Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Э. Жильсон. Философ и теология. Случай Бергсона. [философия религии]


Трудно поверить, что потребовалось сорок лет, чтобы вновь открыть то, что было у всех перед глазами, стоило лишь узнать, что именно следует читать. Однако все было именно так. Подобное недоразумение стало возможным потому, что в период, отделяющий нас от XIII века, свершился глубочайший, способный затмить самую природу томистской теологии, переворот. Неизменность и верность традиции, которыми гордятся некоторые школы, очень часто оказываются лишь видимостью. Нередко они сами не могут узнать себя, если спустя долгое время им покажут портрет, запечатлевший их юношеский облик. Между 1905 и 1939 годами католический философ должен был пройти через многочисленные сомнения, потратить много времени, очень часто двигаясь в неверном направлении, чтобы вновь обрести те понятия, которыми он должен был обладать изначально.

Эти годы можно было бы потратить с большей пользой, нежели восстанавливая прошлое, поскольку едва ли существовало более достойное внимания время, чем первая треть XX века во Франции. В философском отношении эти годы были для нас временем Бергсона. В первый раз после Декарта Франции посчастливилось стать родиной одного из тех редкостных людей, которыми являются великие метафизики. Под этим именем мы понимаем человека, который, направляя свой взгляд на мир и рассказывая о том, что он видит, создает новый образ мира не так, как это делает ученый обнаруживая новые законы или же новые структуры материи, а скорее по-другому, все более проникая в самые глубины бытия. Бергсон выполнил именно эту задачу все мы были свидетелями обновления, которое оказалось настолько простым, что мы были удивлены, как это мы не могли это сделать сами. Бергсон показывал нам новый мир по мере того, как он сам открывал его. Трудно найти такие слова, которые передали бы сохранившиеся у нас и по сей день восхищение, благодарность и привязанность по отношению к Бергсону.

Тому человеку, который пожелает с достаточной точностью представить себе, что значила для нас философия Бергсона, следует запомнить одну дату. Бергсон в моей памяти был и остается прежде всего автором Творческой эволюции, завершившей первую ступень его философской карьеры. Все, что он опубликовал в этот период начиная с Эссе и кончая Творческой эволюцией  было написано как-бы в одном ключе. Прочитанные по нескольку раз и послужившие предметом долгих раздумий, эти сочинения Бергсона давали всеобъемлющую интерпретацию (не в деталях, конечно, но в основных чертах) мира и человека, в котором мир достигает ступени самосознания. Мы чувствовали, что он оказал решающее влияние на наше формирование и обучил нас тому видению, согласно которому вселенная оказывается познаваемой. В определенном смысле можно сказать, что многие из нас так и не пошли дальше. Для меня откровение Бергсона обрело свои окончательные формы в 1907 году, когда была опубликована Творческая эволюция. В тот момент он дал мне все то, что могло быть для меня полезным, и сказал все то, в чем я в то время нуждался. Я, конечно, продолжал штудировать эти великие книги, однако у меня было такое ощущение, что Бергсон полностью выполнил свою миссию; то, что он мог еще сказать, было бы не развитием, а всего лишь продолжением, пусть и драгоценным. В течение тех долгих двадцати пяти лет, которые отделяют Творческую эволюцию от Двух источников морали и религии он, как нам было известно, работал над теми же проблемами, однако, мы без нетерпения ожидали плодов его раздумий.

Если говорить честно, то мы вообще ничего не ожидали от его нового труда. Созданная Бергсоном философия природы была для нас своего рода освобождением. О себе могу сказать, что в этом отношении я очень многим обязан ему, и у меня никогда не станет духу отрицать мой долг. Тем не менее, в том, что касается религии, дело обстоит иначе. Я в то время уже был верующим и знал, в чем заключается существо моей религии; поэтому те усилия, которые я прилагал для того, чтобы сделать мою веру более глубокой, чтобы прийти к более полному постижению тайны религии, не позволяли мне искать другую дорогу. Я уже жил внутри моей религии, когда Бергсон только отправился на поиски своей. Как я мог ожидать от него открытий в той области, самый смысл которой был для него недоступен из-за отсутствия личного опыта?

Два источника были опубликованы в 1932 году. Со мною тогда произошло нечто неожиданное, чего я не могу ясно объяснить самому себе. Еще менее удается мне оправдать это состояние, поскольку я понимаю, что в моей реакции присутствовали элементы иррационального, если не сказать неразумного. Отдавая дань вежливости, я сказал автору полагавшиеся в таком случае комплименты, а затем, сделав для книги хороший переплет, поставил ее вместе с прочими на полку моего книжного шкафа, где я и оставил ее, стыдно признаться, так и не прочитанной. Только сила моего восхищения Бергсоном может внести ясность в мое поведение. Я никогда не смешивал философию с религией. Если уж речь действительно зашла о религии, то это означает, что затронут самый важный вопрос всей моей жизни, хотя я и знал, что книга Бергсона не выходит за границы философии. Впрочем, этого и следовало ожидать, и я принял бы этот факт, если бы он относился к любому другому философу, идеи которого не были так прочно связаны с моими размышлениями; но мысль о том, что Бергсон открыто пустился в авантюру, которая, как я заранее знал, была обречена на провал эта мысль мучила меня ужасно. Как бы то ни было, я все равно опоздал и ничего не мог сделать для того, чтобы предотвратить катастрофу, но быть ее свидетелем я не хотел.

Я вовсе не собираюсь утверждать, что я тогда поступил разумно; я просто рассказываю то, что произошло. Мне претила идея пуститься вместе с моим учителем, которого я так любил, в паломничество по всем тем местам, которые я знал с детства. Источники религии невозможно найти там, где кончается философия; если уж мы собираемся говорить о религии, то следует исходить из нее, так как религия не имеет источника она сама является источником; другого пути к ней просто не существует. То, что мне хотелось бы узнать о религии, Бергсон был просто не в состоянии мне сообщить. Какое-то беспокойство не позволяло мне приступить к чтению этого последнего произведения лишь позднее, после того, как я сам уже установил смысл слов вера и теология, я решился взяться за чтение этой книги. С первых же страниц ее очарование вновь захватило меня. Иногда я на мгновение прерывал чтение и откладывал книгу так мы иногда хотим задержать течение музыки, чтобы она никогда не кончалась, хотя она должна протекать, чтобы существовать. С другой стороны, книга подтвердила мои худшие опасения даже более того. Не то чтобы отдельные фразы или эпизоды оказались неудачными вся книга была, как говорится, не на тему. Сам автор прочно обосновался снаружи, за пределами темы, да так там и остался.

К первому впечатлению добавлялось и еще одно. Читая книгу несколько отстраненно благодаря моей вере и временной дистанции я почувствовал, что опыт целой жизни получает, наконец, свой истинный смысл. Эта работа Бергсона, хотя она и не была в состоянии пролить новый свет на вопросы религии, все же могла бы стать поводом для обновления перспективы в христианской философии, прелюдией к новой эре изобилия учений. Следует отметить, что задача не заключалась в том, чтобы реформировать томизм при помощи новой философии. Предмет теологии это истина христианской веры, которая не подвержена изменению: Церковь не может менять теологию всякий раз, когда какому-либо философу будет угодно предложить новое видение вселенной. Напротив, речь шла о том, чтобы преобразовать философию, наполнив ее светом томизма. Не антитомистская революция, совершенная философией Бергсона, а революция внутри самого бергсонианства, совершенная теологией св.Фомы Аквинского. Такой переворот становился вполне законным, поскольку сам Бергсон открыто перешел границу, разделяющую две территории, и, покинув область философии, вступил в область религии. Впрочем, поскольку не нашлось никого, кто взялся бы за это дело, нам никогда не узнать, что бы это могло дать. Если уже чего-то и не хватало, то, во всяком случае, не философии все философские материалы, необходимые для этого предприятия, были собраны, выверены и приведены в порядок благодаря гению Бергсона; оставалось только их очистить и расположить в соответствии с духом теологии, но в этот момент обнаружилось, что Мудрость забыла о своей исконной роли служить путеводной звездой для волхвов. Может быть, она просто была занята другими делами. Как бы то ни было, теология отсутствовала.

Без философии схоластическая теология не может существовать. Теологии такого рода и различаются-то в зависимости от того, у какой философии они заимствовали инструментарий. Без Плотина не было бы теологии св.Августина, без Аристотеля теологии св.Фомы. Чтобы поставить философию себе на службу, теолог непременно переистолковывает и дополняет ее; иногда в результате получается нечто лучшее и в философском отношении, однако сам теолог не создает этих философских доктрин он находит их уже готовыми и удовлетворяется лишь тем, что использует их. Объясняется это просто. Философия пребывает в области обыденного. Она всецело принадлежит этому миру подобно науке или искусству. Поэтому ей чужда религиозная вера философия просто ею не занимается. Вот почему философия оказывает большую услугу теологии всякий раз, когда последняя может заручиться ее поддержкой. Следует иногда позволить и естественному разуму сказать свое слово, если мы собираемся доказать, что сам по себе он не противоречит религиозной истине. Без природы не было бы и благодати. Бергсон сделал теологии вдвойне неожиданный подарок он создал философию, которая, с одной стороны, была свободна от любых связей с религией; с другой стороны, эта философия была столь вдохновенна, что христианская теология вполне могла воспользоваться ею для своих нужд. Все было готово для этого, но ничего не произошло. Теологи оставили эту работу философам, которые не обладали необходимыми знаниями, чтобы выполнить ее; сами же теологи удовлетворились тем, что оставили за собой право критиковать результаты и констатировать ошибки.

Если судить по внешним признакам, которые, как правило, дают плохое представление о действительном положении вещей, то может показаться, что религиозное образование Бергсона не было столь уже глубоким. Его единоверцы иногда с горечью упрекали его за то, что он так плохо знает свою религию. Но даже если допустить, что его обучение религии было самым общим и, к тому же, кратковременным, то и в этом случае нужно быть очень самоуверенным человеком, чтобы пытаться судить о том, какой след могло оставить в душе такого ребенка, каким был Бергсон, даже самое поверхностное религиозное образование, помноженное на постоянное влияние среды. Далее я попытаюсь объяснить, почему мне кажется, что это влияние не было столь уж незначительным. Следует признать, однако, что весь склад мышления Бергсона является чистейшим продуктом французского университетского образования, которое Бергсон получил в парижском педагогическом институте. Я намеренно обращаю внимание на то, что он учился в педагогическом институте, поскольку я не знаю другого учебного заведения, выпускник которого стал бы разыскивать учебное издание Лукреция или смог бы самостоятельно познакомиться со всеми представляющими для него интерес достижениями современной науки, дать своим современникам философию мирового значения и выработать неподражаемый образец французского философского языка. Молодым бумагомарателям наших дней нравится думать, что Бергсон писал дурно; не мешает, однако, помнить о том, что совершенство философского стиля заключается в том, что слова служат точному выражению мысли. Чтобы судить об этом, надо хотя бы отчасти самому быть философом. Что бы там ни говорили, следует отметить, что, будучи французом до мозга костей, Бергсон очень рано проникся уважением к научному знанию, которое во Франции со второй половины XIX века было широко распространено и глубоко укоренилось. Противниками Бергсона всегда были Спенсер и Тэн, но прежде чем вступить с ними в борьбу, он должен был освободиться от их влияния. У Бергсона в течение всей его жизни, помимо склонности к сциентизму, сохранялся вкус к основанному на фактах и экспериментально проверенному знанию, которое, в случае невозможности экспериментального контроля, по крайней мере, является продолжением опыта.

Все сказанное выше настолько верно, что схоласты даже ставили ему в упрек эту черту; я вовсе не хочу сказать, что это обвинение ни на чем не основано и даже попытаюсь показать, с чем оно связано, однако мне кажется невероятным, что Бергсону в этом отношении могут противопоставлять Аристотеля. Если речь действительно идет об Аристотеле, а не об аристотелизированном св.Фоме, то едва ли отыщется другой философ, более похожий на Бергсона по его склонности к эмпирическому знанию, стремлению сначала убедиться, что он имеет дело с научной реальностью, наконец, по той старательности, с которой он сопоставляет свои заключения с конкретными фактами, которые по всеобщему признанию эти заключения подтверждают. Просто не верится, насколько наши схоласты склонны забывать, что доказательство существования Неподвижного Перводвигателя выводится Аристотелем при помощи физики. Этот бог философов занимает вершину космографии IV века до р.Х., так же как Жизненный Порыв Бергсона венчает космогонию XX века н.э. Как бы не различались Аристотель и Бергсон во многих отношениях, объединяет их то, что они никогда не меняли метода. Когда Бергсон решил приступить к философии религии, прежде всего он задался следующим вопросом: что говорит по этому поводу опыт? Последователям Аристотеля, так же, как и тем, кто причисляет себя к таковым, новая философия предоставляла неограниченные возможности для сотрудничества.

Многие тогда ответили отказом они утверждали, что Бергсон умаляет значение разума, а главное достоинство Аристотеля в том, что он был сторонником интеллектуализма. Переходя к обсуждению этого упрека, сразу же чувствуешь упадок духа. Попытаться все же необходимо.

Философия Бергсона была настолько глубоко проникнута уважением к научному знанию, что мы не можем, не впадая в противоречие, обвинить его в презрении к разуму. Просто в тот век, когда истинное понятие разума было утрачено, Бергсон постарался, отталкиваясь от распространенных в то время представлений, вернуть разум в его собственные границы. Мы еще затронем этот вопрос, так как он имеет первостепенное значение. Отметим только, что, по глубокому убеждению Бергсона, философ, будучи далеким от презрения к разуму, действующему в пределах им же установленной компетенции, не должен удовлетворяться рациональным познанием вещей, данных ему в опыте, он всеми своими силами стремится к более точному соответствию своего знания природе вещей.

В этом отношении философия Бергсона является критикой дурного использования рассудка слишком придирчивым и никогда не удовлетворяющимся интеллектом. Это правда, что Бергсон не рассчитывал на то, что при помощи интеллекта можно достигнуть глубочайших слоев реальности, но не следует забывать, что он боролся против дурного использования разума, который, выступая от имени науки, пользуется этим, чтобы отрицать самую возможность метафизики. Если интеллект сам устраняется от метафизического познания, то метафизику следует обратиться в другую инстанцию. В том, что касается науки в собственном смысле этого слова, Бергсон ставил в вину интеллекту только его неспособность постигать объекты, существование которых сам же интеллект отрицает именно потому, что, по его же признанию, он неспособен понять их.

Правильнее будет сказать, что Бергсон всегда представлял себе исследование философского характера по образцу научного исследования. Случилось так, что именно ему доверили его коллеги деликатнейшую миссию подвести итог тому, что сделал Коллеж де Франс для философии с момента своего возникновения. Работа неблагодарная, так как, по правде говоря, единственная услуга, оказанная Коллеж де Франс философии, заключалась в том, что его выпускником был Бергсон. Однако философ не стал отказываться. Со скрытой иронией он воспользовался предоставленной ему возможностью для того, чтобы рассказать о том, Чем философия обязана Клоду Бернару. В представлении Бергсона этот ученый подарил философии понятие научного исследования, которое философам не мешало бы взять на вооружение. Философия не должна быть систематической, сказал Клод Бернар; Бергсон пошел дальше, он напомнил о том, что наш интеллект уже природы, частью которой он является; способность наших идей в данный момент охватить ее в целом вызывает сомнения. Далее Бергсон добавляет: Постараемся же сделать нашу мысль как можно более широкой, заставим работать наше соображение, разобьем, если потребуется, сковывающие нас рамки; но не станем суживать реальности по мерке наших идей напротив, наши идеи должны стать шире, чтобы соответствовать реальности. Это объявление войны интеллектуальной лени едва ли свидетельствует о враждебном отношении к интеллекту. Никто не понимал этого лучше, чем Ш.Пеги, который всегда сохранял верность глубинному духу учения Бергсона. В нескольких предложениях ему удается очень точно определить ее суть: Бергсонианство вовсе не сводится к запрещению мыслительной деятельности. Эта доктрина предлагает постоянно сопоставлять идеи с реальностью, о которой в каждом из случаев идет речь.

Таким образом, Бергсон был, как мне кажется, именно тем философом, предназначение которого заключается в теологическом опыте. Он не был христианином; нас даже уверяют в том, что он не был и хорошим иудеем; следовательно, с определенной степенью уверенности можно сказать, что он был язычником, но именно это качество и делает Аристотеля столь ценным для схоластов всех времен. Когда Бергсон, как и Аристотель, говорит о том, что рассудок подтверждает некоторые выводы, которыми дорожит христианская теология, то можно быть уверенным, что это не замаскированная религиозная апология, но действительно спонтанное согласие между разумом и религией.

Итак, мы обнаруживаем, что, по счастливой случайности, отталкиваясь от научных представлений своего времени, так же, как ранее это проделал Аристотель, Бергсон очень скоро пришел к разоблачению сциентизма, материализма и детерминизма, которые сами теологи считали своими опаснейшими врагами. Немаловажно также и то обстоятельство, что, опровергая эти заблуждения, Бергсон не просто заимствовал те аргументы, которые были выдвинуты против науки IV века до н.э., он черпал свои опровержения именно из самой науки XX века.

Для нас, молодых католиков, увлеченных философией, это было событием огромного значения. До этого все, что мы говорили о метафизике, было отягощено долгами, которые мы могли игнорировать как христиане, но не как философы. Как же быть с Кантом и Контом?  спрашивали нас иногда. Что мы могли ответить на этот вопрос? Следовало ли открыть книгу блестящего Себастьяна Рейнштадлера или кого-либо из его собратьев? Criticismus refutatur, рositivismus refutatur такой ответ был бы слишком простым. Само собой разумеется, что, объявляя ложной aрriori любую философскую доктрину, которая по своему характеру или по своим выводам противоречила истинам христианской религии, они были абсолютно правы с теологической точки зрения, однако это все же не объясняло, почему философия их противников оказывалась ложной. С появлением Бергсона положение на поле брани и смысл борьбы существенно изменились. После того, как этот новый борец вышел на ристалище, отрицание метафизики именем современной науки столкнулось лицом к лицу с утверждением метафизики на основании точного продолжения той же самой науки. Позитивизм потерпел поражение от философии, которая была еще более позитивной, чем он сам. Демонстрируя большую по сравнению с критицизмом и сциентизмом требовательность в том, что касалось научности, Бергсон тем самым наносил им сокрушительный удар.

Надо было жить в те годы, чтобы понять, какое освобождающее по своему характеру влияние имело учение Бергсона. В начале он и сам не представлял себе, что его философия сыграет поистине революционную роль. Леон Брюнсвик спросил его однажды, что он думал о своей диссертации Непосредственные данные сознания, когда нес рукопись Жюлю Лашелье. Вы, наверное, отдавали себе отчет, говорил Брюнсвик, что эта работа будет событием? Да, нет, ответил Бергсон. Затем, после минутного раздумья, добавил: Я даже припоминаю, что тогда говорил себе: ўКак это глупо°.

Бергсон уже успел привыкнуть к своим собственным идеям, когда я в 1905 году открыл, наконец, для себя эту книгу. Вряд ли то восхищение, которое я испытывал, читая ее в первый раз, сможет повториться. Я читал, возвращался к началу, никак не мог позволить себе перейти ко II главе, поскольку уже I-ая с очевидностью доказывала, что сражение выиграно. Как передать в нескольких словах, что со мной происходило тогда? Меня пленяли не столько конечные выводы, сколько сам способ получения этих выводов. Взять хотя бы новый подход к проблеме качества. Что говорили по этому поводу наши неосхоластики? Именно то, что качество это акциденция, дополняющая субстанцию как в ее бытии, так и в ее действии. Это определение истинно, однако, оно не продуктивно. Бергсон, в свою очередь, призывал к внутреннему постижению этой категории. Вместо того, чтобы давать ей внешнюю дефиницию, он подводил читателя к усмотрению внутренней сущности качества, познанию его на опыте и, в конечном счете, к очищению самого понятия качества от всяких привнесений количественного характера.

Значение первой главы работы Непосредственные данные сознания было настолько велико, что его даже нелегко определить. Нападая со стороны прежней категории качества, с целью вернуть этому понятию его подлинный смысл, Бергсон разбивал первое звено той цепи, которая была создана количественным детерминизмом. Впервые за много веков метафизика осмелилась вступить в решительную битву и выиграла ее. За этой победой последовали другие: дух освобождался от психологического детерминизма; свобода была восстановлена в правах она не просто декларировалась, но и была с очевидностью показана на конкретных фактах; душа, освобожденная от материальности, возвращалась к жизни; механический детерминизм это ключевое звено религии сциентизма получал надлежащее ему место как в области духа, так и в области природы; появилось, наконец, понимание мира как продукта творческой эволюции источника все новых и новых изобретений, чистой длительности, развитие которой оставляет позади себя, как побочный продукт, материю.

Нам много раз говорили, что с метафизикой покончено она мертва. Наши учителя сходились во мнении лишь по одному вопросу что метафизики более не существует. Однако то, чего мы ждали от Сорбонны, и в чем она, с гордым сознанием возложенной на нее миссии, нам отказывала, мы получили с избытком в Коллеж де Франс, единственном государственном учебном заведении, преподавание в котором было тогда свободным. Мы молодые друзья метафизики, которым Бергсон помог выбраться из пустынных пространств сциентизма будем всегда испытывать глубокую признательность по отношению к Коллеж де Франс!

Когда в 1907 году мы, наконец, смогли познакомиться с погрузившей нас в какой-то интеллектуальный транс картиной природы, которая представала нашим взорам в Торческой эволюции Бергсона, мы не могли поверить своим глазам. Конечно, все это в определенной степени выходило за пределы нашего понимания. Было бы просто оскорбительно претендовать на быстрое проникновение в смысл этого учения, созданного в результате долгих трудов первоклассного философа, как будто бы мы были в состоянии проверить ее основания, просчитать сопротивление материалов, из которых она создана, и безошибочно определить общую прочность строения. Для этого надо было не спеша все обдумать, самому пройти намеченный философом путь иначе говоря, в одиночку пуститься в опасное предприятие. Правда, казалось, что ветер в то время дул в необходимом направлении. По счастливой случайности, которую можно было счесть делом провидения, именно тогда теология вновь обнаружила языческую философию (тем более подлинную, чем более в ней было языческого); и эта философия предоставила ей поле деятельности, в котором природа была уже совсем близка к благодати единственному источнику, который мог бы даровать совершенство. Свое слово должен был сказать св.Фома Аквинский.

Мы все еще ждем его. Мы никогда еще не видели и, можно надеяться, никогда не увидим вновь другого такого примера мудрости, столь плохо справляющейся с задачей, которую она по полному праву считает своей.

Судить философов, опираясь на Откровение, исправлять их ошибки, восполнять пропущенное ими какая грандиозная задача; но, чтобы преуспеть в этом деле, необходимо также знать и понимать эти философские учения, для чего требуются усилия, трудолюбие и время. К сожалению, не было именно времени, а отнюдь не трудолюбия.

В этом виноваты прежде всего христианские философы. При сложившихся обстоятельствах они вели себя в соответствии с их собственной традицией: вначале они заявляют, что не станут заниматься теологией, которая не входит в область их интересов и компетенции, однако стоит им наметить основные положения своей философии, как они уже сломя голову бросаются в теологию и принимаются за богословскую экзегезу в свете развитых ими новых философских принципов. Так поступил, к примеру, Декарт: сначала он заявил в своих Рассуждениях о методе об отделении философии от теологии, а затем взялся продемонстрировать, что можно говорить о чуде пресуществления, пользуясь им же выработанными понятиями материи, субстанции и акциденции.

Но это означает двойную ошибку. Прежде всего, теология создавалась усилиями всей Церкви, а не отдельных людей; поэтому только очень самонадеянный человек может попытаться видоизменить ее. Теология имеет своим основанием Слово Божие, догматы веры, объясняющие их тексты, решения церковных соборов и одобренные Церковью толкования, которые им давали великие теологи. Каждое из этих фундаментальных положений было изучено, обсуждено, подвергнуто самой суровой критике Отцами Церкви и церковными соборами от Никейского до Ватиканского. Речь идет об определении церковной веры, иначе говоря, о самой ее жизни.

 Тем самым Церковь не канонизирует какую-то определенную философию, она только хочет определить в абсолютно точных терминах ту истину, которую она исповедует, чтобы таким образом исключить возможность ошибочного понимания, которое может принести существенный вред. Философу тут просто нечего делать. Как-то раз на конференции в Сан-Франциско знаменитому юристу Бадевану понадобился обыкновенный технический консультант для осуществления литературной редакции текстов. Он передал последнему ту часть Хартии, в которой речь шла о вопросах опеки, и сказал: Не меняйте ни единого слова! Все эти решения уже проверены на практике и многие из них уже юридически узаконены судом в Гааге. Не трогайте их! Его устами говорила сама мудрость. Еще строже должен быть запрет на любое индивидуальное вмешательство в те решения, которые сам Папа римский произносит от имени вселенской Церкви и в соответствии с ее традицией.

Христианские философы, которые решились на такое вмешательство во время модернистского кризиса, совершили двойную ошибку, во-первых, они, не имея на то никаких прав, взялись за теологию, о которой они почти ничего не знали; во-вторых, судя по тому, как они это сделали, их восприятие было прямо противоположной действительному положению вещей. Когда-то теолог Фома Аквинский взял на себя ответственность, заставив служить философию Аристотеля задачам становления теологии как науки; теперь же философы пытались использовать для такой реставрации теологии философию Бергсона, которая была одинаково чужда как философам, так и теологам. На это могут возразить, что христианское сознание должно было обратить внимание на происходившую в то время революцию в философии; это справедливое замечание, однако философы в том числе и христианские не имели права во имя бергсонианства предпринимать теологическую реформу, тем более что осуществлять эту реформу их никто не уполномачивал. Тем не менее, они все-таки сделали это.

Одни из них, руководствуясь благими намерениями, стали объяснять Церкви смысл слова догмат, как будто Церковь существовала так долго, не зная этого, и нуждалась в их разъяснениях; другие предпочитали растолковывать для теологов истинный и подлинно религиозный смысл слова Бог, поскольку, как они утверждали, до философии Бергсона Бога обычно представляли себе как какую-то вещь. По их словам, все было освящено. Если бы они, по крайней мере, выражали свои мысли точнее и просветили нас, как же следует, по их мнению, представлять себе все это! Куда там! Одобренные церковными соборами определения могут кому-то не нравиться, однако всем известно совершенно точно, что они хотят сказать. Так называемая бергсоновская теология самосозидающегося и находящегося в вечном становлении бога не давала никаких четких дефиниций. Сделать это она была просто не в состоянии. Церковь, в свою очередь, не могла равнодушно взирать на подобный хаос и не потерпела бы открытой узурпации своего авторитета и функций.

Теологи справедливо расценили безрассудную выходку этих философов как провокацию, однако и они находились во власти иллюзии, которая, при всей противоположности предыдущей, все же не могла не вызывать опасений. Не так уж трудно себе представить, как поступил бы св.Фома в подобном случае более того, нам даже известно это. В XX веке, так же, как и в XIII, св.Фома сказал бы: Еще одна философия! Чего же она стоит? Отбросим все то, что в ней имеется ложного, возьмем все истинное и доведем эту истину до совершенства. Его не могло испугать появление новой философии, потому что знал, как следует в таком случае поступать теологу. Но его преемники превратились в философов. Они также обладали своей собственной философией, которая включала в себя истины, полностью доступные естественному разуму.

По этой причине новую философию они воспринимали не как теологи, в чем, собственно, и заключалась их обязанность, а как философы то есть не в свете Евангелия и в духе Церкви, а на Каетане и Суаресе; впрочем, они оставили за собой право в соответствии с традицией схоластов быстро уничтожить противника при помощи какого-либо из соборных постановлений. Такие действия отвечали букве закона, но их было недостаточно.

Хаос достиг в то время своего апогея. Теологи относились к бергсонианству как философы, но их философия была всего лишь философией теологов. С другой стороны, Бергсон не был христианином. Тот, кто рассматривал его доктрину с точки зрения христианской философии, приписывал ему обязанности, которыми он никогда не был связан, и задачи, которых его философское умозрение может быть, самое чистое со времен Плотина никогда не ставило перед собой, будучи языческим по своей сути. Но и это еще не самое главное. Разорвав связь с живительным источником теологии св.Фомы, разделив его доктрину на две части христианскую теологию, с одной стороны, и более или менее аристотелевскую философию, с другой они погубили двадцативековое дерево христианской философии. Они подрубили его корни и лишили его питательной влаги. Христианские противники Бергсона позаботились лишь о том, чтобы устроить ему хорошую взбучку, хотя в их силах было спасти новую философию, которая, как египетское золото, обогатила бы их самих.

Теологи, боровшиеся тогда как философы против бергсонианства, с тактической точки зрения занимали самую невыгодную позицию, какую только можно себе представить. Все они считали себя философами неосхоластического типа. Сущность такой философии хорошо известна. Лежит ли в ее основе аристотелизм Фомы Аквинского, или аристотелизм Дунса Скота, или аристотелизм Суареса, или же какая-нибудь другая его разновидность, такая философия своей задачей ставит создание корпуса доктрин, который, при переходе от изучения философии к изучению теологии, не только не вызовет в мировоззрении учащегося никакого разлада фундаментального характера, но и, напротив, поможет ему увенчать достижения разума истинами Откровения.

Эта работа всегда оканчивается успешно, так как то, что вначале преподносится как философская доктрина, на самом деле является частью какой-либо теологии, первые шаги которой уже неразрывно связаны с верой. Когда теология начинает использовать выводы философии такого рода, она всего лишь возвращает себе свое же достояние. Однако, того, кто захочет воспользоваться ею как самой обыкновенной философией, с целью вести борьбу против других философских систем в области разума и естественного знания, ждут неисчислимые трудности. Борьба будет неравной, если христианин и имеет все преимущества, пока он говорит на языке теологии, он теряет всю свою силу как только начинает довольствоваться простым философствованием, как если бы он и не был христианином.

Два обстоятельства определяли тогда ситуацию. Христианская мысль уже пережила в XIII веке подобный кризис и благодаря св.Фоме Аквинскому (но не ему одному) она вышла из него победительницей. Прибывающая волна аристотелизма угрожала подменой истины христианской религии философствованием аристотелевского типа, который оставлял за религией только веру, намереваясь завладеть разумом и его заключениями. Теология предотвратила эту смертельную опасность, продемонстрировав, во-первых, что здравое функционирование разума в области философии никоим образом не противоречит истине Откровения; во-вторых, что теология, самая осторожность которой есть проявление смелости, может воспользоваться открытиями философии, чтобы придать себе строго научную форму.

Полный успех предприятия следует отнести на счет того неоценимого преимущества философии Аристотеля, заключающегося в том, что она выражает в точных терминах все, что несомненно истинно в чувственном опыте. Собственно говоря, Аристотель никогда и не претендовал на большее. Его метафизика очень часто напоминает словарь. Идет ли речь о субстанции и акциденции, о форме и материи, об акте и потенции, об изменении и покое, о становлении и распаде, философ задает себе следующий вопрос: Что означают эти слова, когда их используют в философии? Поэтому-то и в наше время весь мир признает его ответы на эти вопросы верными. Пользуясь языком Аристотеля, можно изложить практически любую философию, что и делалось постоянно на протяжении столетий. Этим занимаются еще и сегодня.

Достаточно взглянуть на словарный состав разговорного языка, чтобы убедиться в этом. Материал какого-либо процесса или статуи, неправильная форма суждения или произведения искусства, актуальные события в киноновостях, реализация возможности; различение понятий пространство, место, положение, сотни других слов того же происхождениявсе эти примеры говорят нам об одном и том же.

В своем основании аристотелизм это прежде всего определенный язык. Многие в этой черте усматривают его слабость, однако именно она является причиной его удивительной долговечности. Почему же теология не может воспользоваться этим языком для того, чтобы выработать определения для религиозных истин?! Именно этим и занимались схоласты XIII века; сколь успешной была их деятельность говорит хотя бы тот факт, что учение одного из них св.Фомы Аквинского постепенно стало нормой церковного обучения. Известно, что св.Фома был объявлен покровителем всех католических школ и обязанность следовать его учению, в настоящее время закрепленная правом, имеет в буквальном смысле силу закона.

Все эти факты достаточно хорошо известны; мы напоминаем о них только для того, чтобы читатель мог представить себе, что должен был чувствовать католик, когда некоторые христианские философы и даже теологи позволяли себе вольно обходиться с правилами Церкви. Правда все это имеет лишь второстепенное значение, но все же подобные чувства понять нелегко. Неожиданное решение Церкви принять некую доктрину в качестве нормы своего учения, конечно же, не может толковаться как простое предпочтение, о котором каждый волен думать, что хочет. Признание исключительного положения теологии св.Фомы, являясь итогом многовекового теологического опыта, когда томизм был предметом дискуссий и критики, означает, что Церковь видит в ней подлинное и точное выражение хранимой ею веры. Если мне позволят выразить здесь мое личное мнение, то мне кажется, что самое удивительное заключается в том, что чем лучше мы знаем св.Фому, тем яснее становится, что этот выбор был сделан верно. Церковь в очередной раз оказалась права. Поэтому трудно понять тех католиков, которые, руководствуясь некими соображениями философского порядка и не имея на то никаких полномочий, позволяют себе ниспровергать учение св.Фомы, в то время как истинность этого учения подтверждалась многочисленными соборами в течение многих веков, а Церковь, сделав его всеобщей нормой, признала в нем адекватное выражение христианской истины.

Еще одно обстоятельство имело большое влияние на ситуацию в то время. Всемирно признанное учение Аристотеля, о котором сам Бергсон сказал, что оно намечает главные черты естественной метафизики человеческого разума, включало в себя еще и физические представления и космологию, которые на сегодняшний день устарели, хотя и были замечательными для своего времени. Конечно, физика Аристотеля тоже изобилует понятиями, которые всегда и везде останутся истинными. Сегодня эту часть учения Аристотеля называют философией природы, чем-то вроде промежуточного знания между наукой и метафизикой.

Однако сам Аристотель никогда не делал различия между этой частью своего учения и физической наукой в собственном смысле этого слова; она и была для него физикой наукой о вечных концентрических сферах вселенной, движимых своим же стремлением к свободной от материи первоформе, Неподвижному Перводвигателю. В этой вселенной все постоянно находится в движении, за исключением Перводвигателя, вечно пребывающего в блаженстве; вместе с тем, в этой вселенной не происходит ничего нового. Мир, по Аристотелю, существовал всегда; звезды и прежде двигались точно так же, как и теперь; даже в нашем подлунном мире, где непрестанно рождаются и умирают все новые и новые индивидуумы, виды вечно остаются такими же, какими они и были. Дополненное в тех основополагающих пунктах, в которых оно вступало в противоречие с учением Церкви, взять хотя бы к примеру вопрос о необходимости существования несотворенной вселенной, это научное и философское мировоззрение было увековечено в неосхоластике. Именно это мировоззрение противопоставляли Бергсону его христианские противники до того момента, когда в 1907 году достигшее предела вредоносности модернистское движение было осуждено Ватиканом.

В то время кризис сознания охватил широкие круги молодых католических философов, с симпатией относившихся к философии Бергсона. Их беспокоили не столько так называемые бергсонианские теологии. Слишком расплывчатые и, надо сказать, довольно неосновательные, они были явно написаны ненастоящими теологами. О том, что представляет собой подлинная теология особенно теология св.Фомы эти молодые люди, как мы уже отмечали, не имели никакого представления; однако, они очень хорошо почувствовали, что новые теологии типа как если бы плохо выражали сущность их веры, да и, кроме того, имели мало общего с философией Бергсона. По отношению к этому коренному вопросу схоласты 1900-ых годов были безусловно правы, но в том, что касалось философии, их критика была менее действенной. В этой области неосхоластика не смогла сказать ничего существенного; Бергсон, напротив, именно здесь достиг наибольших успехов. Нам могут возразить, что наши схоласты все-таки спасли истину веры, но ведь это схоластика живет верой, а не вера схоластикой. Только те, кто никогда не переставал молить Бога о свете, в котором они тогда так нуждались и которому не были причастны, прошли невредимыми через этот кризис.

Существуют эпохи, когда в сознании людей происходят внезапные мутации. XIII век был, безусловно, одной из таких эпох именно в то время христианские народы открыли для себя греческую науку и философию. XVI век является другим примером того же рода. Тогда Галилей впервые в истории увидел своими глазами, как одну из так называемых небесных сфер, отрицая существование последней и разрушая греческий космос, пересекает комета. XIX век также можно отнести к числу таких эпох в результате тщательных наблюдений и упорных раздумий в своей книге Происхождение видов путем естественного отбора Чарльз Дарвин установил, что существующие ныне виды отличаются от тех, что были раньше. Вместе с этим открытием аристотелевское представление о животном и растительном царствах (так же, как ранее это уже случилось с его космографией) перестало существовать.

В отличие от греческого, мир в представлении современной науки имеет свою историю. Это неожиданное слияние исторического и естественного областей, которые прежде разделялись, если даже не противопоставлялись навсегда останется для будущих исследователей отличительной чертой конца XIX и начала XX веков. С того времени перед нашими глазами очень быстро сменяли друг друга различные миры. Те из нас, кто родился в мире Ньютона, перешли в мир Эйнштейна; они с трудом ответили бы, в каком мире они находятся сегодня. Даже философия Бергсона отстает в этой гонке. Ей так и не удалось окончательно войти в мир Эйнштейна. Как бы ее не оценивали, трудно отрицать, что настаивая на изменении, становлении, протяженности, одним словом, на творческой эволюции, его философия никогда не была философией современной науки.

Упорство, с которым многочисленные схоласты настаивают на сохранении всех философских привилегий за аристотелевским взглядом на мир, тем труднее понять, что никогда еще мир, как его представляет себе наука, не был так близок к миру св.Писания. Ветхий Завет рассказывает об истории происхождения мира, то есть о череде моментов, в которые появляются различные элементы физического космоса, затем виды растений и животных и, наконец, человек.

Нет ничего более непохожего на тот вечный и несотворенный мир Аристотеля, который населяют неизменные виды мир, враждебный истории как в ее возникновении, так и в ее протекании. Св.Писание может обойтись и без науки оно не более нуждается в мировоззрении Эйнштейна, чем в мировоззрении Аристотеля. Религиозные догматы находятся в области, которая настолько недоступна для лабораторных опытов, что Церковь, хранящая Истину, может не беспокоиться об изменениях, которые наука вносит в представления о природе. Следовательно, не было никаких причин для того, чтобы теологи попали под влияние Бергсона. Тем не менее, хотелось бы отметить тот парадоксальный факт, что доктрине Бергсона противопоставляли философию Аристотеля именно в тех пунктах, где Бергсон ближе, чем греческий философ, подходил к учению христианских догматов.

Одно из отрицательных последствий такого отношения заключалось в том, что оно создавало ложное впечатление абсолютной несовместимости доктрины Бергсона и теологии св.Фомы Аквинского. Здесь можно привести свидетельство Шарля Пеги.

Так как католические критики Бергсона были томистами, или выдавали себя за таковых, Ш.Пеги, не имевший никакого представления о св.Фоме Аквинском, был вынужден верить им на слово. Поэтому все атаки, которые велись против бергсонианства под знаменем томизма, неизбежно воспринимались им как раздор между Бергсоном и св.Фомой Аквинским, причем Бергсон нередко изображался нападающей стороной. Не совсем понятно, каким образом Бергсон мог нападать на св.Фому, если он совершенно не представлял себе учения последнего. Пеги все это воспринимал очень болезненно. Призывая католических противников Бергсона учитывать возможные последствия их атак, он обратился к ним со следующими словами:

Все, что вы отнимаете у Бергсона, будет принадлежать Спенсеру, а не св.Фоме, который в очередной раз останется ни с чем никто не последует за ним. Все останется по-старому так, как было 25-30 лет назад, до появления Бергсона: великий святой, но в прошлом, великий теолог и ученый, но также в прошлом. Его уважают, почитают, ценят. Но у него нет связи с сегодняшним днем, нет пути в настоящее, нет той едкости, колкости, которые так редкостны, да и что делать без этой едкости, которая одна имеет значение... (Великий ученый изученный, прославленный, признанный, проверенный. Погребенный.) Пеги отметил самое существо проблемы; впрочем, в двух пунктах он ошибся. Истинно то, что томизму того времени не хватало едкости, однако это недостаток современных томистов, а не св.Фомы.

Дело в том, что им этого настолько недоставало, что когда кто-нибудь пытался вернуть св.Фоме хотя бы часть его первоначальной хлесткости, признанные хранители его наследия незамедлительно поднимали скандал. Я не знаю более смелой и свободной теологии, чем теология св.Фомы, но, вто же время, я не встречал теологии, более прирученной ее приверженцами. Его наиболее глубокие интуиции обычно вспоминают реже всего. Вторая ошибка Пеги, без сомнения, удивила бы его еще больше, если бы он мог предвидеть, что произойдет в ближайшем будущем. Оказалось, что вовсе не обязательно, чтобы все отнятое у Бергсона досталось Спенсеру. В действительности, все то, чего некоторые томисты хотели лишить Бергсона, в конечном счете обогатило св.Фому Аквинского.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования