Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лола Звонарева. Попытки синтеза католицизма и православия в текстах Симеона Полоцкого [история Церкви]


Во второй половине XVII столетия в Москве образованные, книжные люди, как утверждал иеродиакон Дамаскин в своем сочинении „Сто пять ответов", разделились на „латинников" („западников"), „восточников" (православных) и „пестрых", занимающих середину между „западниками" и „восточниками". К „восточникам" относя себя и Евфимия Чудовского, Дамаскин дает им очень высокую оценку, подчеркивая соответствие этих личностей типу истинно русского человека, не испорченного схоластической наукой, образованного, честного, неподкупного, с прямым здравым смыслом, непритворно смиренного и благочестивого, неустрашимого борца за свою веру. К „западникам" (причем западничество воспринималось как своебразное униатство, по словам Георгия Флоровского, „скрытый романизм") иеродиакон Дамаскин относил Симеона Полоцкого, Сильвестра Медведева, людей, с его точки зрения, окуренных западною иезуитскою ученостью, к „пестрым" - Кариона Истомина.

Наиболее яркая фигура из этой плеяды славянских писателей и просветителей - белорус Симеон Полоцкий (1629-1680). Его огромное поэтическое наследие стало настоящей школой для таких видных российских поэтов-просветителей конца XVII века, как Мардарий Хоников, Сильвестр Медведев, Карион Истомин. Ориентировались на нее Димитрий Ростовский, Стефан Яворский и, видимо, в какой-то степени - Феофан Прокопович, Антиох Кантемир, а позднее - М. В. Ломоносов.

Отношения Симеона Полоцкого с православными иерархами пережили определенную динамику. В начале своей придворной карьеры (в 1656-1657 годах) Симеон Полоцкий очень высоко ценил патриарха Никона (Никита Минин - 1605-1681 - патриарх с 25 июля 1652 года).

Никон возглавлял русскую церковь по январь 1667 г., провозгласил богослужебную реформу. При этом в виршах Симеона, написанных в 1657 году, Никон воспевается таким образом, будто речь идет не о православном патриархе, а о папе Римском:

... Хрыста-пастыра образ ест святейшы Никон...
Венц, где тебе пастыра над сабою знаем
Никона, а впрод Хрыста за пастыра маем.
Аже Хрыстос на веки Богом ест на небе,
Никона, як свой образ, бы принял до себе...

Различные внутренние теологические установки „восточников" и „западников" ощутимы даже в мелочах. Показательно, насколько по-разному мотивируют Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий любое действие - хотя бы уместность применения розги в процессе воспитания. Даже в этом случае Епифаний ссылается на авторитет Духа Святаго:

Розгою Дух Всесвятой дети бити велит,/
Зане розга здравия ниже мало вредит..

Симеон Полоцкий приводит конкретный, „хозяйственный" пример:

Плевелы от пшеницы жезл тверд отбивает
Розга буйство из сердец детских прогоняет.

Рациональный и собранный Симеон Полоцкий, основательно обосновываясь в Москве, становится все безжалостнее и нетерпимее. Видимо, чреватая постоянными конфликтами и интригами обстановка в русских церковных кругах действует и на умеренного и сдержанного Симеона.

7 мая 1666 г. московский собор постановил составить и выпустить в свет обличение челобитных расколоучителей - суздальского попа Никиты Добрынина-Пустосвята и романовского Лазаря. С этой целью Симеон Полоцкий написал в мае-июле 1666 г. трактат „Жезл правления", напечатанный от имени собора в 1667 году. 10 мая 1667 года митрополит Сарский и Подонский Павел преподнес царю и патриарху первое печатное издание богословского трактата „Жезл правления". В трактате резко выражена яростная нетерпимость к инакомыслящим. При обличении Никиты Пустосвята Симеон так формулирует свою задачу: „обезглавить сего Голиафа, тоже уды его и вся телеса полчища его птицам и зверям отдати" .

В письме от 27 сентября 1676 г. к Симеону Полоцкому из Курска любимый ученик Симеона, высокообразованный эрудит Сильвестр Медведев дает высокую оценку книгам Симеона „Жезл Правления", „Венец веры кафолическия", „Обед душевный", „Вечеря душевная". Иную точку зрения на рассмотренный и одобренный собором в 1667 году „Жезл Правления" имел инок Чудовского монастыря Евфимий. Кстати, прения на соборе показали, что идеи Никона о самостоятельности церкви принимались и защищались почти всеми русскими церковными иерархами.

Евфимий отметил неправославное решение ряда богословских вопросов: „Книги Жезла списатель написа о зачатии Пресвятыя Богородицы... противно мысли святыя восточныя церкве, не чет греческих книг, ... но чет латинскыя токмо книгы, и оттуду таковую мысль написал... прелщась от латинских растленных книг, яко в иных, тако и всем" 6. Еще более резко критиковал Евфимий „Венец веры кафолическия", появившийся в 1670 г. Он составил из замеченных им в книге ошибок особый сборник, озаглавленный: „Написася сие из книги, глаголемыя венец веры,сложеныя по мудрствованию латинскому", все выписанные места рассматривая как „ереси латинския и лутерския".

„Венец веры кафолическия" Симеона, очевидно, служил учебным руководством в богословии для царственных учеников иеромонаха, среди которых была и царевна Софья (1658-1704), проявлявшая к этому произведению особый интерес и познакомившаяся с ним еще в черновом виде. В сборнике панегириков и окказиональных стихов „Рифмологион" читаем вирши Симеона - „Вручение книги "Венца веры" благородной и благоверной государыни царевне великой княжне Софии Алексеевне".

Встречая серьезную оппозицию в Москве, Симеон постоянно опирался на своих киевских единомышленников, в трудных ситуациях также стремясь постоянно поддерживать их. С этой целью он написал „На книгу, именуемую "Меч духовныи" епиграмму", защищающую сборник проповедей, опубликованных в 1666 г. также принимавшим в юности униатство и учившимся в католическом университете Лазарем Барановичем, наставником и покровителем Симеона во время его учебы в Киево-Могилянской коллегии. Книга Барановича нуждалась в защите, так как патриарх Никон представил Алексею Михайловичу свиток обличений на сборник „Меч духовный", отмечая ее латинствующий характер. В первое время жизни Симеона в Москве Лазарь Баранович также старался использовать свое влияние в помощь ему: он благосклонно отзывался об учености Симеона в письме к Паисию Лигариду, снискавшему доверие царя. Симеон же не только защищает сборник „Меч духовный", но и готовит к изданию следующий сборник Барановича „Трубы словес".

Митрополит Газский Паисий Лигарид по приглашению царя прибыл в Москву в марте 1662 г. с конкретной целью обосновать в своих сочинениях превосходство „царства" над „священством", опровергнуть католический принцип „священство выше царства". Несмотря на европейскую образованность, в православном мире Паисия не уважали, так как он принимал католичество и переписывался с кардиналом Барберини. Своих конфликтов с иерусалимским патриархом Досифеем и другими крупными церковными деятелями Паисий Лигарид не скрывал от царя Алексея Михайловича. Неизвестный переводчик перевел с греческого (русского Паисий не знал) два его труда - панегирик Москве и Алексею Михаиловичу, обосновывающий полноту царской власти, - обличительное послание Никону (от 12 июля 1662 г.) и „Отписку к боярину Симеону Лукиановичу Стрешневу митрополита Паисия Газского и на 30 вопросов ответы новых обычаев Никоновых бывшаго патриарха Московского" (от 15 августа 1662 г.).

Сложная фигура Пантелеймона (мирское имя Паисия) Лигарида заслуживает того, чтобы остановиться на ней подробнее. Он был уроженцем острова Хиоса, получил образование в Риме, в греческой коллегии, учрежденной папою Григорием XIII. Покинув Рим в 1642 г., он побывал в Константинополе, затем в Угро-Валахии, был учителем в Яссах и там заслужил покровительство прибывшего в молдавский монастырь Иерусалимского патриарха Паисия. Сопроводив его в Иерусалим, Пантелеймон принял от него пострижение и получил новое имя Паисия. Русский паломник Арсений Суханов, находившийся в то время в Иерусалиме, был восприемным отцом Лигарида. Спустя несколько лет Паисий, несмотря на перемену имени, подвергся осуждению патриархов Досифея и Хрисанфа (преемников покровителя его Паисия) за прежние неправославные сочинения. В свое время Лигарид издал при книге Неофита Родина, соученика своего в Риме, „Апологию Петра Акудия", известного своими ревностными трудами на пользу унии.

Сетуя на ошибки переводчиков, работавших с его текстами в Москве до Симеона Полоцкого, Паисий Лигарид писал: „Мне вельми жаль, что вашего языка не знаю, чтоб переводил тех речей, как я сам желаю, понеже переводчики з большей части того, чего не разумеют, спускают или толкуют против любви и воли своей, покрываючи прямую свою глупость. Бью челом, чтоб твоя милость учинил радение прилежно, чтоб перевесть на русский язык или на латинский, чтоб я увидел сам ваших переводчиков толкование, как его совершают. Понеже непобедимое и великое ваше царство потребует таких мужей переводчиков, которые и иных языков разум имели, истинно и прямо и непременно толковали советне, и чтоб разсуждение чинили об тех делах, которые пишутся верою и правдою, и то пускай будет".

В середине 60-х годов XVII в. Симеон начинает переводить произведения Паисия, подвергая их литературной обработке. В 1666 г. появляется полемический трактат „Опровержение челобитной попа Никиты", проникнутый просветительским пафосом. Авторы говорят о необходимости открытия школ, введения системного обучения, намечают программу для школяров, отстаивая полезность изучения трех языков - греческого, латинского и славянского, создания хранилищ для светских и богослужебных книг. Авторы советуют современным правителям брать пример с царя Птолемея, известного своей любовью к книгам. В Москве в то время библиофильством увлекались государственные деятели А. С. Матвеев, Б. И. Морозов, В. В. Голицын, бывший патриарх Никон, царевичи Алексей и Федор.

В свое „Опровержение...", как заметила А. С. Елеонская, авторы включили перевод фрагмента речи Цицерона - похвалу учению, которое „в благоденствии есть украшение, в противных прибежище... сие учение дает юношам трезвение, старейшинам утеху, убогим богатство, богатым лепоту". Призыв открывать в Москве „собрания училищные" звучит и в „Поучении, или Беседе увещательной", также написанном Симеоном Полоцким фактически в соавторстве с Паисием Лигаридом и произнесенном в 1667 г. 29 января 1676 г. скоропостижно умер парь Алексей Михайлович. Влияние Симеона Полоцкого на молодого царя Федора Алексеевича, его бывшего ученика, очевидно, было достаточно велико. Уже в 1677 г. Симеону удается открыть при дворце „верхнюю" типографию, свободную от цензуры патриарха, то есть от его благословения, что недопустимо для православного человека. В этой типографии Симеон Полоцкий как настоящий базилианин, в первую очередь радеющий о введении нового типа образования, печатает составленные им лично учебники („Букварь языка славенскага" для малолетнего Петра I) и другие книги собственного сочинения, имеющие педагогическую направленность.

С энергией Симеона Полоцкого и его соратников по „верхней типографии" - художника Симона Ушакова, гравера Афанасия Трухменского, связывают историки искусства и появление в Москве гравюр на меди, печатавшихся в Виленской иезуитской академии уже в 20-е годы XVII в.Как известно, увлечение мистикой чисел распространилось на Руси уже в первой половине XVI в. „в результате заметного воздействия католицизма на русскую культуру этого периода". Но если Симеон Полоцкий в своих ранних стихах весьма активно использовал идеи „арифмологии", разрабатывавшиеся последователями пифагорийского учения, которые рассматривали символику чисел, явно опираясь на числовые „узусы" Фомы Аквинского (в ранних польскоязычных виршах Симеона легко выделить особый арифмологический цикл), то, переехав в столицу, осторожный Симеон Полоцкий, учитывая православное окружение, откажется от употребления некоторых числовых символов (русский вариант польскоязычного стихотворения „Четыре части дня" - „День и ночь"; число четыре, напомним, символизирует крест). Числовые значения Симеон Полоцкий будет старательно зашифровывать внутри своих огромных сборников (33 раздела - таков, как известно, был возраст Христа, - имеет поэтическая энциклопедия „Вертоград многоцветный"). В своих ранних виршах, написанных еще в Полоцке, „Верше о мэнце Панской в церкви мовене" Симеон использует популярный в католической литературе образ пеликана - „Яко пеликан дети свои... кровью ... окропляет...", служащего прообразом Христа, проникший в европейское искусство из „Физиолога" - трактата о животных, возникшего во II-III вв. н. э.

Католическое влияние сказалось и на эстетических взглядах Симеона Полоцкого, получивших отражение в таких документах и трактатах, как „Слово к люботщательному иконного писания" (ок. 1666 г.), „Записка", адресованная царю Алексею Михайловичу по поводу недостатков иконописания (ок. 1667 г.), „Грамота трех патриархов" (от 12 мая 1668 г.), „Царская грамота" (1969 г.).

Наиболее четко свои эстетические воззрения Симеон Полоцкий сформулировал в позднем произведении „Беседа о почитании икон святых". Беловик этой беседы выполнен рукою Сильвестра Медведева вскоре после создания оргинала - в августе сентябре 1677 г. Симеон Полоцкий спорит с проповедниками протестанских учений, распространявшими в Москве второй половины XVII в. иконоборческие идеи. В „Беседе..." Симеон Полоцкий защищает иконопись от тенденциозных искажений ее канонических принципов как в сторону прямого реализма, так и в сторону „опрощенно" народно-демократических представлений о „святом иконописном ремесле". Контрастная поляризация теоретических позиций превращала иконопись из „чудотворной книги для неграмотных" в открытую арену богословских споров. При этом Симеон тяготеет и барочному типу иконы, который преобладал в Речи Посполитой и в Белоруссии, где эмблематическое изображение вытесняло иконописное и последовательно культивировалась двухчастная традиционная структура - рисунок и подпись 15.

Еще более ярко борьба двух мировоззрений, двух типов мышления проявилась в известном споре грекофила Епифания Славинецкого и латиниста Симеона Полоцкого о времени пресуществления святых даров на литургии. Впервые этот вопрос в Москве поднял Симеон Полоцкий в 1673 г., когда Епифаний и Симеон, по приглашению патриарха Питирима, посетили его крестовую палату.

Причем, если Симеон Полоцкий осторожно „вопрошал" о „неудоборазумеваемых вещах", то Епифаний уверенно разъяснял о том, что середины между православием и католическим учением быть не может. Это наводит на мысль, что он подозревал Симеона в униатстве, которого тот, судя по владельческим надписям на книгах, особенно и не скрывал. В 1674 г. Епифаний устранил Симеона Полоцкого от участия в переводе Библии, ссылаясь на чрезмерно „латинский" тип учености, присущий Симеону. Не разделяя многих теологических убеждений Симеона, Епифаний уважал и ценил его на личностном уровне, потому в завещании записал ему богатый дар, превосходящий подарки важным московским архимандритам. Симеон Полоцкий свое отношение к Епифанию выразил в пяти стихотворных эпитафиях, высоко оценив его образованность, мудрость, кротость и честность.

Сохранились свидетельства, что в разное время переходили в унию почти все литературные авторитеты того времени - Кирилл Транквиллион Ставровецкий, Кассиан Сакович, Мелетий Смотрицкий. В иезуитских коллегиях учились Петр Могила, Варлаам Ясинский, Стефан Яворский, Иннокентий Гизель. Речь идет, как видим, о весьма образованных людях, искушенных интеллектуалах.

Свою принадлежность к ордену базилиан Симеон Полоцкий, судя по всему, не скрывал от европейских путешественников, приезжавших в Москву. Так, курляндский аристократ Якуб Рейтенфельс, издавший на латинском языке в Падуе и на немецком в Нюрнберге свои „Сказания о Московии", сообщал, что в столице северной державы живет „писатель, монах базилианского ордена Симеон, в высшей степени преисполненный латинской учёностью".

Орден базилиан объединял, по замыслу его создателя, наиболее одаренных, образованных и благочестивых иеромонахов и поэтому весьма достаточно престижных. Оформление Базилианского ордена, получение им юридического статуса произошло во время шести съездов представителей униатских монастырей - в Вильне; это случилось в 1636 г. По замыслу митрополита Язепа Руцкого, вновь сотворенная монашеская корпорация, в которую вначале вошли крупнейшие униатские монастыри - Виленский, Новогрудский, Минский, Жировецкий, а вскоре и Полоцкий - уже на установочном съезде в 1617 г. получила имя святого Базиля (Василия) Великого. Хотя Руцкий и ориентировался на Орден, основанный ок. 370 г. авторитетным богословом Василием Великим, создавалась принципиально новая церковная структура, со своими задачами и функциями.

Тесная связь Ордена базилиан с Ватиканом давала возможность регулярного получения широкого круга информации о церковно-политических процессах на евразийском континенте, что давало возможность четко координировать деятельность всего Ордена и частных его структур с учетом геополитических перемен. Руцкий стремился поставить Орден базилиан над другими структурами униатских церквей. В привилегированную касту базилиан мог попасть далеко не любой житель Великого Княжества Литовского. Руцкий предусмотрел в его структуре навициат - своеобразный институт воспитания. Целенаправленный отбор людей одаренных, способных жить по законом Ордена, раздававшего пшеницу голодающим. Симеон Полоцкий перевел с латыни одно из сочинений этого католического первосвященника под заглавием „Поучения Григория".

В своем предисловии к „Псалтири Рифмотворной" Симеон Полоцкий из осторожности не называет прямо автора, вдохновлявшего его на поэтическое переложение псалмов - польского поэта-католика Яна Кохановского („Псалтырь Давида", 1579 г.), допуская лишь осторожную фразу - намек „во инехъ в метры преведены". Православный сторонник чистоты „греческого учения" Евфимий Чудовский, оберегавший его от искажений и уклонений любого толка, на выход „Псалтири Рифмотворной" откликнулся особой критической запиской. Столь же жестоко заклеймил блюститель чистоты православия посмертное опубликование сборника проповедей Симеона Полоцкого „Обед душевный", впервые использовав в литературной полемике XVII в. эпиграмму, существовавшую в двух в равной степени воинственных вариантах (как доказала Л. И. Сазонова):

Новосоставленная книга сия „Обед"
Прадлагает снедь, полну душетлительных бед.

Или:

Новосложная книга, зовемая Обед/
Не имат обрестися без неких души бед.

Ориентацию на католическую традицию „коллективного плача" замечаем и в виршах Симеона Полоцкого „Френы, или плачи на смерть царицы Марии Ильиничны". Эталоном здесь явно выступают элегии поэтов-католиков Яна Сарбевского и Яна Кохановского.У Кохановского, писавшего на смерть своей горячо любимой малолетней дочери, Симеон заимствует общую идею книги, представляющей единый цикл плачей-элегий, каждая из которых завершается своеобразным философско-поэтическим „утешением". Связь с „Тренами" (1580) Кохановского чувствуется и в изображении Симеоном Полоцким прежней благочестивой жизни умершей царицы, всеобщей любви к ней, горечи невосполнимой утраты, и в подборе примеров бренности жития, и в том, что в заключении „Френов" Симеон Полоцкий, как и Кохановский, заставляет утешать родных и близких ту, которая „оплакивается" ими. Симеон Полоцкий решился обратиться и к тем, кто, казалось, был особенно негативно настроен к любым отклонениям от православного вероучения и добился определенных успехов.

Особое внимание базилианина Симеона Полоцкого к запорожским казакам, для которых он написал две свои знаменитые речи, вошедшие в сборник проповедей „Обед душевный", возможно, связано с тем, что в свое время именно они помешали созыву генерального собора, готовившего объединение униатов с неуниатами, направив 29 июня 1629 г. киевскому православному митрополиту Иову Борецкому письмо, в котором высказали свое желание с оружием в руках оборонять православную веру отцов.

Эти две речи Симеона, обращенные к запорожскому воинству, приобрели такую популярность, что в 1692 г., спустя два года после того, как на Соборе труды Симеона Полоцкого были официально запрещены, к патриарху Адриану приходит посыльный от запорожского воинства с просьбой о двух сборниках проповедей Симеона Полоцкого - „Обеде душевном" и „Вечере душевной" для новой церкви, основанной казаками. Несмотря на официальный запрет, книги Симеона Полоцкого были переданы запорожцам, чему, очевидно, способствовал секретарь патриарха - поэт Карион Истомин, находившийся под большим влиянием двенадцать лет назад умершего Симеона и продолживший многие из его начинаний.

В том, что именно запорожские воины более других нуждаются в нравственном воспитании, могла убедить Симеона Полоцкого и варварская жестокость запорожцев, проявленная ими во время взятия Вильны (Симеон мог его наблюдать, ибо был в это время, судя по многим косвенным свидетельствам, в числе учащихся Виленской иезуитской академии) и других городов Великого Княжества Литовского. Взятие Вильны 8 августа 1655 г. войсками московского воеводы боярина Якова Черкасского и наказного гетмана запорожского войска Ивана Золоторенко сопровождалось массовыми убийствами гражданского населения на улицах, десятки людей были сброшены с моста в реку. Погибла примерно половина жителей столицы22.

Оценка книги как феномена культуры Симеоном Полоцким принципиально отличалась от православного исконного почитания „душеполезных" книг и была свойственна в то время, в первую очередь, „библиофилам западнического толка", которым „книги интересны прежде всего своей новизной, непохожестью друг на друга. Чем их больше, тем лучше". Влиянием Симеона Полоцкого на молодого царя Федора Алексеевича, в нарушение придворного этикета сделавшего и первой, и второй своей женой белорусских девушек, объясняется, очевидно, и то, что в 1678 г. В. Горстену было поручено самим царем приобрести в Вильно „книги лутчих творцов, которые писали о лекарском деле".

Уже после смерти Симеона в декабре 1681 г. от имени царя Федора Алексеевича хорошо зарекомендовавшему себя фон Горну, датскому послу в России, во время прощальной аудиенции был вручен необычный в дипломатической практике дар - двенадцать прекрасно переплетенных русских книг „в память о царе и для практики в русском языке"25.

Полемические богословские традиции Симеона Полоцкого также нашли в Москве своих продолжателей. Симеон Полоцкий своими трудами в какой-то степени „разбудил" и тонизировал богословскую мысль. Вспомним Стефана Яворского (1658-1722), продолжившего полемику Симеона со старообрядцами в своем трактате „Знамения пришествия антихристова и кончины века" (1703), написавшего много проповедей и часто с ними выступавшего. Как известно, одним из первых возрождать устную проповедь в храмах столицы стал Симеон Полоцкий,

Антипротестанский богословский труд Стефана Яворского „Камень веры" был издан, как и сборники проповедей Симеона Полоцкого, после смерти автора. В прекрасно подобранной библиотеке Стефана Яворского, как и в одном из самых больших частных книжных собраний Москвы XVII века - библиотеке Симеона Полоцкого, были весьма полно представлены католические писатели ХУ1-ХУП вв. Превосходную библиотеку оставил и Феофан Прокопович (1681-1736) -антагонист Стефана Яворского, политик, педагог, поэт и проповедник, создавший целую школу проповедников нового типа. Он также писал и богословские трактаты („Об оправдании", „Христовы о блаженствах проповеди толкование" и др.) и сочинения церковно-законодательного характера.

Можно говорить об особом типе личности славянского писателя, получившего образование в Киево-Могилянскои коллегии и одном из католических европейских универитетов, принимавшего униатство и деятельно проявившего себя в православной Москве конца XVII - начала XVIII в., стремившегося реализовать свои знания, филологический и педагогический талант сразу на нескольких уровнях с целью реально повлиять на общественно-политическую ситуацию в государстве, подготовить себе достойную смену, дать направление развитию определенных государственных институтов.

В отличие от искушенных белорусских и украинских интеллектуалов, в том, что русские православные авторы в XVI-XVII вв. достаточно напряженно относились к любому „иноверию", убеждает популярная „Повесть о Бове Королевиче", выдержавшая свыше двухсот лубочных изданий.

Героиня этой повести дочь султана королевна Минчитрия предлагает отцу обратить Бову в „свою веру латинскую и в нашего бога Ахмета". Это своевольное объединение „латинства" (католицизма) и магометанства - не показатель невежества русского переводчика повести. Для православного русского человека середины XVII в., убежденного в истинности одного православия, „инославие" (неправославные христианские вероисповедания -несторианство, католицизм, лютеранство, кальвинизм и т. д.) нередко уравнивалось с „иноверием" (иудаизмом, магометанством, буддизмом и пр.), объединяясь в понятие „безбожия".

Симеона Полоцкого это не смушало. Делая владельческие записки на книгах своей библиотеки, указывающие на его принадлежность к Ордену Базилиан, Симеон Полоцкий никогда не забывал о педагогических задачах этого ордена, до самой смерти просветителя игравших в его жизни определяющую роль.

Итак, равноправного синтеза православия и католицизма у Симеона Полоцкого не получилось. После учебы в Виленской иезуитской академии и двухлетнего пребывания в Вильно, где в это время униатство уже стало самым популярным среди белорусского населения вероисповеданием, Симеон Полоцкий в течение всей жизни остается последовательным базилианином, даже будучи на службе у православных государей и играя в их окружении немаловажную роль. Ни гибель любимого ученика Симеона Полоцкого, лидера московских западников-латинян Сильвестра Медведева, ни постановление церковного Собора 1690 г., предавшее труды Симеона Полоцкого анафеме и якобы провозгласившее победу грекофилов-православных, не могли уже изменить ситуацию.

Паисий Лигарид, Симеон Полоцкий, Стефан Яворский, Феофан Прокопович - эти люди, учившиеся в католических академиях, принимавшие униатство, значительно повлияли на духовную атмосферу в московских придворных кругах.Если униатство с его вниманием к национальным языкам, подлежащим постоянному вытеснению в силу геополитического положения белорусско-украинского региона было, на наш взгляд, глубоко положительным явлением, способствовавшим борьбе за выживание белорусской и украинской культур (и существования национальных государств хотя бы на уровне идеи) защищающихся от в равной степени агрессивных католической Польши и православной России, то для русского человека культ рационализма, заимствованного знания, изменение и резкая критика привычных традиций и православных обрядов оборачивалось основательным подрывом устоев, потерей веры в себя, подчинением неустойчивому обаянию чужой культуры.

„Именно в XVII веке, - отмечает протоиерей Георгий Флоровский, -латинизации подвергается не только обряд и язык, но и богословие, и мировоззрение, и самая религиозная психология. Латинизируется сама душа народа... внутренняя свобода и независимость были потеряны, и было утрачено и самое мерило для самопроверки"26.

Принципиальные мировоззренческие установки „греческого" и „латинского" направлений касались всех сфер общественной жизни. Они определяли круг решаемых тем, иное направление задач, обусловили средства и способы достижения поставленных целей, обнаруживая тем самым свою значимость в общественно-историческом процессе. Сущностью же различия выступало понимание самого человека, его места и роли в мире, его будущего.

Неприятие западно-европейской учености и образа жизни влекло за собой сохранение традиционного средневекового способа материального производства, с присущим ему господством личных связей между членами социума, где жизнь отдельного человека немыслима вне естественной связи с его общиной, цехом, приходом. Традиционность форм жизнедеятельности формировала особый тип личности.

Ориентация грекофилов на византийский источник мудрости означала философию в которой главное работа со словом, текстом - комментирование и истолкование.

Симеон Полоцкий пытался противопоставить постулатам грекофилов собственное представление о месте и назначении человека в мире с опорой на католические авторитеты. По мнению Симеона Полоцкого, для московской Руси основной являлась задача разрушения стереотипов традиции, переориентация общественного сознания на новые материальные и духовные ценности. Решение этой задачи, с точки зрения Симеона Полоцкого, способствовало бы последовательной ликвидации стихийно-бессознательной включенности человека в жизненный поток, обновлению и сознательной перестройке всего жизненного уклада, систематической рефлексии.

Теоретическая и практическая деятельность Симеона Полоцкого объективно способествовала разрушению средневекового мировоззрения и традиционализма восточнохристианского мира. Переосмыслая традиционные для средневековой философии понятия справедливости, моральной ответственности, деяния и воздаяния, связываемые феодально-корпоративной моралью с местом человека в иерархической структуре общества и выполнением долга, Симеон Полоцкий само положение человека в иерархической структуре связывает с его нравственно-интеллектуальной деятельностью.Переживший немало военных конфликтов Симеон Полоцкий задумывался о государственных механизмах, способных обеспечить выживаемость и нравственную защищенность личности в условиях социальных потрясений и катаклизмов (этой проблеме посвящен его трактат „Беседа о брани"). Важным условием здесь, по мнению Симеона, последовательного базилиани-на, было развитие интеллекта путем совершенствования системы просвещения. Основанное на новых принципах просвещение подготовит нового человека, ориентированного на знание, зашищенного рационально обоснованным моральным абсолютом.

Интеллектуально-нравственное совершенствование считал Симеон Полоцкий, реальным условием позволяющим человеку вместить в себя всю полноту богосознания, божественного откровения. Обладая же ими, человек, посредством Вселенской Любви, уподобится божественному Логосу.

Начиная с XVII века осуществляются все новые и новые попытки вестернизации России и столь невинная, как ее называет Д. С. Лихачев, „чувствительность русской культуры к западным, европейским влияниям", а по определению Ф. М. Достоевского, „всемирная отзывчивость" русского человека оборачивается то повальным полонофильством, то массовым герма-но-или франкофильством, а ныне - отупляющей американизацией всей жизни России - от быта до языка.

Симеона Полоцкого нередко называют первым российским интеллигентом, забывая о той трагической роли, которую довелось, как заметил один известный философ, сыграть русской интеллигенции в XX веке, когда она отдала свой народ на растление атеизмом, а спустя несколько лет народ уже был неспособен защитить её от растерзания деспотами-экспериментаторами.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования