Кармическим связям", описывая ход цивилизации как процесс проявления различных духовных реинкарнаций, правда, отказавшись от снобизма и фаворитизма, свойственных Ледбитеру. Он также подчеркивает искупительную роль Христа в исправлении цепи инкарнаций [6]. Учение о карме, то есть об ответственности за ошибки, допущенные в предыдущих воплощениях, как будто противоречит вере в Иисуса Христа, искупившего своей смертью грехи всего человечества, однако Штейнер показывает, что это противоречие только кажущееся: человек действительно платит за совершенное, но Христос своим вмешательством не дает человеческим грехам способствовать накоплению могущества Аримана, который в противном случае давно бы затопил мир волной отрицательной эфирной энергии, полученной из прошлых пороков. "Расплата" за прошлые грехи принимает форму психической и/или физической болезни.

Во-вторых, возможной причиной серьезного заболевания может быть наступление новой стадии духовной эволюции; при этом могут наступать такие болезненные симптомы, как у Кришнамурти. Так же Штейнер относился и к собственной болезни: смерть всего лишь очередной шаг на Пути – переход за Порог, как говорят антропософы. Штейнер перешел Порог 30 марта 1925 г., через четырнадцать недель после того, как Гитлера выпустили из тюрьмы.

Хотя Приере никто не угрожал физическим уничтожением, ему пришлось столкнуться с тяжелыми проблемами. Вскоре после блестящего начала коммуна стала испытывать финансовые затруднения. Мероприятия Гурджиева всегда были дорогостоящими, а содержание поместья, четырех десятков постоянных обитателей и около ста временных учеников требовало больших средств, даже если жильцы всю работу по дому выполняли сами и сами же готовили еду. Согласно публикациям прессы, стоимость проживания в институте составляла как минимум 17,10 фунта стерлингов в месяц для постоянных учеников и гораздо больше для гостей, останавливавшихся в Ритце. Когда к Гурджиеву обращались с просьбой излечить от алкоголизма или наркотической зависимости, он требовал довольно значительного вознаграждения. К тому же богатые покровители также продолжали оказывать помощь, и некоторые из них даже собирались осесть в Приере и сделать там что-то вроде собственной столицы.

Однако проблема заключалась в самом Гурджиеве. Платить за замок приходилось не так уж и много, исключение составляли лишь незапланированные расходы его владельца. Как и Блаватская, Гурджиев жил текущим моментом – и часто в этот момент оказывалось, что он желает приобрести нечто грандиозное или какая-нибудь идея овладевает им. Он выпивал огромное количество бренди, отправлялся в путешествие или устраивал банкет. Он также иногда потворствовал ученикам. Когда не хватало денег, он не только не оплачивал счета, но и увеличивал расходы – приобретал, например, партию велосипедов, приглашал всех на пикник или участвовал в благотворительности [7]. Вернувшись из одной поездки, он собрал обитателей и опросил тех подчиненных, которые должны были записывать проступки насельников в черные книжечки. Затем он раздал всем деньги "на карманные расходы" – за хорошее поведение, оставив их в полном недоумении. Большинство членов сообщества, в том числе собственная семья Учителя и большинство обедневших последователей из России, ничего не могло предложить, кроме своего труда и голодных желудков, так что Приере постоянно нуждался в деньгах, что отвлекало Гурджиева от непосредственного процесса обучения.

К этому времени таинственные связи между педагогикой Гурджиева, его хаотичным поведением и финансовыми трюками стали и вовсе загадочными. С 1917 по 1922 г. можно было предположить, что трудности, с которыми приходится сталкиваться ученикам, являются частью общего плана и способствуют их пробуждению ото сна – Гурджиев просто использовал реальность смутного времени. Но, кажется, подобный образ жизни пришелся ему по вкусу, и он продолжал следовать ему даже в более стабильной обстановке. Главной особенностью его метода были импровизации и неожиданности; они тоже, по всей видимости, составляли основу его образа жизни. Успенский сразу понял и предпочел разделить Учителя и его учение. Поселившись во Франции, Гурджиев остался по– прежнему расточительным и непредсказуемым.

Можно сказать, что именно безрассудство в конечном итоге и разрушило все его проекты. Источником всех затруднений был характер Гурджиева человека расточительного, капризного и грубого по отношению к потенциальным благотворителям; шокирующего, вызывающего неприязнь, подверженного резким сменам настроения. Но его поклонники утверждали, что именно эти качества и делали его таким притягательным. Гурджиев на самом деле пробуждал в них жизненную энергию, заставлял волноваться и по-настоящему чувствовать реальность бытия. Раздача велосипедов вовсе не главный аргумент; главное было в неожиданности.

Единственной возможностью оплачивать непредсказуемость Учителя становились теперь американские деньги. В декабре 1923 г. в Америку была отправлена разведывательная группа, в которую входили старый друг Стьорнваль и новоявленный апостол А. Р. Орейдж. Орейдж, заметивший однажды, что "по крайней мере, одно из проповеднических странствий Иисуса было оплачено богатой женщиной" [8], был неплохо подготовлен для своей миссии и сразу привлек внимание к Учителю в знакомых ему интеллектуальных и журналистских кругах. Но откровенно популяризаторская направленность кампании странным образом контрастирует с таинственной природой более ранней (и поздней практики) Гурджиева, делавшего особый упор на трудности, недоступности и серьезности Работы. Американские поездки 1920-х годов преследовали явную цель основательно представить доктрину Гурджиева. И как таковые они не имели успеха.

Весной 1924 г. Учитель привез в Америку более тридцати человек, чтобы показать священные танцы. Несмотря на рекламу, бесплатные билеты, благосклонную аудиторию и присутствие полицейского, посланного властями следить за тем, чтобы в танцах не было эротических элементов, эта поездка не принесла особого успеха. Пресса судачила о занятной жизни в Приере, но широкая публика почти не заметила гастролеров.

Среди интеллигентов все было по-другому [9]. Этому в немалой степени способствовал Орейдж, познакомивший Гурджиева со многими литераторами; некоторые из них проявили интерес к Институту и Работе. В ноябре 1924 г. Орейдж снова посетил Америку, чтобы основать сеть гурджиевских групп. В декабре того же года он опубликовал статью под названием "Религия в Америке" ("Нью репаблик"), первую из множества подобных, подчеркивающих, иногда тактично, иногда слишком откровенно, потребность в таком человеке, как Гурджиев. Орейдж также приобрел в 1923 г. нового товарища – Джесси Дуайт, встретив ее в книжном магазине "Санвайз терн", с которым у него были деловые контакты. Она была компаньоном владельца этого магазина; один из здешних служащих К. С. Нотт также стал преданным последователем Гурджиева. Вскоре Орейдж при поддержке Нотта сформировал группу учеников и заинтересованных наблюдателей.

Писатель и критик Уолд Френк пришел к учению Гурджиева, прочитав произведение Успенского "Tertium Organum". Франк был женат на Маргарет Наумберг, основательнице нью-йоркской школы, использовавшей методы психоанализа и педагогические учения Штейнера и американского философа Джона Дьюи. Уолд Франк был визионером, он изучал мистику и восточные религии; как и его друг Горхам Мансон, он познакомился с работой Успенского по совету поэта Харта Крейна, некоторое время увлекавшегося Работой. Франк, Мансон и Крейн занимались мистической интерпретацией истории Америки, считая, что Новый Свет занимает особое место в истории человечества и именно Америке предстоит осуществить духовное обновление старого мира; они размышляли над тем, не может ли Гурджиев стать посредником такого обновления. На творчестве таких писателей, как Зона Гейл, Кеннет Берк, Шайлер Джексон, Карл Цигроссер и Мьюриел Дрейпер (в студии которой проходило большинство встреч), тоже сказалось влияние Гурджиева, хотя они и стояли несколько в стороне. Герберт Кроули, редактор "Нью репаблик", также некоторое время был последователем Работы, но он по старинке искал сферу соединения религии и науки, а в этом Гурджиев мало чем мог помочь. Герберт Кроули вообще был человеком довольно консервативным, занятым общественной деятельностью и озабоченным идеей социального обновления.

На другом полюсе культурной и политической жизни находились Джейн Хип и ее компаньонка Маргарет Андерсон. Они были редакторами влиятельного журнала "Литл ревью". Этот радикальный журнал, основанный Андерсон в 1914 г. – в золотой век литературных журналов, – поначалу анализировал политику и литературу с чрезвычайно левых позиций. Но после того, как Андерсон в 1916 г. познакомилась с Хип, в нем появились статьи о религии и морали. Под влиянием Гурджиева дела общественные уступили место проблемам личного развития. Хип была женщиной с сильным характером, она поддерживала Маргарет в трудные времена и помогла сохранить журнал во время Первой мировой войны. Связи с Приере еще более упрочились, когда там после развода родителей поселились племянники Андерсон – Том и Фриц Петерсы. Интерес Хип к Работе еще больше усилился после знакомства с бывшей любовницей Метерлинка, Жоржеттой Леблан, ставшей верной ученицей Гурджиева, и все три стали лидерами лесбийского отделения Работы, функционировавшего в основном в Париже 1930-1940-х годах [10].

Самым полезным человеком из круга американских писателей и интеллектуалов стал Джин Тумер, не совсем удачливый писатель, единственный опубликованный роман которого "Трость" (Сапе) (1923) произвел определенный резонанс в обществе. Б течение нескольких лет он оставался преданным последователем Гурджиева, предоставляя ему деньги и находя новых учеников. Другим источником средств была уже упоминавшаяся Мейбл Лухан. Она увлекалась каждым новым предприятием и с энтузиазмом включалась в деятельность, являя собой странный контраст со своим мужем – невозмутимым индейцем Тони. Хотя ее попытка сблизить Д. Г. Лоуренса с Гурджиевым и закончилась неудачей, она отнюдь не убавила в ней интереса к Гурджиеву, возможно, потому что была очарована Тумером.

Через Тумера щедрая Мейбл даже предложила свое ранчо в Таосе для размещения института Гурджиева и 15 000 долларов на расходы. Гурджиев, что для него характерно, отказался от ранчо, но деньги принял – он собирался истратить их на публикацию своих будущих сочинений. Некоторое время спустя он решил приобрести и ранчо, но было уже поздно: один из последователей Успенского организовал институт в Мексике. Впрочем, представить Гурджиева среди кактусов почти невозможно.

Большинство контактов осуществлялось через Орейджа, который после отъезда Гурджиева в Париж сам стал своего рода Учителем. Он проповедовал идеи Гурджиева, но по-своему. По характеру, с одной стороны, Орейдж походил на Успенского интеллектуал-самоучка, со страстью к порядку и организованности. Наподобие того, как Успенский переработал идеи Гурджиева в логическую Систему со строгой иерархией понятий, Орейдж выстроил идеи Учителя в ясную схему, которую он излагал ученикам в своей группе [11]. С другой стороны, Орейдж походил на Гурджиева гипнотическими способностями и желанием доминировать над окружающими, посредством очарования или воли, хотя ему и недоставало устойчивости Гурджиева. Именно Орейдж и Успенский в 1920-х годах познакомили мир с Гурджиевым.

Орейджу пришлось сыграть критическую роль после того, как дни краткой славы Приере подошли к концу. В июле 1924 г., вскоре после возвращения из Америки, с Гурджиевым приключилось странное происшествие по дороге из Парижа в Фонтенбло. Гурджиев водил машину тем же манером, как жил [12]. Когда бы он ни решал совершить поездку, он обязательно собирал компанию спутников, грузил автомобиль доверху багажом, и все отправлялись в Виши, Ниццу или в горы, где легко могли стать жертвой несчастного случая, поскольку за рулем сидел сам Гурджиев. Он отказывался останавливаться у перекрестков или следить за расходом бензина. Если бензин все-таки заканчивался и машина останавливалась, один из спутников шел в ближайшую мастерскую и приводил механика, потому что водитель настаивал на том, что случилось механическое повреждение. Если лопалась шина, то ставили запасное колесо, но нового запасного не брали, и следующее проколотое колесо приходилось чинить или заменять прямо на дороге. Иногда они теряли направление либо поворачивали не туда, куда следовало. Автомобиль останавливался, и пассажиры долго препирались между собой, а Гурджиев сидел и молча смотрел на них. Прибыв в пункт назначения после закрытия всех гостиниц, путешественники стучались в двери лучшего отеля, и Гурджиев настолько очаровывал заведующего, что тот заказывал им обильный ужин, на котором произносились многочисленные тосты и раздавались чаевые официантам. Через несколько дней вся компания грузила вещи и отправлялась в обратный путь со всеми неизбежными приключениями.

Но на этот раз Гурджиев был в машине один. До сих пор неизвестно (и наверняка никогда не станет известно), что случилось на самом деле, но этот таинственный эпизод играет важную роль в мифологии Гурджиева. Посреди недели Учитель часто посещал Париж, где он снимал квартиру, оставляя Приере на попечение своей преданной последовательницы мисс Этель Мерстон, англичанки португальско-еврейского происхождения, которая позже стала ученицей Шри Рамана Махариши [13]. Часто в эти поездки Гурджиев брал с собой Ольгу Гартманн в качестве секретаря-компаньона, но 5 июля 1924 г. он купил мадам Гартманн билет на поезд и велел ей возвращаться в Приере в душном вагоне, а сам поехал в автомобиле. Он ничего не объяснял – его приверженцы привыкли повиноваться ему беспрекословно. Он также не объяснил, почему приказал механику проверить машину с особой тщательностью и почему в тот день наделил Ольгу полномочиями своего поверенного [14].

Ночью его нашли лежащим под одеялом рядом со своей разбитой машиной, с серьезными ранами и сотрясением мозга. Так никто и не узнал, почему он оказался не в машине или не вылетел из нее. Некоторые предполагали вмешательство какого– то постороннего человека, который вытащил его, накрыл одеялом, а сам отправился за помощью. Другие предполагали, что в машине был и шофер, сбежавший с места происшествия, но предварительно позаботившийся о Гурджиеве насколько возможно. Но были и такие, в том числе и полицейский, расследовавший происшествие, которые верили, будто Учитель, проявив сверхчеловеческую силу воли, сам выбрался из разбитой машины и накрылся одеялом прежде, чем потерять сознание. Сам же Гурджиев позже только и сказал по этому поводу, что его "физическое тело вместе с автомобилем, идущим со скоростью девяносто километров в час, столкнулось с очень толстым деревом" [15].

Учителя привезли домой едва живого. Оставленные без руководства многие обитатели Приере пришли в уныние и не знали что делать. Другие продолжали выполнять ежедневные обязанности, как Фриц Петере, который принял несчастный случай с Гурджиевым очень глубоко к сердцу и не останавливался перед любой работой, сколь трудной бы она ни была. В свои одиннадцать лет Фриц был одиноким и трудным ребенком, который сразу же привязался к владельцу Приере и воспринимал все происходящее с исключительной ответственностью. Ему было поручено косить лужайки перед замком и делать это как можно быстрее. Когда Гурджиева привезли домой, Фриц стал косить лужайки с удвоенной энергией. Гурджиеву предписали полное спокойствие, и Ольга Гартманн попросила мальчика оставить свою работу. Он отказался: ему было приказано это делать, и поэтому он делает все, что в его силах. Мадам Гартманн предупредила его о возможных последствиях для пациента, жизнь которого висела на волоске и на которого шум мог бы оказать очень плачевное воздействие, но она так и не убедила Фрица прекратить работу. Свою задачу он выполнил – ему, все-таки удалось научиться скашивать всю траву за три дня. Однако потом выздоравливающий Гурджиев сказал ему, что теперь он должен сократить время до одного дня. Мальчик справился и с этим. Такова была сила воздействия Гурджиева на тех, кто искренне любил его [16].

Но некоторые подозревали, что несчастный случай мог быть всего лишь хитростью [17]. Может быть, Гурджиев намеренно инсценировал аварию и преувеличил серьезность своих ран? Но для чего ему это понадобилось? Ответ мог заключаться в последующих событиях. Обычно шумный и бурлящий Приере притих; ученики размышляли, что же станет с ними, если Учитель умрет. Однако он выздоравливал с удивительной скоростью – не такое уж и большое чудо, принимая во внимание его физическое здоровье и духовные силы.

Но вскоре после выздоровления, ученикам, все еще не оправившимся от осознания уязвимости своего считавшегося неуязвимым Учителя, предстояло заново пережить свои страхи о будущем при довольно неожиданных обстоятельствах. В сентябре 1927 г. Гурджиев объявил о "ликвидации" института и стал выгонять многих его членов, в том числе и русских. В общих чертах, те, кто мог позаботиться о себе и оплачивать содержание – в основном это касалось американцев с их долларами в переживающей инфляцию Европе, – оставались, остальным пришлось уйти. Это была не первая чистка: за год до этого Гурджиев уволил ряд сотрудников. И она не была последней.

Хотя институт в Приере еще функционировал несколько лет, дни его расцвета миновали. Характерно, что упоминания о нем как-то сразу исчезли со страниц газет и журналов – так же внезапно, как и появились. Постепенно принципы коммуны восстанавливались по мере того, как возвращались ученики, изгнанные в 1924 г. Но что бы институт ни значил для учеников, для самого Гурджиева он представлял уже второстепенный интерес – это было место, где люди слонялись в надежде ухватить какие-то крошки с эзотерического стола. Основное внимание он теперь уделял писательству.

Финансовый кризис середины 1920-х годов сыграл свою роль в этой перемене, так же как, вероятно, и смерть матери Гурджиева в 1925 г., и смерть г-жи Островской в 1926 г. Вполне возможно, что именно после этого он решил перенести свою активность из общественной в частную жизнь. Все в Приере видели, насколько потрясла его мучительная смерть от рака г– жи Островской, хотя это и не помешало ему тогда же завести ребенка от другой женщины.

На него повлияла и Америка. Писательство и Америка неразрывно связаны в жизни Гурджиева во второй половине 1920– х годов. Именно американские писатели поддерживали его идеи и финансировали издания его произведений; многие из них посещали Приере. Вполне закономерно, что Гурджиев, всегда готовый поучиться чему-либо на практике, решил сам заняться сочинительством. Переход от обучения к сочинению произведений – или скорее от практического преподавания к преподаванию при помощи печати знаменовало серьезный сдвиг, если принимать во внимание, что раньше он особо подчеркивал необходимость индивидуального обучения, а в печати возможно излагать лишь общие принципы. Это также шло вразрез с его обвинениями Успенского и других – будто они посредством печати фальсифицируют его учение. Возможно, себе он доверял больше и предполагал сочинять литературу иного рода.

Его произведения в виде рукописей послужили основой для американских курсов под руководством Орейджа, где сам Орейдж читал их вслух и комментировал в свете своей версии Учения Гурджиева. С 1924 по 1931 г. Гурджиев и Орейдж большую часть времени проводили в Америке или постоянно ориентировались на нее. Американские ученики в свою очередь пересекали Атлантику и посещали своего Учителя в Париже. Приере постепенно тоже оживился, но теперь он представлял собой не духовный центр, а нечто вроде убежища для остатков прежней свиты Гурджиева и дорогого дома отдыха для американцев, которые платили 100 долларов в неделю [18]. Режим работ, праздников, купаний и бесед продолжал действовать в более мягкой форме, в то время как Учитель, поглощенный сочинительством и финансовыми заботами, проводил дни в "Кафе де ла Пэ" или кафе Фонтенбло, попивая кофе с арманьяком, заполняя блокноты заметками или диктуя свои мысли секретарям.

К 1929 г. он опять оказался без денег, да и общественный интерес к Работе угас, хотя до сих пор попадались преданные новички. Орейдж и Тумер собрали до 20 000 долларов, другие тоже делали вклады по мере сил, но этого было недостаточно. С января по апрель 1929 года – года знаменитого краха на Уоллстрит и начала Великой Депрессии – Гурджиев снова находился в Америке в поисках средств.

В течение последующих лет он возвращался туда несколько раз с теми же целями, но с каждым разом задача становилась все труднее и труднее. Во-первых, даже самые богатые представители среднего класса испытывали недостаток средств. Во-вторых, к середине 30-х годов Гурджиев отдалил от себя большинство своих старых учеников, за исключением мадам Зальцман. Тумер утратил веру, Успенский давно покинул его, Франк ушел, потрясая кулаком и советуя Гурджиеву убираться в ад, где ему и место [19]. Лаже Гартманнов выгнали из их рая – за "дерзость", согласно самому Гурджиеву [20]. Томас Гартманн сохранял преданность своему Учителю на расстоянии и всю жизнь пытался объяснить разрыв с Гурджиевым, не подвергая того критике. Его жена продолжала время от времени наведываться в Приере, несмотря на то, что каждый раз ее встречали криками. Окончательный разрыв произошел, когда она отказалась оставить больного мужа, чтобы выполнить какое-то мелкое задание Гурджиева [21].

Наконец и верный Орейдж вынужден был отойти от своего наставника. Преданность его подверглась чересчур серьезным испытаниям – Гурджиев бесконечно требовал денег, грубо обращался с американскими учениками, которых так долго подбирали и воспитывали, и всячески унижал Орейджа наедине и на публике. Фриц Петерс вспоминает, как однажды в Приере его вызвали в комнату Учителя, и он увидел, что Гурджиев, словно одержимый, яростно кричит на побледневшего и дрожащего Орейджа [22]. Остановившись на минутку, чтобы поблагодарить Фрица за принесенный кофе, Гурджиев продолжил кричать. Этот эпизод заставил мальчика задуматься об актерских талантах Гурджиева – то же самое приходило в голову и Успенскому десятилетием раньше. Без сомнения, Орейдж усвоил урок. Несмотря на усталость, он регулярно высылал Гурджиеву чеки, но к 1929 г. он больше не мог выносить постоянные вымогательства и издевательства над собой.

Джейсси Дуайт, ставшая женой Орейджа, придерживалась такого же мнения. Она не любила Гурджиева, доверяя только себе, и способствовала этому разрыву. Гурджиев не терпел, если между ним и его учеником стоял кто-то еще. Более того, он никогда не доводил дело до того, чтобы его последователь сам порвал с ним, предпочитая действовать первым, чтобы не утратить авторитета. Приехав в Америку зимой 1930 г., он собрал учеников Орейджа и потребовал, чтобы они подписали документ об отречении от своего учителя и его доктрины. Он заявил, что Орейдж повторил ошибку Успенского и что его теория не имеет ничего общего с идеями Гурджиева. Она слишком сложна, слишком интеллектуальна и умна. Но даже и этот драматический шаг не ускорил разрыва. Пока ученики находились в нерешительности, Орейдж срочно прибыл в Нью-Йорк из Англии, где он тогда отдыхал, и, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, сам подписал бумагу, отрекаясь от себя самого.

Это был театральный и абсурдный жест, не приведший ровным счетом ни к чему. Он всего лишь сигнализировал о том, что конфликт подходит к своей развязке. 13 марта 1931 года Орейдж и Гурджиев встретились в последний раз. Орейдж снова занялся теософией и журналистикой, но, хотя в следующем году он основал новый литературный журнал "Нью Инглиш Уикли", заинтересовался теорией Социального Доверия [24], которой увлекался и Эзра Паунд, и печатался в оккультных журналах, прежний пыл из него вышел. Умер он в 1934 г. Однако его семья долгое время не могла избавиться от влияния Учителя. Когда после Второй мировой войны Джесси Дуайт посетила Гурджиева в Париже, возможно надеясь узнать, чем он руководствовался в отношениях с ее мужем, Гурджиев рассказал ей трагическую историю о выдающемся человеке, который был слишком умен, чтобы понять простые истины, и заставил ее расплакаться [25].


<<< ОГЛАВЛЕНИЕ >>>


Примечания

[1] Подробности см. в Easton, op. cit., pp. 270-309.

[2] См. С. Прокофьев. Рудольф Штейнер и учреждение новых мистерий. (S. Prokofieff. Rudolf Steiner and Foundation of the New Mysteries, trans. P. King, Rudolf Steiner Press.)

[3] О трехчленности социального организма см.: Rudolf Steiner. The Renewal of Social Organism, trans. E. Bowen Wedgwood and R. Mariott.

[4] Rudolf Steiner. Deeper Insights into Education, trans. R. Querido. См. также: Francis Edmunds. Rudolf Steiner Education, Rudolf Steiner Press, 1985.

[5] CM. F. Huseman, The Anthroposophicla Approach to Medicine, 3 vols, trans. P. Luborsky and B.Kelly.

[6] R. Steiner. Karmic Relationships in Esoteric Studies, 8 vols. trans. G. Adams, C. Davey and D. S. Osmond, 1972-1983.

[7] Эти эпизоды почерпнуты из Peters., op. cit., p. 64 (о велосипедах) и pp. 59-60 (деньги на карманные расходы).

[8] Об отношениях Гурджиева с Орейджем см. Moore, op. cit., и A. Alpers. Life with Katherine Mansfield, Cape, 1980.

[9] О влиянии Гурджиева и Орейджа на американских писателей см.: Z. Gale. Preface to a Life (1926); G. Munson, The Dilemma of the Liberated (1930); J. Toomer. Essentials (1931); E. Wilson. The Literary Consequenses of the Crash, reprinted in The Shores of Light (1953).

[10] См.: G. Leblanc. La machine a Courage, 1947; и M. Andersen. The Unknowable Gurdjieff, Routlege & Kegan Paul, 1962.

[11] ТакуюсхемуописываетученикОрейджаЧарльзДейлиКингв The Oragean Version (1951).

[12] См. например: Peters, op. cit., pp. 126-130.

[13] См.: E. Merston. Talks With Sri Ramana Maharishi, Tirvannamalai, 1963. См. также: Moore, op. cit., pp. 357-358.

[14] Peters, op. cit., pp. 8-412, и OLWMG.

[15] J. G. Bennett. Gurdjieff, p. 41.

[16] Peters, op. cit., pp. 6-8, 11-13.

[17] Тумер и Успенский оба верили в то, что Гурджиев оказался "выше" несчастного случая, но предполагали, что могли быть и иные причины аварии. См.: Webb, op. cit., pp. 293-298.

[18] Peters, op. cit., p. 95.

[19] Webb, op. cit., p 346.

[20] Moore, op. cit., p. 342.

[21] OLWMG, p. 155.

[22] Peters, op. cit., pp. 28-29.

[23] Gurdjieff, Life Is Real Only Then: When 'I Am', Arcana, 1989, p. 121.

[24] Экономическая теория, предложенная майором С. X. Дугласом (1879-1952) и основанная на контроле цен.

[25] Webb, op. cit., p. 372.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования