Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Э. Жильсон. Утраченная теология. [католицизм]


 Молодой философ, которому Сорбонна предоставила полную свободу в поисках своей собственной философии, знакомясь с теологией, обнаруживал тот же хаос, за исключением свободы. То, что проповедовали официальные приверженцы ортодоксии, было скомпрометированно многочисленными временными связями и поэтому не могло внушать полного доверия. В то же время, всякий раз, когда какой-либо священник пробовал говорить по-другому, "это оканчивалось плохо, и, хотя отчасти в этом он сам был виноват, все же мы не знали на чью сторону встать.

Ситуация внушала тем больше опасений, что среди мирян царило совершенное невежество в религии. Молодые католики того времени очень хорошо знали свою религию. Конечно, это важнее всего, но далее их знание не простиралось. Вместе с тем, если знания религии достаточно для того, чтобы быть в состоянии достигнуть индивидуального спасения, то этого мало, чтобы разбираясь в существе дела, выносить суждение в теологических спорах, которые имеют своим предметом решения, связанные с авторитетом Церкви.

Опасность другого рода нас подстерегает сегодня, когда появилось очень много мирян, поверхностно знакомых с теологией и воображающих себя Отцами Церкви. Однако в то .время, о котором у нас идет речь, молодой философ не терзался сомнениями по этому поводу — выдержав экзамен на замещение должности преподавателя философии, он считал себя вправе, если он еще помнил катехизис, решать любые вопросы из области теологии. Возможно, когда-нибудь найдется исследователь, которого заинтересует захватывающая история того, что можно назвать университетской католической философией. Одной из ярких черт этой истории стало бы, несомненно, то обстоятельство, что ни один из блистательной когорты католических философов (Лашелье, Дельбо, Морис Блондель и др.) никогда не изучал теологии и даже не чувствовал угрызений совести по этому поводу.

Факт достаточно курьезный, поскольку если уж за что и стоит хулить французский Университет, так это за уважение к компетентности. Этими же чувствами вдохновляется и почти что чрезмерное внимание Сорбонны к качеству выдаваемых ею дипломов; тем не менее, мы занимаемся теологией, не прослушав ни одной лекции на эту тему; мы не знаем ничего об истории развития теологии; мы не имеем никакого представления о том, что такое теологический комментарий к Священному писанию— комментарий, который делается компетентным преподавателем перед аудиторией учеников, которые, в свою очередь, уже имеют опыт его преподавания. Вот еще одна не менее важная деталь — нам совершенно не хватает того теологического духа, который, как и юридический опыт, приобретается только в результате обучения, то есть долгих упражнений под руководством наставника, помогающего овладеть методами схоластики. Ничто не может позднее восполнить этого Первоначального недостатка теологического образования, получаемого под руководством опытного преподавателя. Тем не менее, именно этого у нас и не было — обстоятельство тем более удручающее, что мы и не чувствовали, что нам чего-то недостает. Я вовсе не хочу сказать, что эти молодые миряне думали, что они знают теологию, они не сомневались, что в теологии есть что познавать. Среди наших преподавателей, как мне кажется, только Виктор Дельбо получил от Мальбранша первое посвящение в теологию в собственном смысле этого слова, в то время как мы, его ученики, не сомневались в том, что тот, кто мог назвать себя философом, уж, конечно, был и теологом. Вот почему появилось так много людей, пытавшихся подилетантски решать богословские вопросы, не думая о возможных последствиях своей неосторожности. Один из них, образцовый христианин и благородный человек, способный занимать одновременно и кафедру философии и кафедру математики, без колебаний взял в качестве темы для своей диссертации самые сложные теологические проблемы и даже попытался объяснить, что есть догмат, провозглашаемый Церковью. Так же как и в нашем случае, его невежество в теологии было абсолютным. Когда же катастрофы, которые уже давно можно было предвидеть, все-таки произошли, никто в этом маленьком мире ничего не понял, а те, кого затронули принятые меры доктринального характера, сочли, что их преследуют некомпетентные теологи.

Необходимо также отметить, что религиозное образование все-таки претерпело некоторые изменения, по крайней мере, во Франции; именно эти изменения роковым образом и провоцировали случаи такого рода. Если попытаться кратко определить, что же произошло, то следует сказать, что теологи нашего времени, со своей стороны, все более подчеркивали важность философии. Если теологи Средних веков, наследуя в этом отношении традиции Отцов Церкви, так часто разоблачали недостатки философии, то современные теологи с большей охотой настаивали на ее необходимости. К этому вопросу мы еще вернемся. Сейчас же мы хотим только указать на то, что в той мере, в которой теология философствует, в той же мере философия чувствует, что она способна разрешать богословские вопросы. Таким образом, с достаточной степенью уверенности можно сказать, что по вполне понятным причинам религиозное образование в наше время стремилось и продолжает стремиться сделать как можно более широкой ту область, в которой разум может быть использован для решения задач апологетики.

Достаточно взглянуть на те изменения, которые произошли в преподавании катехизиса между 1900 и 1950 годами во французских приходах, чтобы понять смысл происходившего. На рубеже XX в. маленькие французы заучивали катехизис, знали его наизусть и никогда не должны были его забывать. В то время не заботились, так, как заботятся сегодня, о том, насколько они его понимают; этому их учили позднее — в том возрасте, когда они могли его понять. Когда сомнение относительно истинности того, чему учит Церковь, появляется в душе христианина, изучавшего этот предмет, он знает, в каком месте катехизиса он может найти ответ на вопрос, который его занимает. Шарль Пеги — блестящий пример французского христианина, религия которого, не будем забывать, всегда оставалась не более и не менее, как религией его катехизиса. Кюре прихода Сент-Энан потрудился на славу — он подарил Церкви не более и не менее, как Пеги.

Катехизис, которому обучали в то время, был к тому же превосходен по своей точности и ясности. Эта теология в сконцентрированном виде давала духовную пищу всю жизнь. Уступая в этом отношении, как и во многих других, иллюзии, что демократический дух заключается в том, чтобы обращаться с гражданами как слабоумными, обучение катехизису снизили до уровня масс, вместо того, чтобы попытаться поднять образование масс до уровня катехизиса. Так появилась жидкая кашица, которой сегодня кормят детей под видом катехизиса и забывают о том, что катехизис, по которому их обучают, должен служить им не только в детстве; для девяти детей из десяти религиозная истина, почерпнутая из катехизиса, останется таковой на всю жизнь. Поэтому это должна быть питательная пища. Никогда нельзя быть уверенным в том, что на школьной скамье вместе с детьми мирян не сидит будущий Шарль Пеги. Вот эта девочка, быть может станет святой Терезой де Хесус, "учителем Церкви". Обучение катехизису, таким образом, есть самое важное из того, что христианин призван получить за всю свою жизнь, какой бы долгой и насыщенной занятиями она ни была. Очень важно, чтобы обучение катехизису несло с самого начала всю полноту религиозной истины, какую в него только можно вложить.

Именно эту цель и преследовал катехизис времени моего детства. Зная, что христианин живет верой, и стремясь с самого начала поставить ребенка на путь спасения, поскольку в этом, собственно, и заключается задача религиозного образования, катехизис делал его обладателем истинной веры — единственной, которая по праву может быть названа спасительной. Это обучение вовсе не пренебрегало тем, что может дать разум; но разум шел за верой — единственным знанием, достигающим Бога религии, иначе говоря, Бога-спасителя. Совершенно справедливо, что естественного разума достаточно, чтобы доказать существование Бога; однако, философ Аристотель, впервые доказавший существование неподвижного Перводвигателя, не сделал ни единого шага по пути спасения. Все философские знания о Боге, собранные вместе, никогда не приведут нас к Спасителю. Своим умом я осознаю, что есть единый Бог, однако,  достоверность этого факта дана мне только в знании. Сообщая мне о Своем существовании и призывая меня поверить Ему на слово, Бог дает мне возможность разделить вместе с Ним то знание, которое Он имеет о Своем собственном бытии. Таким образом, это не только информация, это еще и призыв.

Через акт веры человек принимает этот призыв; поэтому акт веры подлинно религиозен, будучи по своей природе признанием сверхъестественной, божественной истины, в котором человек своей верой принимает ограниченное, но несомненное участие; эта вера и является началом познания Бога в Его благости. Таким образом, разум может понимать, что существует единый Бог, но достигнуть Его можно только верой. Впрочем, об этом совершенно ясно и недвусмысленно говорится в Писании: "Accedentem ad Deum oportet credere quia est et quod inquirentibus se remunerator sit" ("Без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает" (Евр., II, 6)). Поставить Бога философов перед Богом Авраама, Исаака и Иакова означало бы подмену предмета, влекущую за собой тяжкие последствия— тем более тяжкие, что дети, в душах которых эта подмена совершается, возможно, никогда не станут философами и учеными.

Преподаватели катехизиса давали именно то, чему учит св. Писание. В качестве примера приведу несколько цитат из катехизиса епархии в Мо, по изданию 1885 года: "— Какова первая истина, в которую мы должны верить ? — Первая истина, в которую мы должны верить, заключается в том, что есть Бог и Он может быть только единственным.

Почему вы верите в то, что существует единый Бог?

— Я верю в то, что есть единый Бог, потому что Он сам открыл нам свое существование.

Не говорит ли вам также и разум о существовании единого Бога?

— Да, разум говорит нам, что есть единый Бог, так как если бы Бога не было, то небо и земля не существовали бы>.

Тщательно рассмотрим эти четкие и ясные положения. "Credo in unum Deum" существование Бога дается здесь как объект веры, включенный в качестве первого параграфа в "Апостольский символ веры", это положение является предметом веры еще и потому, что сам Бог говорит об этом в св. Писании; наконец, следуя в этом учению св. Павла (Рим., 1, 20), этот катехизис добавляет, что разум также говорит, что есть Бог, причина существования неба и земли. Таковы, расположенные в соответствии с их значимостью, три основных вопроса и три ответа, которые начальное религиозное образование прививало ребенку.

Их дети изучали уже совсем другие вещи. В "Учебнике катехизиса" опубликованном в 1923 году и включающем в себя "Катехизис Парижской епархии" длинный параграф из пяти вопросов посвящен проблеме существования Бога. Вместо того, чтобы прежде всего поставить вопрос, почему мы должны верить в единого Бога и дать ответ, что мы в Него верим, потому что Он сам нам сказал об этом, этот катехизис задает вопрос: "Существует ли достоверный способ для познания Бога?". Ответ: "Да, потому что все существа свидетельствуют о Его бытии". Действительно, сами живые существа не могут быть причиной своего существования, так же как не от них самих зависит деление на роды и виды, поэтому должен существовать Творец, чтобы вызвать их к бытию и сообщить им гармонию. Еще один аргумент в пользу существования Бога предоставляет моральное сознание, так как оно предполагает Господа, который предписывает делать добро и запрещает делать зло. Третье доказательство заключается в том, что "во все времена и во всех странах люди верили в существование Бога". И уже в последнюю очередь катехизис спрашивает, дает ли сам Всевышний свидетельства Своего существования. Ответ: "Да, Бог дал свидетельства Своего существования, когда Он явил Себя первым людям, Моисею, пророкам; в особенности же Он явил Себя в лице Своего Сына Иисуса Христа".

Учение остается прежним, однако,  порядок его изложения сильно изменился. Рационально доказанный Бог, существование которого обнаруживается при помощи различных философских методов, теперь уже идет впереди Бога Откровения. Раньше верили прежде всего в то, что Бог сам обращается к нам, а потом уже искали доказательств Его существования; в 1923 году начали уверять, что мы познали существование Бога "достоверным способом"при помощи различных доказательств чисто рационального порядка, а лишь потом приводили собственные свидетельства Бога о Самом себе. Однако и на этом не остановились. В катехизисе 1923 года Акт веры в Слово Божие упоминался, может быть, несколько поздно, но все-таки упоминался. В наше время и это не сохранилось в первоначальном религиозном образовании, которое получают дети. Хотя подготовительный иллюстрированный катехизис, опубликованный в Type (1949 г. ), и начинается с утверждения: "Я верую в Бога" однако, он сразу же приводит основание для этой уверенности, и это основание вовсе не заключается в том, что Бог открыл нам факт Своего существования — отнюдь нет: "Я верую в Бога, потому что ничто не возникает само по себе".

Какое падение по сравнению с катехизисом 1885 года! Если утверждение существования Бога опирается на тот факт, что никакая вещь не возникает сама по себе, то это уже не вера, это знание, "Ех nihilo шЫ1"не может быть объектом веры, поскольку это философское положение; более того, это положение взято из Лукреция, материалиста-эпикурейца, который именно на основании этого положения пришел к заключению, что ничто не может быть ни создано, ни уничтожено, и, таким образом, общая сумма существ будет всегда одной и той же. Чтобы вывести необходимость существования Бога-Творца из этого отрицания самой возможности любого творения, нам не обойтись без введения еще одного положения между посылкой и заключением. Действительно, такое положение имеется — оно состоит в том, что мир был сотворен. Если мы условимся, что он был сотворен, то из этого следует, что создать его мог только Бог. Однако это не очевидно, это всего лишь философское заключение, которое нуждается в доказательстве, а доказать творение мира можно единственным образом, отталкиваясь от определенных понятий о существовании Бога и Его природе, что само по себе требует предварительной философской аргументации. Таким образом, все это слишком запутанно. Однако это еще не все, поскольку в тот момент, когда решают, наконец, обратиться к разуму, его подменяют серией картинок с комментариями. Разве этот дом возник сам по себе? — Нет. Разве этот локомотив, этот самолет, эти часы появились сами собой? — Нет. Ответ правилен, но за ним следует продолжение: "Небо со звездами, море с рыбами, земля с горами, полями, лугами, деревьями, цветами и животными — все это не могло возникнуть само по себе". Повторим еще раз: все это совершенно справедливо, однако,  с одной оговоркой — они не возникли сами собой только в том случае, если они были сотворены. Так как дается уточнение, что в начале "не было ничего" то из этого следует, что автор катехизиса имел в виду сотворение вселенной, но в этом случае проблема теряет всякую связь с иллюстрациями, рассказывающими про изготовление часов, локомотива, самолета или здания. Только Микельанджело может создать иллюстрацию, показывающую, как Бог "ex nihilo" творит мир; но фрески Сикстинской капеллы не являются доказательствами. Подумали ли авторы этого катехизиса о том, что произойдет в тот день, когда ребенку, напичканному этой псевдофилософией, кто-нибудь скажет, что все эти рассуждения ничего не стоят? Если этому ребенку предлагают из факта построения дома человеком при помощи природных материалов вывести сотворение вселенной из ничего единым Богом, скажем даже просто "Богом" поскольку единственный известный нам Бог-Творец— это Бог "Бытия" — это еще куда ни шло, но если к тому же хотят при помощи иллюстраций помочь ему представить себе это сотворение, то не слишком ли это рискованно? Что случится в тот день, когда какой-нибудь ветерок извне опрокинет этот карточный домик? Ведь может случиться так, что в результате разом исчезнут и вера в Бога и интерес к философии.

Я не спешу доказывать свою правоту, поскольку слишком хорошо знаю, какой смысл извлекут из моих слов теологи, которым ничто не помешает это сделать, они путают доктринальные дефиниции и реальную религиозную жизнь, которую можно наблюдать в умах людей. В отличие от своего учителя св. Фомы Аквинского они не замечают разницы между двумя столь различными положениями: существуют рациональные доказательства бытия Бога; и другим.: эти доказательства не только существуют, но и всг люди во все времена способны их понять. Очень бы хотелось, что бы профессора теологии или философии, пребывающие в этой иллюзии, поразмыслили бы над совершенно справедливыми словами Габриэля Марселя о том, что чем меньше мы нуждаемся в доказательствах существования Бога, тем больше мы их находим, и, наоборот, чем больше мы в них нуждаемся, тем труднее их обнаружить. Порядок, которому следуют в преподавании вопроса о существовании Бога, приобретает здесь огромное практическое значение. Даже если допустить, что Бог философии — это Бог-Спаситель, то и в этом случае вера в Его существование предохранит мен от серьезных потрясений, если кто-нибудь из неверующих поста вит под сомнение состоятельность одного из моих доказательств Его существования. Моя религиозная жизнь основывается не н рассуждениях Аристотеля, Декарта или же Мальбранша: "fundatu sum supra firmam petram", однако,  если сначала мне дадут подкрепленное доказательствами знание того, что Бог существует, и только после этого научат меня верить в это, то следует опасаться, что результатом такого обучения будет нечто прямо противоположное. Верить, с одной стороны, и думать, что знаешь, с другой стороны, различные вещи, до такой степени различные, что во втором случае. вера может показаться легкой, поскольку она, вроде бы только подтверждает знание, но если знание утратит свою достоверность, такая вера скорее всего исчезнет вместе с таким знанием. Некоему человеку казалось, что он знает о существовании Бога— потеряв знание, он замечает, что вместе со знанием он утратил и веру.

Если уж мы действительно хотим обратиться к разуму, то не следует навязывать ему дешевой метафизики. Нам ответят, что метафизика слишком сложна для детей. Что же, это абсолютно верно — метафизика сложна для всех людей; именно поэтому, согласно св. Фоме, необходимо, чтобы те истины, от которых зависит спасение человека, даже если они доступны естественному разуму, были также даны в Откровении. Св. Фома так и говорит: это необходимо, necessarium. Немного обеспокоенные тем, что св. Фома, таким образом, подвергает сомнению необходимое формальное различие между областью веры и областью знания, наши теологи-"томисты" (которые даже более "томисты", чем сам св. Фома Аквинский) уточняют, что речь здесь идет только о моральной необходимости; они говорят, что это была только mordliter necessarium. Являясь в том числе и актом, моральная необходимость, хотя она и принадлежит к другой области, нежели метафизическая необходимость, не менее обязательна, чем последняя, — вот почему св. Фома не счел нужным обозначить это различие. В перспективе спасения человеческого рода, которую мы у него находим, это различие несущественно. Всевышний хочет, чтобы спасение было возможным для всех людей не только теоретически, т. е. в принципе, но и практически, т. е. на деле. Какое значение в этом контексте имеет теоретически допускаемая способность всех людей, во все времена и при любых условиях доказать существование Бога, если практически — в действительности— так много людей этого сделать не могут? Многочисленны ли те, кто может это сделать? "Paucissimi" — говорит св. Фома Аквинский. Вот почему этот святой советовал всем людям — молодым и более зрелым — воспринимать Божию истину посредством веры, а затем уж стараться понять ее. Это была сама мудрость, но не стоит забывать, что дело происходило в XIII веке. Похоже, за истекшие века был открыт способ производить на свет в большом количестве детей-метафизиков.

Священникам, научившим меня религии, которую они, кстати сказать, не разбавляли для нас псевдофилософией, я обязан следующим свидетельством: "Я верую в Бога, потому что Он сам открыл нам, что Он существует". Перечитывая эти строки спустя более, чем шестьдесят лет, человек, заучивший их некогда наизусть, чувствует себя так, будто он вернулся домой; все в этих словах в наше время так же истинно, как и тогда. В этом катехизисе 1885 года — столь точном и полном, так прочно основанном на союзе веры и разума, хотя первая никогда не теряла своей руководящей роли — я не забыл ни единой строки, и, что еще более важно, мне никогда не приходилось сомневаться ни в одной из них. Хотелось бы пожелать будущим христианам, чтобы и они могли подобным же образом засвидетельствовать истинность катехизиса, который они изучают сегодня.

Тенденция, о которой здесь идет речь, станет более понятной, если мы знаем ее истоки. Конец XIX и начало XX веков стали свидетелями апологетического движения совершенно особого рода— отличного, в каком-то смысле, от всех известных до него. Это была реакция против традиционализма XIX века, который, в свою очередь, был ответом на антирелигиозное философствование XVIII века. В статье "Эклектизм" из "Энциклопедии" Дидро задал тон свободомыслию будущих веков, возвеличивая человека, который, "осмеливаясь мыслить самостоятельно, попирает ногами предрассудки, традицию, древность, общепризнанные истины, авторитеты — одним словом, все то, что порабощает разнообразие духов". Отступая перед столь яростной атакой, многие христиане того времени совершили ошибку, приняв постановку проблемы, которую избрали их противники. Разум противопоставлялся вере и традиции, следовательно, считали они, он был врагом последних. Христиане не могли придумать ничего лучшего, как ополчиться на разум, чтобы таким образом защитить веру и традицию. Поскольку философия предлагала выбирать между бытием христианина и бытием философа, следовало оставаться христианином и противодействовать философам. Так появились на свет довольно разнообразные доктрины, порожденные духом реакции против философствующего разума и связанные с именами Бональда, Ламмене, Бонетти, Ботена и многих других. Их глашатаем, отличавшимся особенным красноречием и, вследствие этого, пользовавшимся наибольшим вниманием, был религиозный театинец Вентура де Раулика.

Этот итальянец, проповедовавший на французском языке с при тягательными жаром и воодушевлением, в 1851 году прочитал серию лекций под общим названием "разум философский и разум" католический". Уже само название достаточно ясно говорит об этой направленности. Католический разум хорош, поскольку он основана вере и традиции; напротив, философский разум дурен, ибо он считает, что "способен, по своей сущности и в соответствии со своими возможностями, не прибегая к помощи другого, высшего разума, достигнуть посредством рассуждения познания всех основополагающих истин, будь то истины интеллектуальные или же моральные". "Философскому разуму древности.., само происхождение которого вызывает отвращение, метод которого абсурден, результаты ничтожны, а последствия пагубны", красноречивый театинец противопоставлял "католический разум— единственный, пользующийся привилегией избегать ошибок и обладать истиной, ибо этот разум основывается прежде всего научении Иисуса Христа".

Для того, чтобы разобраться в системах подобного рода, почти все из которых стали объектом папских доктринальных исправлений, следует познакомиться с резолюцией Ватиканского собора по вопросу о возможности достоверного познания существования Бога единственно с помощью света разума. Вскоре в среде христианских философов и теологов опять обнаружилось оживление — маятник вновь пришел в движение. В издании своих лекций 1851 года для того, чтобы упрочить свои позиции, Вентура де Раулика цитирует довольно любопытное письмо епископа Монтобана, адресованное Огюстену Бонетти, главному редактору "Анналов христианской философии". Монтабанский епископ в этом письме говорит о том, что "признать за разумом способность познания Бога при помощи доказательств было бы равнозначно тому, что приписать ему то, что в действительности ему не принадлежит". Тем не менее, Ватиканский собор восстановил в правах естественный разум и торжественно подтвердил его способность достигать при помощи доказательств достоверного знания о Боге. Эти события пришлись на время жизни предшествующего поколения, и мы ничего не знали обо всем этом, пока были молоды. Вот почему мы были очень удивлены, когда обнаружили школу христианских философов, о существовании которой мы и не подозревали. Мы не знали о том, что эти философы были представителями рационалистической реакции, направленной против традиционалистского отпора философствованию XVIII века. Как описать наше изумление, когда нам довелось узнать, что христианские мыслители гордились своим неверием в существование Бога, равно как и во все доступные свету разума положения естественной теологии, называемые теологами "преамбулами верьр>, выражением, позаимствованным у св. Фомы Аквинского. Таким образом, если традиционалисты отрицали наличие у разума способности познавать Бога без помощи Откровения и веры, то новая школа теологов, о которой мы говорим, напротив, утверждала не только то, что разума для этого вполне достаточно, но и то, что другим способом познать Бога просто невозможно.

Позиция этих теологов вызывала тем большее любопытство, что ее причиной и оправданием была чисто религиозная по своей сущности озабоченность, походившая на своего рода апологетический рационализм. В самом начале XX века, когда основное влияние все еще принадлежало науке и когда все то, что не было строго научным, уважения не вызывало, усердные священники, конечно, страдали от презрения, с которым большинство атеистов относилось к произведениям католических авторов. Поэтому в надежде заслужить таким образом уважение ученых и неверующих философов и привлечь к своим произведениям их внимание, они стремились философствовать так, будто они вовсе и не христиане. Пока еще не изучена, как она того заслуживает, история этой попытки отделить философию от теологии. В отличие от аверроистов XIII века, постепенно смирившихся с отсутствием согласия между ними, эта попытка должна показать согласие между философией и Откровением— согласие, которое совершенно естественно достигается разумом, свободным от сколько-нибудь существенного влияния религии.

Вполне понятно, что эти мыслители настаивали на том, что естественный разум в действительности обладает способностью постигать существование Бога, Его единственность и другие истины того же рода, не прибегая к помощи Откровения. Труднее объяснить, почему они подчинились "движению маятника" и сочли необходимым вывести из решения Ватиканского собора, что поскольку возможно доказать что Бог существует, то следовательно в это невозможно верить. Тем не менее, они это сделали. В седьмом издании "Начального курса философии для студентов", опубликованном в 1925 году группой профессоров, преподававших в знаменитом католическом университете, можно было прочитать замечательное предложение о том, что "необходимое человечеству в моральном. отношении, в целях сохранения своего достояния, включающего в себя истины рационального и морального порядка". Откровение "не является таковым в физическом смысле" и, уж, во всяком случае, "существование Бога не может быть предметом акта божественной веры". Таким образом, молодых христиан убеждают в том, что, даже если бы они и захотели того, они не смогли бы поверить в существование Бога. К счастью, мы знаем о поистине драгоценной способности 'студентов не всегда воспринимать всерьез слова своих преподавателей; остается бы только ужасаться, что такие мысли были выношены, высказаны, написаны и напечатаны, и что ответственность за них несут христианские мыслители начала XX века.

Но самый замечательный момент этой истории заключается в том, что преподавание этих идей не вызвало ни единого протеста, не явилось причиной ни одного скандала. Впрочем, это не так уж плохо, так как не стоит терять времени на обсуждение положений, которые ежеминутно опровергаются жизнью своих авторов. В особенности же, не следует думать, что за этими словами кроется чистое философствование или же неподдельный рационализм. Такое представление глубоко ошибочно. Напротив, высказывавшие эти идеи, делали это "для вящей славы Божией". Они держали пари, что будут рассуждать как "чистые философы", не прибегая к вере, „.чтобы заставить неверующих принимать всерьез то философское образование, которое дают христианские школы. Неверующие, со своей стороны, оказались достаточно проницательными, чтобы догадаться, что за наружным рационализмом скрывается и вдохновляет его беспокойство чисто религиозного характера. Впрочем, почему-то очень часто забывают, что вне Церкви нет никого кроме неверующих. Хотя ни одного католика эти рассуждения не обеспокоили, нашелся теолог-кальвинист, которого они все-таки взволновали. В своей книге, озаглавленной "О природе религиозного знания" и опубликованной в 1931 году в Париже, пастор А.Лесерф попытался опровергнуть эту доктрину, которая представляла католическую мысль именно таким образом, чтобы какой-либо протестант-кальвинист мог ее опровергнуть. Пастор А. Лесерф не являлся Последователем Барта; он не питал какой-то особой ненависти к естественному разуму, даже в его падшем состоянии, он был просто христианином и на этом основании верил, что область природы и область Благодати существенно отличаются друг от друга. Поэтому наш теолог-кальвинист утверждал, что естественная теология, иными словами метафизика, "не способна служить обоснованием религиозного знания"; в этом он был абсолютно прав и доказывал таким образом свою верность католической истине. Метафизика может служить преамбулой веры, но только Слово Божие способно ее обосновать.

Христианского философа могло удивить то обстоятельство, что католические профессора преподают подобную доктрину, но это не могло его взволновать. В его сердце не закрадывалось сомнение относительно физической возможности, как в шутку выражался один из этих профессоров, совершить акт божественной веры в существование Бога. Он совершал его по нескольку раз в день, он даже пел об этом во время воскресной мессы и, прежде всего, он помнил слова своего катехизиса 1885 года издания: "Я верую, что есть единый Бог, потому что Он сам говорит нам о Своем существовании в Откровении". Кроме того, совершенно справедливо утверждение, что согласие разума и воли со Словом Божиим, в котором Всевышний открывает нам не просто существование какого-то бога вообще, а именно Свое существование, служит необходимым основанием собственно религиозного знания. Если и существуют кальвинисты, считающие, что ученье католической Церкви запрещает им признавать эту истину или просто игнорирует ее, то они находятся во власти иллюзии; за это они могут винить только собственную неосведомленность. Покуда католик верует, молится, любит — идет ли речь о философе или о простом человеке — он ни на мгновение не покидает той сверхъестественной области, куда ему есть доступ благодаря его "вере крещения", а также благодаря вере в бытие Божие, открытое в Слове Всевышнего. Здесь имеется в виду не наше согласие со знанием отдельного философа, нас волнует знание, которым обладает сам Бог, или скорее которым он сам является по своей сути.

Св. Фома уж точно никогда не согласился бы с тем, что какое-либо метафизическое доказательство бытия Божия может хоть на мгновение избавить христианина от необходимости веры в Бога, который Сам говорит нам о Своем существовании. Теология "Deo revelante" включает в себя все то, что нам известно о Боге-Спасителе, который и есть Тот, в которого мы веруем. Конечно, прежде всего мы веруем в Его существование. Это не только само собой разумеется, но именно этому учит нас св. Писание, слова которого мы можем здесь напомнить: "accedentem ad Deum... Вот почему, комментируя упомянутые слова св. Писания в одном из разделов "dc veritate" (14,11), св. Фома приходит к следующему выводу: "Отсюда следует, что каждый человек должен недвусмысленно и во все времена, верить в то, что Бог существует и что Он осуществляет Свое провидение в отношение всех человеческих дел".

Тем более бросается в глаза то обстоятельство, что эта основополагающая религиозная истина с таким трудом находит понимание у современных христианских философов, и не только у философов, но даже у некоторых теологов. В XIII веке основная задача теологии заключалась в том, чтобы показать необходимость веры и недостаточность философствующего разума для спасения человеческого рода. Именно об этом и говорила людям Церковь. "Пусть не изображают из себя философов! Nec philosophos se ostentent", — сказал в 1231 году Папа Григорий IX, подразумевая теологов Парижского Университета. Некоторые профессора нашего времени хотели бы, чтобы их считали теологами, но не везде и не всегда, даже в том случае, если речь идет о познании Бога. Многие из них склоняются к естественной теологии, которую им недостаточно считать возможной (чего, впрочем, никто и не оспаривает), но из просто возможной они хотят превратить ее в обязательную. Если фидеизм является вполне естественным искушением протестантизма, то некоторый рационализм свойственен католическим теологам всех эпох. Перечитайте неоднократные предупреждения и увещевания папы Григория IX, в которых он обращается к парижским профессорам XIII века, и вы сможете сами убедиться в том, что склонность к рационализму, дожившая до наших времен, — отнюдь не порождение вчерашнего дня.

Вскоре после выхода в 1936 г. книги "Христианство и философия" со всех сторон были высказаны возражения. Отец Лабертоньер упрекал автора за то, что он чрезмерно разделяет философию и теологию. Этого замечания следовало ожидать. Главный редактор "Анналов христианской философии" следовал традиции своего журнала: по его мнению, уже' простое различение этих двух дисциплин походило на недопустимое отделение одной от другой. Однако,  возражения чаще слышались со стороны разума, нежели со стороны веры. Ни одно из этих возражений не принимало во внимание "Послания к евреям", равно как и комментария св. Фомы Аквинского к нему, несмотря на то, что эти тексты были положены в основу разбираемой книги. Никто из выступавших против книги — были ли это священнослужители или же светские люди — не принимал во внимание ее текстового и теологического обоснования. В самом деле, эти христиане выступали в защиту прав философии — вот почему их аргументация опиралась не на св. Писание, а на рассуждения рационального характера.

Другая черта, общая для этих возражений — некая радикальная (от radice) неспособность различения религиозного смысла проблемы.

Для философов — даже христианских — все очень часто сводится к вопросу об информативности. Даже если речь идет о длинном теологическом трактате, им важно знать, как далеко ушел его автор в отношении рационального обоснования своих мыслей, все же остальное, по их мнению, относится к вере в Откровение. В действительности, однако,  дело обстоит иначе. Когда теолог с дружелюбным вниманием следит за рассуждениями философа, чтобы узнать, как далеко может шагнуть естественный разум, сам он уже находится у цели. В самом деле, ведь теолог основывается на том, что в этой жизни навсегда останется для разума целью, которая доступна для него лишь отчасти. Что бы там ни говорили, все-таки вера изначально и с избытком обладает всем тем, что философия когда-либо узнает о Боге. Однако,  она обладает всем этим знанием по-другому, так как обладать им может только божественная добродетель, которая по своей сущности является участием в божественной жизни и залогом божественного видения. Это различие позволяет понять тот факт, что один и тот же разум способен по-философски знать то, что знают о Боге христиане. Таким образом, разум знает и верит не в одно и то же и в различном отношении, так как философия ничего не знает о существовании Бога св. Писания. Философия знает, что Бог существует, но она не в состоянии даже представить себе Его бытие. Вот почему, имея в виду только спасительное знание, теолог вновь и вновь будет напоминать философу об исходном пункте "Accedentem ad Deum oportet credere quia est... Для того, чтобы мы могли верить в Бога христианской религии, нам не только не обойтись без Откровения, но и бессмысленно даже думать о том, что человек способен узнать о Его существовании иначе, нежели посредством веры в его собственное Откровение".

Несколько сложнее определить сущность третьей типичной черты того состояния умов, которое диктовало тогда эти возражения; однако,  черта эта настолько важна, что попытаться определить ее просто необходимо. Дело в том, что рационализм этих защитников разума всегда немного подозрителен. Они могут надеть куртку, но обязательно с римским воротником. Тот род рационализма, который они исповедуют, легко узнать по следующему признаку: христианский защитник прав разума — будь то светский человек или священник, теолог или философ — не преминет обвинить вас в ереси. Они просто ничего не могут с собой поделать, да и кроме того, это так удобно! Вот человек, который берет на себя труд написать книгу — без сомнения, потому что ему кажется, что он может высказать нечто важное — однако, написанное им представляется нам непривычным— следовательно, ему сразу же припишут "очень своеобразную концепцию отношений между философией и теологией", в самом деле, она очень странна уже потому, что она принадлежит не нам. Остается лишь только избавиться от нее, а это легко можно сделать, приписав автору положения, которые настолько абсурдны, что их даже опровергать не нужно. В случае, о котором мы говорим, у автора книги обнаруживают умысел "называть подлинными философами только тех, кто желает служить христианскому Откровению". Этот абсурд очень ловко выдают за истинную позицию автора, в которой и разобраться-то не удосужились. После этого остается только нанести ему последний удар! Этот автор, критикующий Лютера и Кальвина, "в своих построениях не так уж далеко ушел от них, хотя он об этом и не подозревает... По правде говоря, г. Жильсону не удалось избежать некоторого скрытого янсенизма, который все еще пользуется могучим влиянием среди французских католиков; он выступает не столько против реформы, сколько против ренессанса, огульно заклейменного (с. 150) за чрезмерное упование на человеческий разум".

Здесь следует остановиться, поскольку наш критик соединяет в этом отрывке диалектические нагромождения с худшими приемами теологического изобличения. Прежде всего, я никогда огульно не клеймил ренессанс — ни в той книге, о которой идет речь, ни в других работах; я осуждаю ренессансный натурализм, а это не одно и то же. Более всего меня умиляет, однако,  то, что наш критик, не принимая во внимание конкретные тексты св. Писания и трудов св. Фомы Аквинского, на которые опираются ненавистные критикам положения моей работы, обнаруживает какой-то налет лютеранства, кальвинизма и янсенизма. Светские люди должны оставить теологам эту манеру ведения спора; в особенности же им не следует взывать к религиозной вере противника с целью добиться от нее признания самодостаточности разума. Именно такова, впрочем, отличительная черта этого псевдорационализма. То доверие, которое испытывает к естественному разуму самый рационалистически настроенный из христиан, никогда не приведет его к пренебрежению авторитетом Церкви. Такого рода рационализм всегда опирается на решения одного их Соборов.

Мне по меньшей мере два раза доводилось испытывать на себе нечто подобное — первый раз в Европе, в обществе католических философов, составленном исключительно из священников, философов, теологов, равно как и тех, кто совмещал названные занятия; во второй раз — в обществе учащихся и преподавателей католического колледжа в США. И в тот, и в другой раз я намеренно касался следующих двух положений, которые, как я предполагал, могли оказаться взрывоопасными: все то, что мы находим в "Summa theologiae" относится к теологии; я верую в существование Бога. Б обоих случаях незамедлительно следовала одна и та же реакция; меня причисляли к фидеистам. В подтверждение своего мнения меня тотчас отсылали к "Constitutio dogmatica de fide catholica" — решению, принятому Ватиканским собором 24 апреля 1870 года Если бы у моих оппонентов этот документ был под рукой, то они наверняка напомнили бы мне еще и ту формулировку, которая содержится в энциклике папы Пия Y — "Sarrnrum Antistitum" от 1-го сентября 1910 года: "Бог— как принцип и цель всего сущего — может быть познан, и даже доказан при помощи естественного света разума, если обратить последний на то, что было сотворено, то есть на видимые результаты творения, подобные последствиям, указывающим на причину, их вызвавшую". Сколько бы я не пытался убеждать моих оппонентов, что во все это я верю и знаю об этом — так что даже верить мне нет необходимости — я так и не смог добиться понимания. Если вы на самом деле признаете доказательства существования Бога, отвечали мне постоянно, то вам не только не нужно в это верить, но вы просто не можете этого сделать, даже если бы и захотели.

Сколько заблуждений в одном! Мы не станем распутывать это; клубок: рассказанный выше забавный случай мы привели здесь единственно для того, чтобы дать представление об этой разновидности рационализма — очень требовательной по отношению к другим его видам, но слишком снисходительной к себе. Решения Baтиканского собора и слова папы Пия X, подтверждающие права естественного разума, основываются, в свою очередь, на хорошо и вестных словах св. Павла (Рим., 1,20). Эти акты, отражающие духовное влияние Церкви, суть религиозные акты и Церковь имеет полное право принимать и утверждать подобные решения. Поэтому легко можно понять, что теолог взывает к вере христианина в непогрешимость Церкви для того, чтобы этот христианин принял возможность чисто рационального доказательства существования Бога. Он выполняет свои функции и его нельзя за это упрекать, но, даже если мы предположим, что его критика достигает цели, то все-таки невозможно не заметить, что, опираясь на решения Собора, он хочет представить дело таким образом, будто говорит от имени чистого разума.

Какое же представление о теологии могут составить себе христиане — миряне или служители Церкви которые, услышав, что доказательства бытия Божия и суть доказательства теологические, скорее всего заключат из этого, что речь идет о не совсем рационалистическом характере этих доказательств. В этом хаосе все указывает на необходимость теологии, в которой нашлось бы место для всего того, что истинно в каждом конкретном случае. К тому времени, о котором у нас идет речь, такая теология, созданная св. Фомой Аквинским, существовала уже более 700 лет, однако, мы еще не имели о ней представления или еще не успели разобраться в ней. История предоставила нам возможность отыскать ее вновь.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования