Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
17 января 16:01Распечатать

Игумен Иннокентий (Павлов). НАРОД БОЖИЙ В РОССИИ В ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ. Белые пятна новейшей российской церковной истории. Часть третья


(часть вторая - здесь)

Несомненно, поворотным в новейшей российской церковной истории стал 1922 год. Казалось бы, событиям этого года и примыкающего к нему периода в истории Российской церкви посвящено немало страниц исторических исследований. Казалось бы, у историка здесь имеется богатая документальная база, начиная, с одной стороны, со "строго секретного" письма Ленина членам Политбюро (впрочем, уже более трех десятилетий являющегося секретом Полишинеля[1]) по поводу целей и методов компании по изъятию церковных ценностей и заканчивая официальными и пропагандистскими материалами в советской печати того времени, к которым в последнее десятилетие прибавились документы политических и репрессивных органов, начиная с Политбюро ЦК РКП (б), определявшего советскую политику в церковном вопросе[2]. Впрочем, последние не внесли здесь чего-то существенно нового, а лишь документально подтвердили и без того хорошо просматривавшиеся тенденции. С другой стороны, начиная с хождения в 60-е гг. в самиздате "Очерков по истории русской церковной смуты" Анатолия Левитина и Вадима Шаврова[3] и заканчивая недавней официальной публикацией "Следственного дела Патриарха Тихона"[4], мы имеем немало апробированного исторического материала, позволяющего буквально до дней и часов проследить подчас стремительное развитие событий того драматического времени. Однако при этом, исследуя отдельные, несомненно, важные сами по себе проблемы того периода, такие как генезис и природа т. н. "обновленческого" раскола или вопрос о возможном устроении церковной жизни в связи с обрушением канонического высшего церковного управления, а именно этим темам по преимуществу посвящены наиболее значительные и, что не менее важно, беспристрастные церковно-исторические работы Левитина-Шаврова и Регельсона, особо пристальное внимание уделивших тому периоду, указанные произведения, впрочем, как и труды других церковных авторов, так или иначе рассматривающие тогдашнее состояние Российской церкви, опять же в лучшем случае оставляют где-то вдали, как едва видимый фон, вопрос о ее социальной базе в то время. А между тем, этот вопрос здесь ключевой. При том, что он оказывается неразрывно связанным с традиционной проблемой "роли личности в истории". И если роль в развале церковной структуры и дальнейшем отходе от Церкви российского общества, скажем, Ленина, Троцкого, Ярославского и Тучкова, с одной стороны, или же тех же Введенского и Красницкого, с другой, представлена довольно рельефно, хотя и не до конца продуманно, то центральный персонаж всех без исключения церковно-исторических сочинений, касающихся данной темы, – Патриарх Тихон,именно в этом плане, где он, судя по всем историческим источникам, оказался ключевой фигурой, чаще всего просто выпадает[5]. Связано это с восходящей еще к 20-м – 30-м гг. агиографической, точнее политико-агиографической тенденцией в изображении последнего канонического предстоятеля Российской церкви в отечественной (исключая, понятно, "обновленческую"), да и в зарубежной церковной историографии.

События того времени и стоящие за ними политические интересы хорошо известны. Напомним о них здесь лишь в самых общих чертах. Летом 1921 г. в связи с небывалой засухой в Среднем и Нижнем Поволжье, на Урале, в Западной Сибири, Казахстане, на Северном Кавказе, Кубани, Дону, и Восточной Украине над территорией, охватывающей 34 губернии с населением 33,5 млн человек нависла угроза голода. Причина этого, как известно, была связана не только с неблагоприятным стечением природных обстоятельств, но и с советской политикой в области сельского хозяйства, приведшей в частности к сокращению в это время в нашей стране на 35 % посевной площади[6]. В русле усилий остатков российской общественности Патриарх Тихон обращается в августе того же года с воззванием "К народам мира и православному человеку"[7] и с нарочитыми посланиями к мировым христианским лидерам, прежде всего к Папе Римскому и Архиепископу Кентерберийскому, с целью вызвать международную продовольственную помощь России ради спасения голодающих. Известно, что эта помощь стала поступать. Был также организован сбор пожертвований в пользу голодающих в российских церквах, а Патриарх прилагал усилия к налаживанию сотрудничества церкви с официальной Центральной комиссией помощи голодающим (Помгол), возглавляемой председателем ВЦИК М. И. Калининым. Другое дело, что для коммунистической власти при этом было важно не столько спасти голодающих, вымиравших в ряде областей целыми селениями, сколько прокормить Красную Армию. К февралю 1922 г. на грань голодной смерти по официальным данным было поставлено 13,8 млн человек[8]. Тогда на фоне агрессивной антицерковной компании в советской официальной прессе (а другой в стране не существовало еще с 1918 г.) ВЦИК в качестве высшего законодательного органа издает 23 февраля постановление (декрет) об изъятии "в пользу голодающих" из всех учреждений культа (речь шла не только о православных церквах) всех предметов, содержащих драгоценные металлы и камни. Следует сказать, что данный декрет обещал гласность в отношении того, что и откуда изъято, его стоимости и направлении вырученных средств. Кроме того, особо оговаривалось, что изымаются лишь предметы "изъятие коих не может существенно затронуть интересы самого культа"[9]. Понятно, что обещания коммунистической власти вызывали недоверие у значительной части того, что еще можно было назвать российским церковным обществом. С другой стороны, весьма далекие от церкви большевистские вожди проявили известную наивность, явно переоценив количество и стоимость остававшихся в ее пользовании ценностей, которыми они, начиная НЭП, рассчитывали обеспечить твердый рубль[10].

И вот здесь Патриарх Тихон совершает ошибку из разряда роковых, последствия которой сказываются по сей день. Причем коренится она, судя по всему, не только в непонимании предстоятелем Российской церкви и его ближайшим окружением текущей политической и социальной ситуации, в которой им предстояло действовать, но и в оторванности от собственного духовенства, настроений и идейных течений в нем. И это при том, что именно оно в первую очередь оказалось поставленнымпод удар поступками своего Патриарха. Речь, понятное дело, идет о послании Святейшего Тихона от 28 февраля 1922 г., которое, таким образом, оказалось поспешной реакцией на декрет ВЦИК, опубликованный в "Известиях" двумя днями ранее. Есть смысл привести его заключительный пассаж, ставший затем хрестоматийным в советской антирелигиозной литературе: "Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею как святотатство – миряне отлучением от Нее, священнослужители – извержением из сана (73-е правило Апостольское, 10-е правило Двукратного Вселенского Собора)" (стиль и орфография оригинала – И. П.)[11]. Перед церковным историком эта акция Патриарха ставит очевидные вопросы. Куда на этот раз делась известная политическая осторожность и реализм, отличавшие лучших представителей российского епископата в начале ХХ в. и проявленные Святейшим Синодом в 1917 г. после Февральской революции? На что мог рассчитывать Святейший Тихон, выпуская свое послание? На массовый протест, который заставит коммунистическую власть пересмотреть свое отношение к церкви? Но у церкви и в помине не было тогда достаточной для этого массы, да и российское духовенство, известное своим конформизмом, явно не годилось ей в вожди. Практическим результатом данного послания был лишь довольно случайный эксцесс в Шуе, который еще можно охарактеризовать, как сопротивление изъятию церковных ценностей[12]. Но зато какой простор с пропагандистской точки зрения открывался теперь перед тоталитарным режимом для проведения показательных репрессий против "черносотенного" (по терминологии Ленина) духовенства и церковных активистов[13], для развала канонической церковной структуры, от которого Православной Российской Церкви так и не суждено уже было оправиться, а главное, какой беспроиграшный козырь получала антирелигиозная пропаганда, пожавшая вскоре обильные плоды. И если слово "святотатство", т. е. воровство святыни, обвинение в трибуналах обыгрывало в нужном ему ключе, говоря о подстрекательстве со стороны Патриарха и подведомственного ему духовенства к сопротивлению мероприятию власти[14], то неуклюжая ссылка на каноны, абсурдность которой была обнаружена экспертизой уже на московском процессе[15], стала излюбленным аргументом в коммунистической агитации, выставлявшей Российскую церковь этакой антинародной силой, которая, прикрываясь именем Христа, отказалась прийти на помощь голодающим[16]. Агрессивно подававшаяся, эта агитация сделала свое дело, способствовав окончательному отвращению от церкви абсолютного большинства тогдашней российской молодежи, не только из безрелигиозных семей, но и росших в атмосфере суеверно-бытовой религиозности, преимущественно характерной для российского православия. Таким образом, помимо всего прочего, итог того поворотного года выразился в социальной маргинализации Российской церкви, которая тогда себя впервые обнаружила, а к концу 20-х и в 30-е гг. стала основной характеристикой для того, что еще условно можно было назвать церковной жизнью. Свидетель этой ситуации А. Э. Левитин так вспоминает о том времени: "Внешние успехи безбожия производили ошеломляющее впечатление: пустующие церкви; молодежь, для которой кощунство превратилось в привычку; улюлюкание и свист, которые раздавались на улицах вдогонку жалким, робким священникам, - таковы типичные явления тех лет"[17]. В свою очередь мой учитель по ленинградским духовным школам профессор-протоиерей Ливерий Воронов (1914-1995), получивший серьезное религиозное воспитание в семье, при том, что его детство и юность были связаны с Москвой и Ленинградом, в личной беседе свидетельствовал мне, что во 2-ой половине 20-х и в 30-е гг. школьник или студент, обнаруживавший свою религиозность смотрелся среди сверстников буквально как белая ворона. Предпринятый экскурс показывает, что задача, стоящая перед честнымцерковным историком, обращающимся к событиям 1922 и последующих годов, связана не только с собиранием нового материала, покрывающего белые пятна истории, но и с пересмотром имеющихся концепций, на основе известных данных.

Нынешние мифологизаторы новейшей российской церковной истории, связанные с Московской патриархией, пытаются преподнести нам церковную ситуацию в нашей стране в 20-е и 30-е гг. в этаком благостно-агиографическом ключе. Так, в претендующем на научность, но при этом крайне идеологизированном сочинении некоего священника Георгия Ореханова читаем следующий пассаж: "…20-е и 30-е годы ХХ века, в сущности, были подлинным расцветом духовной жизни в России, ибо были временем подвига, самопожертвования, пастырства в его истинном понимании"[18]. В чем же состоит мифологичность данного утверждения? Разве в отсутствии фактов духовной жизни, самопожертвования и пастырства, имевших место в те мрачные годы и упоминаемых о. Г. Орехановым? Конечно же, нет. Вопрос состоит только в том: а много ли мы встретим свидетельств этого? В этой аудитории мне сразу напомнят свидетельство архимандрита Сергия (Савельева), запечатленное в его книге "Далекий путь", о духовной жизни истинной христианской общины, сохранившей дух любви, без которой невозможна никакая реальная церковность, сквозь долгие годы окружавшего ее советского мрака. В другом месте вспомнят свидетельство В. Я. Василевской о "катакомбах ХХ века", как были озаглавлены ее воспоминания, рассказывающие об о. Сергии (Битюгове) и его общине, где свой первый шаг ко Христу сделал незабвенный о. Александр Мень.Можно также вспомнить о группе московской православной молодежи 20-х – 30-х гг., объединившейся вокруг Высоко-Петровского монастыря и архиепископа Варфоломея (Ремова), о чем свидетельствует монахиня Игнатия (Петровская). Мне довелось знать некоторых из тех молодых людей, когда в 70-е гг. они были уже маститыми московскими пастырями. Конечно же, известны или еще отыщутся, войдя в исторические анналы, и другие примеры такого рода. Но можетли это говорить о "расцвете" (или же, научно выражаясь, социальной проекции) того, о чем пишет о. Г. Ореханов, в нашей стране в рассматриваемые годы? Честный историк, знакомый с документальными материалами и живыми свидетельствами того времени, не сможет дать на этот вопрос положительного ответа. Вот здесь то и следует сказать о мифе, т. е. некритическом, или сознательно идеологизированном восприятии исторической реальности. Между тем немногие примеры проявления истинной церковности в 30-е гг. выступают не только на фоне народного безбожия и агрессивной антирелигиозной политики власти, но и разложения того, что еще недавно как то можно было назвать церковной жизнью. Превращение прихода в комбинат ритуальных услуг, укоренение в среде епископата и клира беспринципного сервилизма перед беззаконной властью, как средства обеспечения благополучия и духовной карьеры, эти неизлеченные язвы российской церковной действительности берут свое начало как раз в те годы, когда на место канонического высшего церковного управления пришла новоявленная Московская Патриархия, а большая часть оставшейся церковной структуры в нашей стране стала существовать под вывеской Православной Церкви в СССР, с 1943 г. официально именуемой Русской Православной Церковью. И вот здесь перед церковным историком стоит важная задача – из имеющихся и еще могущих быть введенными в научный оборот исторических свидетельств составить действительную картину состояния церкви в России в те далекие годы.


 


[1]Впервые опубликовано в 1970 г. в парижском "Вестнике РСХД" (№ 97, с. 54-57).

[2]См.: Русская православная церковь и коммунистическое государство. Документы и фотоматериалы. 1917-1941. Составитель и автор статьи О. Ю. Васильева. – М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 1996. – 328с.; Архивы Кремля. Политбюро и церковь. 1922-1925 гг. Издание подготовиди Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Новосибирск: "Сибирский хронограф/М.: "РОССПЭН", 1997. – Т. 1,599 с.; Т. 2,647 с. Последнее издание сопровождается имеющим ценность серьезного исторического исследования предисловием Н. Н. Покровского (т. 1, с. 7-109).

[3]Последние издание этого труда, в значительной своей части представляющего подборку церковно-исторических документов, вышло в серии "Памятники по истории церкви", кн. 9. – М.: Крутицкое патриаршее подворье/Kuesnacht (Schweiz): InstitutGlaubeinder 2. Welt, 1996. – 670 c.

[4]Следственное дело Патриарха Тихона. Сборник документов по материалам Центрального архива ФСБ. Главный редактор прот. В. Воробьев; ответственный составитель Н. А. Кривова. – М.: Православный Свято-Тихоновский богословский институт, 2000. – 1015 с.

[5]Правда, Левитин и Шавров, заявившие, что в своей работе, они решили следовать принципу "Правда Божия всегда, везде и во всем" (указ. изд. – С. 15), вынуждены признать, что позиция, занятаяПатриархом в его послании от 28 февраля 1922 г. по поводу изъятия церковных ценностей якобы в пользу голодающих и давшая советской антирелигиозной компании колоссальный пропагандистский козырь "не была разумна" (там же. – С. 53),а в его показаниях трибуналу по делу московских клириков и мирян, обвинявшихся в распространении этого послания и действиях, связанных с ним, была проявлена "неосторожность", заметно усилившая позицию обвинения (там же. – С. 64-65).

[6]Последний факт вынуждены были признавать даже советские агитаторы. См. Кандидов Б. Голод 1921 года и церковь. - М.-Л.: "Московский рабочий", 1932. – С. 7.

[7]Текст воззвания см.: Регельсон Л. Л. Указ. соч. – С. 272-273.

[8]Кандидов Б. Указ. соч. – С. 3.

[9]Известия ВЦИК. – 1922, 26 февраля.

[10]Характерно в этом отношении высказывание Ленина в его "строго секретном" циркуляре членам Политбюро от 19 марта 1922 г.: "Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр) [кстати, последние, имея ввиду кремлевскую Патриаршую (Синодальную) ризницу,ризницу Троице-Сергиевой лавры и другие церковные древлехранилищабыли "национализированы" еще в 1918-1920 гг. – И. П.] Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности… совершенно немыслимы". - Цит. по: Регельсон Л. Л. Указ. соч. – С. 281-282.

[11]Цит. по: Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917-1943. Составитель М. Е. Губонин. – М.: Православный Свято-Тихоновский богословский институт / Братство во имя Всемилостивого Спаса, 1994. – С. 190. Этот же пассаж приводит в своей пропагандистской книге, изданной от имени Центрального Совета Союза воинствующих безбожников СССР, Б. Кандидов (указ. соч. – С. 24).

[12]Именно на инцидент в Шуе, причем как на единственный в этом роде ссылается Ленин в своем цитировавшемся "строго секретном" циркуляре. – См.: Регельсон Л. Л. Указ. соч. – С. 281-283. В свою очередь Б. Кандидов, кроме этого, также приводит в своей книге в качестве примеров массового сопротивления изъятию ценностей лишь собрание толп в несколько сотен человек возле Успенского собора в Смоленске, да у Богоявленской церкви в московском Доргомилове. Прочие примеры "сопротивления" касались лишь распространения патриаршего послания и попыток сокрытия ценностей. – См.: указ. соч. – С. 34-63.

[13]В упомянутом циркуляре Ленин настаивает на том, "чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров". – Цит. по: Регельсон Л. Л. Указ. соч. – С. 283. На последние слова из ленинской цитаты обратим особое внимание, поскольку в них лежит ключ к пониманию к того, что нашло свое выражение в московском, петроградском и целом ряде других процессов по делам о "сопротивлении изъятию церковных ценностей в пользу голодающих" весной и летом 1922 года.

[14]См. материалы допроса Патриарха Тихона в качестве свидетеля на процессе "московских церковников": Акты Святейшего Тихона. – С.195-212.

[15]Увы, знание священных канонов не только теперь, но и раньше далеко не всегдаотличало российское священноначалие. Несостоятельность ссылки Святейшего Тихона на указанные им каноны была обнаружена в связи с показаниями Московскому трибуналу известного канониста, члена Священного Собора 1917-1918 гг. Н. Д. Кузнецова, которому ничего не оставалось, как признать, что 73-е Апостольское правило запрещает лишь использование клириком золотого или серебряного церковного сосуда в своем домашнем употреблении. При этом в наиболее авторитетных тогда в российской церковной среде толкованиях на правила Православной Церкви епископа Никодима (Милоша) по поводу этого канона указывается, что "бывали примеры в самые древние времена, что некоторые епископы брали в церкви все, что в ней было самого драгоценного, даже священные сосуды, и обращали их в деньги, когда являлась потребность накормить голодных или выкупить пленных". – См.: Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа Долматинско-Истрийского. Пер. с серб. – Т. 1. - СПб, 1911. – С. 154 (с ссылками на соответствующие источники по греческой и латинской сериям "Патрологии" Миня). Что же касается 10-го правила Двукратного, кстати, не Вселенского, как указано в патриаршем послании, апоместного Константинопольского Собора (861 г.), то оно,имея ввиду такие случае, а также кражу священных сосудов клириками, что очевидно имело место в IX в., лишь ссылается на 73-е Апостольское правило и установленные им санкции. См.: Правила Православной Церкви… - Т. 2. – СПб, 1912. – С. 302-304.

[16]Экспертное заключение Н. Д. Кузнецова практически полностью приводится в книге Б. Кандидова (с. 47-49).

[17]Левитин-Краснов А., Шавров В. Указ. изд. – С. 207.

[18]Ореханов Г., иерей. На пути к Собору. Церковные реформы и первая русская революция. – М.: Православный Свято-Тихоновский богословский институт, 2002. – С.58.

Портал-Credo.Ru: Ответственность за полемические утверждения, содержащиеся в данной работе, полностью лежат на ее авторе.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования