Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
18 мая 15:21Распечатать

Владимир Можегов. ПРАВОСЛАВНЫЙ КОММУНИЗМ КАК ПРЕДЧУВСТВИЕ. Краткий курс Патриарха Кирилла. Часть вторая. О симфонии, как она есть


Часть первая здесь.

1. Итак, свобода, как мы с митрополитом (ныне Патриархом) Кириллом выяснили, заключается в том, чтобы человек "всегда выбирал добро" и "ни в коем случае не соглашался с волей злых сил". (То есть, если вы проголосовали, допустим, за Медведева – это свобода, а если, положим, за Зюганова или Немцова – это безобразие, не имеющее никакого морального оправдания и требующее суда совести, который уместно подкрепить и всей тяжестью закона). Теперь, разобравшись с богословием свободы, докладчик оборачивается лицом к государству и начинает разворачивать перед слушателями историческую "карту местности":

"В условиях политического беспорядка, царившего в бывшей Западной империи на протяжении нескольких веков, Римская Церковь постепенно принимала на себя функции государственного института. В конечном итоге это привело к созданию папского государства в VIII веке и появлению идеологии, оправдавшей верховенство церковной власти в политических вопросах, которая получила название концепции "двух мечей". Римская Церковь стала с помощью механизмов государственного принуждения устраивать свою внутреннюю жизнь: вводить налоги, отстаивать свои права перед светскими властями силой, вести завоевательные походы, регламентировать личную жизнь своей паствы с помощью земных механизмов. В XII веке появляется инквизиция, которая в XVI веке превращается в карательный инструмент в борьбе с инакомыслием".

Это довольно справедливый и жесткий  взгляд, которому не откажешь в смелом обличении пороков. Однако "все изменила революция". При взгляде на Восток взор иерарха смягчается: "На Востоке сложилась отличная от Запада норма церковно-государственных отношений, которая более соответствовала святоотеческому представлению о человеке". Здесь, на Востоке, "царство и священство рассматриваются как два равноценных Божиих дара" – утверждение, которое "вообще не оставляет места для спора, который на протяжении столетий раздирал Запад, о том, кто выше – Церковь или государство, и кто кому должен подчиняться"...

Увы, это утверждение имеет гораздо меньше отношения к исторической реальности. Во-первых, никакому "святоотеческому представлению о человеке" (ни также святоотеческому представлению о государстве и Церкви) норма церковно-государственных отношений, на Востоке известная как теория "симфонии", не соответствует. И вот почему. Царство и священство как "два равноправных Божиих дара" в теории императора Юстиниана рассматривались исключительно в парадигме Империи. Что не только извращало природу Церкви, но и не оставляло ей шансов эту природу сохранить. Теория "симфонии" "не оставляет места для спора" потому, что Империя здесь полностью поглощает Церковь (классическое восточное сравнение Империи с телом, а Церкви с душой – есть по сути вопиющая подмена раннехристианского взгляда на Церковь, по которому она сама себя ощущала телом Христовым, живым организмом, новым народом). Церковь на Востоке растворилась в Империи, потому и спорить не о чем. Это во-вторых.

О теории симфонии и ее катастрофических последствиях для Церкви (да и для Империи) мы еще поговорим. Пока же остановимся на различиях с концепции "двух мечей", в которую эта теория трансформировалась на Западе.

Если в теории "симфонии властей" Церковь растворяется в государстве, но император, как член Церкви, оказывается внутри неё, то в концепции "двух мечей" духовная и светская власть сосредотачиваются в руках Папы. При этом "один меч, светский, или "меч крови", Бог предписывает вложить в ножны, потому что священник, занятый богослужением, не должен использовать его сам" (М.Ю. Бакулин). Этот меч Папа и передает Императору, которого помазует на царство.

Итак, если в теории "симфонии" на Востоке главой Церкви де-факто оказывается император, чья роль и официально трактуется как роль "заместителя Христа" (уже в VIII веке император Лев Исавр, окончательно отливая теорию "симфонии" скажет: "Господь, вручив царство императорам, вместе с тем повелел им пасти верное стадо Христово по примеру Петра, главы апостолов"), то в теории "мечей" и церковную, и светскую власть в своих руках сосредотачивает Папа. Исторические предпосылки западного уклона понятны. После падения Рима папский престол оказался, по сути, единственной силой, способной (связать) упорядочить хаос, в который погрузило Запад нашествие варваров (крещёные варвары всё же слушались Папу). Цивилизационная миссия Церкви на Западе была, таким образом, неизбежна (при том, что Византия фактически бросила Запад на произвол судьбы). Нетрудно также увидеть, что уклон Запада, где Церковь вынуждена была взять на себя не свойственные ей функции государства, геополитически (и даже – метафизически) "уравновешивал" восточный уклон, где зависимость Церкви от воли императора регулировал лишь произвол последнего.

Западный "папоцезаризм" оказался во многом спасителен для "цезарепапистского" Востока. У восточных иерархов никогда не хватало духу противиться "богословским инициативам" Императора, неизменно поддерживавшего все новые ереси. И вплоть до начала второго тысячелетия, когда отношения с римским престолом окончательно испортились, от "еретической лихорадки" Восток спасали лишь героические одиночки, у которых хватало духа идти против рожна, да римские Папы, к которым Восток неизменно апеллировал в отчаянных ситуациях. И можно согласиться с оценкой Г.П. Федотова, глубокого знатока традиции Запада и Востока, – если бы не свободный от диктата василевсов Рим, вряд ли Восток устоял бы в православии.

Лишь попытки юридически закрепить примат Папы и "мистика папства", развившиеся со временем на Западе, помрачили его догматическое сознание и привели к тем печальным последствиям, о которых рассуждает в своём докладе митрополит Кирилл.

А что же Восток? После последней атаки на Православие императоров-исаврийцев (известной как ересь иконоборчества) восточная вера окончательно закрылось от внешнего мира, закостенела, покрывшись тяжелой бронёй догматов, и ушла глубоко внутрь. Уже не способное реагировать на внешние вызовы мира православие по-настоящему жило теперь лишь в мистических традициях Афона. (Отсюда, во многом, и пессимистичный взгляд на все проявления жизни. Восточное сознание склонно смотреть на жизнь лишь как на тягостный путь к смерти-осовобождению. Лучшее место отбыть эту повинность, пожалуй, – тюрьма, по образцу которой и строятся неизменно все "православные цивилизации", получившие генетический код Византии).

Так же впоследствии на Руси православие спасали лишь косность и дремучесть московских князей, которые, в отличие от византийских василевсов, не пытались лезть в догматы (исключение составлял, пожалуй, лишь Иоанн Грозный, люто при этом ненавидящий попов, считая их (и не без оснований) зачинщиками всех смут в государстве). Московские цари требовали от иерархов лишь беспрекословного подчинения, да освящения казней и преступлений, сгоняя митрополитов со своих кафедр при первых же признаках непослушания.

И пусть "трудно найти эпоху, в которой бы идеал гармоничных и симфонических отношений между Церковью и государством был реализован в полной мере", ибо "не всякий Патриарх или церковный деятель отваживался вступать в диалог с императором или влиятельным сановником", сама "норма подобного уравновешения государственной власти церковным авторитетом существовала в Византии всегда", заключает Кирилл.

Что ж, "Умри, Денис, - лучше не скажешь!", как заметил князь Потемкин-Таврический драматургу Фонвизину. И все же поговорим ещё немного о "норме уравновешивания".

Во всей истории Византии, лишь один иерарх имел дерзновение всерьёз перечить власти и кончил он, как можно догадаться, плохо. Этого ренегата (обвиненного собором собратьев-епископов во всех смертных грехах и умершего по дороге в ссылку) звали… Иоанн Златоуст. Урок, преподанный иерархам, пошел впрок, и больше подобных выскочек здесь, кажется, не являлось.

Обратившись теперь к тысячелетней истории русского христианства, мы увидим лишь двух иерархов, всерьез пытавшихся повторить подвиг св. Иоанна Златоуста. Это митрополит Филипп (Колычев), задушенный царем-"гуманистом" Иваном Грозным, и Патриарх Тихон (Белавин), замученный большевиками.

И лишь один раз иерарх на Руси посмел взбунтоваться против "нормы отношений" в принципе. Выскочку этого звали Патриарх Никон, и был он до того ревностным защитником "нормы", что ввел в текст "Кормчей книги" текст знаменитого Donatio Constantini (Ве́но Константи́ново – как это звучало по-русски) – средневековой фальшивки, сработанной в папской курии, призванный оправдать притязания римских Пап на светскую власть. Никон, например, требовал называть себя Великим Государем. Его выезды помпезностью порой затмевали царские. В Вербное воскресенье Патриарх Никон въезжал в Кремль на осляти, которого под уздцы вёл царь Алексей Михайорвич. Любил Никон также проклинать специальным чином своих врагов, читая при этом особые псалмы и совершая тайные – магические по сути – ритуалы. Этим и тому подобными безобразиями, он, в конце концов, окончательно вывел из себя "тишайшего" царя Алексия. За свою не имеющую удержу гордыню Никон поплатился патриаршеством, а Русь – катастрофическим расколом, подведшим черту ее традиционному средневековому бытию. Так бы Русь и сгинула в своих византийских мечтах, если бы из развала и хаоса ее за волосы не вытащил император Петр I.

Эти ослепительные исключения (и катастрофические крушения) митрополит Кирилл и выдаёт за "норму отношений". Однако обратимся к тезису, который можно, без преувеличения, назвать центром богословия Кирилла: "На Востоке была сформулирована идея баланса между двумя институтами <…>. Задача государства состоит в реализации закона Божьего в общественной жизни и защите веры. Церковь же отвечает за духовные вопросы и поддерживает государство в исполнении его функций. Таким образом, предполагалась некая степень автономности, как Церкви, так и государства, но одновременно и их взаимная поддержка".

Перед нами самое сердце богословия Кирилла. Сердце с двумя синхронно работающими желудочками: Церковь и государство... Государство и Церковь... Причем, Церковь, низведенная до "института", отвечающего за духовные вопросы и поддерживающего государство в исполнении его функций. Несомненно, так митрополит (ныне – Патриарх) Кирилл Церковь себе и мыслит (глубоко задвигая отныне выдающегося богослова Владимира Николаевича Лосского, называющего Церковь "мистической основой мира", "Невестой Христовой", "Телом Христовым", в которое "призвана войти вся вселенная, чтобы по совершении веков, преобразиться в вечное Царство Божие").

Взгляд Кирилла, в высшей степени государственный, государственнический, безо всяких там глупых басен о свободе, личности и богочеловечестве. "Солидный Господь для солидных господ" и государственных мужей, знающих себе цену – вот Генеральный Менеджер этой в высшей степени респектабельной организации.

Но поскольку статья наша богословская, мы должны углубиться в главный тезис богословия Патриарха Кирилла – теорию симфонии, эту самую известную в мире православную сказку про белого бычка, которая с таким упорством в очередной раз преподносится сегодня народу и власти.

2. Суть теории императора Юстиниана проста: священство и царство – два божественных дара. Священство ведает делами Божественными, царство – земными. При этом царство печется о "чести священства" и хранении догматов, а священство вместе с царством направляет все общество "по путям, угодным Богу". Почему эта теория, в сущности, столь красивая (которую вместе с А.В. Карташевым можно было бы признать "теоретически наилучшей из всех существующих"), тем не менее, абсолютно антицерковна по духу, противоречит учению о Церкви и самому ее смыслу, мы уже отчасти выяснили.

Юстиниан – последний великий римский император и первый великий мечтатель нового "христианского" мира. Первый, можно сказать, идеолог модерна (в том изначальном смысле, в каком первые христианские авторы называли себя модернити – новыми людьми, чтобы отличить себя от древних, которых они называли - антиква) в длинном ряду великих модернистов – до Ленина, Сталина и Гитлера включительно.

Как Александр Великий или Цезарь, Юстиниан заворожен универсальной идеей великого Рима, вселенской Империи, но уже – в христианской оболочке.

Ко времени Юстиниана Империя уже успела во многом переварить Христианство превратив его в традиционную религию, со всеми её традиционными атрибутами: жрецами, храмами, свечами, святой водой etc. Только место верховного бога (Митры, Деметры или Зевса) занял Христос-Вседержитель.Иными словами, для Юстиниана христианство – уже привычная государственная религия. Из этого сознания и рождается его теория.

Протоиерей Александр Шмеман, живописуя добродетели Юстиниана: его интерес к миссионерству, щедрую благотворительность и финансирование Церкви, его так же искреннюю веру и нелицемерный интерес к богословию, ставит точный диагноз его теории. Дело даже не в идеалистической связи Церкви и государства, и не в практическом подчинении Церкви Империи, "роковой характер Юстиниановой теории состоит в том, что в ней вообще нет места Церкви, что ставя христианство искренно и по-своему глубоко, в основу всего государственного делания, великий император не увидел Церкви и поэтому всё свое понимание христианского мира вывел из ложных посылок". (Протоиерей А. Шмеман, "Исторический путь православия")

Мы уже говорили о том, что Церкви как общества новых людей, как нового измерения бытия "не от мира сего", причащающего человечество "жизни будущего века" в теории Юстиниана нет. К этому времени Церковь полностью "совпала" в своих границах с границами империи, слилась с миром, видимая граница между ней и Империей стерлась. И потому вопрос об отношении Церкви и Империи просто не стоит. При чем не только для Юстиниана, но и для самой Церкви. Вопрос этот незаметно подменяется "вопросом о соотношении двух властей – "светской" и "духовной" в самом государстве".

В "симфоническом браке" Церкви и Империи тело Церкви замещается "телом" государства, а государство, в свою очередь, сакрализуется. Говоря прямо, теория Юстиниана просто узаконила давнее сожительство Церкви-Невесты Христовой с византийскими императорами. Такова эта "норма уравновешивания", таков этот "идеал гармоничных и симфонических отношений". В этом выгодном браке Церковь теряет... нет, уже даже не невинность, а окончательно – свою физическую и юридическую свободу (теряет право на свое тело, теряет лицо, в котором доселе, пусть уже достаточно мутно, но отражался Христос). А государство примеряет на себя её венчальную корону, данную ей Женихом. Император не просто входит в брачные покои Церкви-Невесты Христовой, он присваивает себе её божественные атрибуты, считая отныне свою власть божественной по своей природе. Император в официальной Византийской теории становится "заместителем Христа". (Даже трон его отныне – двухместный, и одно место – оставленное настоящему Жениху – покамест пустует).

Этот вопиющий адюльтер, это позорное "положение вещей" и узаконивает Юстиниан. Брак Императора с Церковью – Невестой Христовой есть, по сути, узаконенный блуд, от которого и пошли все "брачные игры" церковной иерархии, вплоть до прямых заигрываний с дьяволом, явленных уже в наше время в сергианстве. (Думается, что и бесконечные сексуальные скандалы, педофилия и гомосексуализм, пышным цветом цветущие в епископате РПЦ МП (и других государственных Церквей) – есть, прежде всего, наказание Божие за этот грех, за уклонение умов и сердец от прямых путей. И слова апостола Павла, который в Послании к Римлянам (глава первая) обличает язычников, кажется, сказаны сегодня нашим церковным князьям: "Но как они, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце; называя себя мудрыми, обезумели, и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся, – то и предал их Бог в похотях сердец их нечистоте, так что они сквернили сами свои тела.Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца, Который благословен во веки, аминь.

Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение.

И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства, так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы.

Они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют". (Рим.1:21-32)

Вот эту-то теорию и эти порядки и пропагандируются сегодня нашими новыми церковными идеологами в качестве "нормы уравновешения государственной власти церковным авторитетом", и "баланса между двумя институтами".

3. Заметим, кстати, что ничего общего с природой Церкви не имеет и институт Священного Синода. "Епископ – отец общины, глава семьи" – вот простая и ясная роль епископа в ранней Церкви. Но что есть Синод? Какова его роль?

Святейший Синод – образование совершено искусственное, сложившееся в Византии почти случайно, как бы само собой, из ошивающихся в столице епископов (которых всегда немало толпилось вокруг императорского дворца). Как правило, конечно, сплетников и карьеристов (настоящие отцы общин, если и приезжали в столицу похлопотать о своих детях, тут же и отправлялись обратно). А вскоре Синод обрел и официальный статус, став тем, чем он является и сегодня – неким "духовным" отражением правительства. Став законной женой императора, так сказать, первой леди, Церковь заводит себе такой же аппарат, всю эту яркую придворную свиту "как у людей". Идеальная цель Синода – отражать величие имперской власти, прикладная – быть рычагом влияния императора на Церковь.

Ложь симфонии, как видим, многомерна и многолика. Но, конечно, главное её зло – создание этой противоестественной "нормы отношений". Христос принес на землю истину о том, что существуют только две подлинные, абсолютные реальности – Бог и человек. Эту истину и являла собой Церковь, как Богочеловеческий организм, общество новых людей, живущих на земле, но объединенных небесной любовью, до тех пор, пока между Богом и человеком не встала Великой стеной вся мощь государства.

Государство не есть непременно зло. Его цель – сдерживать страсти поврежденного грехом человека, удерживать общество от хаоса и анархии. Государство – земной костыль падшего человека, и в этом его скромная историческая роль. Есть у него и высшая идея – справедливость. Апостол Павел и говорит в положительном ключе (аспекте) об этой роли государства.

Но инстинкт и природа власти слишком ненасытны. Вождь племени всегда стремится обожествить свою власть, и в этом стремлении – опереться на верховного шамана. Так было всегда. Недостаточно лояльный шаман будет в итоге побит камнями, а на его место встанет более сговорчивый. Из этой изначальной парадигмы за века существования человеческой культуры вырваться удавалось чрезвычайно редко. Эта древняя природа государства победила и в Византии, переварив христианство в полу-языческую теократию.

4. Поскольку история "брака Церкви и государства" сегодня очевидным образом повторяется (и возможно, придворные льстецы уже нарекли Медведева "новым Юстинианом"), имеет смысл сказать несколько слов и о плодах царствования первого Великого кормчего христианского мира. И, кстати, сравнить их с тем, что мы уже видим сегодня

А плоды таковы: полу-террористические кампании массового обращения (сравним с сегодняшним "политическим православием" и миссионерским движением); закрытие знаменитого Афинского университета (сразу приходит на ум история с Российским Библейским обществом, на которое наезжает сегодня дворкинский "Экспертный" совет); массовые гонения на язычников (все тот же "сектоведческий" совет при Минюсте). Эти успехи "симфонии" могли бы греть самолюбие византийских церковников, если бы не они первые почувствовали на себе тяжелую руку "законного мужа". Свою церковную политику Юстиниан начал с примирения с Римом. Причем, как замечает протоиерей Александр Шмеман, "ценой этого примирения было подписание Патриархом и епископами столь яро "папистского" по своему содержанию документа, составленного Папой Гормиздой, какого еще никогда не видала Восточная Церковь". Примирение было насильственным - и потому непрочным.

Непоследовательные попытки то примириться, то подавить с помощью террора монофизитскую ересь (сегодня это, скажем – диомидовский раскол и пассивное пока сопротивление фундаменталистов) привели к возникновению параллельной монофизитской иерархии (первому в истории разделению Церкви!), и в итоге – к потере Империей всех восточных провинций. "Не трагично ли, – спрашивает протоиерей Александр Шмеман, – что одной из главных причин отвержения Православия почти всем негреческим Востоком оказалась его ненависть к Империи? Через сто лет сирийцы и копты как избавителей будут встречать мусульманских завоевателей. И это расплата Церкви за внутреннюю двусмысленность "Константиновского союза" (сегодняшние церковные авантюристы грозят окончательно испортить отношение с российскими мусульманами).

Рождаются и новые "юстинианские" теории – пресловутая "Русская доктрина", теория "Православной цивилизации". Совсем недавно я, например, слышал, как теорию "симфонии" пытались оправдать с помощью халкидонского догмата, говорящего о двух природах сосуществующих во Христе "неслитно, неразлучно, нераздельно и неизменно", где в роли Божественной природы выступала Церковь, а в роли человеческой – государство (!) Это уже не просто "тело и душа" Империи, а настоящий киберпанк, пытающийся связать божественную природу Христа с государственной машиной. Причем, идея этой "терминатор-симфонии", покушающейся уже не на честь Церкви, а на природу Бога, исходит не от фриков. Её (в программе Виталия Третьякова "Что делать?") согласно презентовали философ Виталий Аверьянов (главный автор "Русской доктрины") и протоиерей Всеволод Чаплин – правая рука Патриарха Кирилла.

И сегодня Патриарх Кирилл (хоть и корректируя, и поправляя себя) продолжает оставаться во власти всё тех же идей, в рамках все той же парадигмы. Так, в интервью корреспонденту "Известий", посвященному "ста дням" на новом посту, Кирилл отвечает, что идеал "симфонии" "так ни разу и не воплощенный за всю церковную историю" потому "что "симфония" подразумевала как раз независимость светской и духовной властей друг от друга, их сотрудничество, но ни в коем случае не слияние".

Оправдывая теорию, Кирилл опирается всё на тот же ложный постулат: "симфония" подразумевала ... независимость... ни в коем случае не слияние. А о сегодняшних перспективах "симфонии" Патриарх говорит: "Конечно, в нашем испорченном грехом мире идеал всегда недостижим, но сейчас мы имеем возможность максимально приблизиться к нему. При всех существующих трудностях Церковь сегодня сохраняет, с одной стороны, независимость, а с другой – дружественные отношения с государством".

Но что есть независимость? Независимость – это значит быть самим собой, жить своим трудом, это – всегдашний экзистенциальный риск в надежде на Бога. Труд священника – служение Богу и помощь ближнему. Служить Литургию, нести Слово Божие, надеясь на Бога – вот что такое независимость Церкви. Конечно, вряд ли это принесет больше, чем достойную бедность. Зато даст покой душе, примирение с совестью, возможность честно смотреть в глаза людям и говорить правду "в глаза императору". Быть независимым, значит – ни у кого не просить. Сами придут и принесут – и власть имущие, и олигархи, и будут уважать за честность и неподкупность.

Но какая независимость может быть у содержанки? Какую "правду в глаза" можно говорить своему спонсору, опекуну и покровителю? О каком экзистенциальном риске может идти речь у замкнутой на самих себя касты купающихся в роскоши номенклатурных князьков, живущих вливаниями сверху и бесконечными поборами снизу? Какая независимость может быть у этого клана – вечной "иконы" бюрократии как она есть? Поэтому то, что мы наблюдаем сегодня, есть исторический итог "симфонии", очередной акт драмы "Константиновской парадигмы" Церкви - и, возможно, последний.

Что же, мы полностью отрицаем Константиновский период и историческую Церковь? Нет, конечно (да и как можно отрицать собственную историю?) Мы просто призываем взглянуть на себя предельно трезво и осознать, что история Церкви – вовсе не торжественное шествие "с отдельными еще имеющимися недостатками", а великая экзистенциальная драма (явленная, прежде всего, в трагедии Христа). И то, что, несмотря на всю чудовищность преступлений и отступлений, Церковь продолжает существовать (и при этом являть святых) и что даже внутри "системы" находятся и достойные епископы, и священники, и миряне, – вернее говорит о ее чудесной, нечеловеческой природе, чем все торжественные исторические мифы. "Вся Церковь есть Церковь погибающих" говорит св. Ефрем Сирин, что, конечно гораздо точнее и трезвее, чем вопли о "вставание Церкви с колен", и грезы о "соборах-небоскребах" сегодняшних миссионеров.

Что же, Церковь должна вновь стать маленькой общиной первохристиан? Нет, конечно. Это и невозможно, и не нужно. Ибо мир, пусть кое-как, но заквашен христианством, и Христос худо-бедно проповедован миру (и это заслуга исторической Церкви). Информационные возможности сегодня позволяют многократно озвучить и разнести даже единый слабый голос. Но технологии сами по себе ничего не значат. Важно кто говорит, что говорит и как говорит. Единственное дело миссионера – стоять на камне истины и говорить правду. А уж Бог позаботится о том, чтобы слово Его (если действительно Оно прозвучало через миссионера) срезонировало в сердцах.

Что же до отношений Церкви и государства, то здесь должна быть предельная осторожность и трезвость. И, конечно, никакой "духовной миссии" в христианском смысле (о которой говорят сегодня Патриарх Кирилл и протоиерей Всеволод Чаплин) у государства, как института сугубо земного, укорененного в мире сем, нет и быть не может. Государство не должно претендовать на небо, пытаясь сакрализовать свою власть и свои институты. Достаточно и того, что оно будет следить, чтобы богатый не слишком притеснял бедного, а бедный окончательно не загнулся.

И, конечно, приличное государство должно слушать Церковь, прислушиваться к Церкви как голосу совести. Но голосом совести Церковь может быть лишь оставаясь совершенно внешней государству, по настоящему независимой от него (так, как каждый из нас слышит голос совести, совершенно независимый от наших страстей, который не могут убедить ни доводы разума, ни соображения выгоды). Только такой и может быть настоящая "симфония".

Увы, сегодня мы видим нечто совсем иное. Нечто, о чем пророчески говорил Г.П. Федотов, исследуя глубины падения сергианской иерархии: "Если такие жертвы возглавитель Церкви приносит перед лицом власти гонителей, то каких жертв не принесет власти благосклонной, тем паче власти христианской"? Но на этот вопрос мы постараемся ответить уже в следующей части наших заметок.

 Окончание следует

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования