Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
27 мая 16:47Распечатать

Александр Чернявский. ФЕНОМЕН ЛЬВА ТОЛСТОГО – УЛИЦКОЙ. Напоминание о нравственных ценностях христианства сегодня, как и во времена Толстого, находит широкий отклик


Думаю, у многих это заглавие вызовет улыбку: "Эк, хватил!"  Но если отвлечься от разницы масштабов (литературной значимости, вовлеченности в христианскую проблематику и пр.) и ограничиться религиозным содержанием трактатов и художественных произведений позднего Льва Толстого и романа Людмилы Улицкой "Даниэль Штайн, переводчик", в них обнаруживается ряд общих черт, позволяющих утверждать, что мы имеем здесь дело с одним и тем же феноменом. Вот эти черты.

1. Нравственный пафос, восхищение христианской этикой самоотречения и любви в сочетании с критикой современного христианства за то, что оно фактически забыло об этом своем сокровище. "Простое и ясное учение Христа" (Толстой) Церковь заменила непонятным и ничего не говорящим современному человеку учением о троичности Божества.

2. Критика этого учения и у Л. Толстого, и в романе Улицкой ведется на уровне, показывающем полное незнакомство с предметом. Разница лишь в том, что Даниэль Штайн бросает по этому поводу всего несколько фраз, Лев Толстой же пишет целый трактат "Исследование догматического богословия" – без сомнения, самый слабый из его трактатов. И Лев Толстой, и Даниэль Штайн не ограничиваются богословскими рассуждениями. Первый вводит кощунственное описание евхаристии в роман "Воскресение", что привело к его отлучению от Церкви. Второй исключает Символ Веры из текста богослужения – естественно, с аналогичными последствиями.

3. И Лев Толстой, и Даниэль Штайн полагают, что сущность христианства заключена в нравственном учении Христа, содержащемся в Евангелии. Правда, герой романа Улицкой считает, что Христос лишь сильнее и ярче выразил то, что уже было в Ветхом Завете, Толстой же настаивает на принципиальной новизне учения Христа.

4. Произведения Толстого и Улицкой имели большой резонанс. В случае Толстого речь не только о движении толстовцев, окончательно задушенном советской властью лишь в 30-е годы [1]. В Европе, да и во всем мире религиозная проповедь Толстого тоже нашла отклик, силу которого нам сейчас трудно себе представить. Можно вспомнить хотя бы свидетельство Ромена Роллана. Уже привыкший к тому, что о Толстом говорят в парижских гостиных, он был поражен, когда обнаружил, что и обыватели его родного провинциального городка, вовсе не интересовавшиеся литературой, с жаром обсуждают "Смерть Ивана Ильича". Успех романа Улицкой, конечно, скромнее, но и он был расценен как феноменальный – учитывая, чтó и в каких количествах читают в сегодняшней России.

Как же отнестись к этому феномену? Еще раз посетовать на низкий уровень религиозного просвещения даже в наиболее образованных слоях общества? Можно бы и так, если бы не одно "но". Если бы среди самих христиан не было столь распространено мнение, что в наше время христианство переживает кризис: оно уже не властвует над умами, практически ушло из современной культуры и стало частным делом все более узкого круга лиц [2]. Не может ли быть так, что этот кризис хотя бы отчасти связан и с современным состоянием христианского богословия, что оно действительно нуждается в реформировании?

Эта проблема обсуждается христианскими богословами и философами, по крайней мере, с начала ХХ века. И феномен Толстого – Улицкой интересен тем, что их размышления по поводу того, каким бы они хотели видеть христианство, – это отражение некоторых современных направлений христианской мысли, хотя и упрощенное, а подчас даже карикатурное.

Попытки Толстого и героя романа Улицкой реконструировать "евангельское учение Христа" и дать тем самым свою версию сущности христианства (Толстой, конечно, потрудился здесь намного больше Даниэля Штайна) – это пародия на новозаветную науку, или новозаветное богословие, как ее называют на Западе. Эта наука вот уже лет двести старается определить степень достоверности донесенных до нас евангелистами слов Иисуса Христа и сведений о его жизни. Задача действительно непростая, если принять во внимание, что при жизни Христа никто ничего не записывал – это начали делать по прошествии тридцати с лишним лет. В процессе устной передачи, перевода на греческий язык, письменной фиксации и последующего многократного переписывания его слова не могли не подвергнуться искажениям, которые хотелось бы отфильтровать. Для характеристики затраченных в этом направлении интеллектуальных усилий достаточно сказать, что ради установления подлинности слов Христа и уточнения их первоначального смысла ученые восстановили диалект арамейского языка, на котором говорили в начале I века в Галилее, и сделали обратные переводы его изречений с греческого на арамейский.

По мнению Льва Толстого и Даниэля Штайна, евангельское учение Христа – это нравственное учение. А новозаветная наука, которая готова признать неподлинным любой текст, какой бы религиозной ценностью он ни обладал, если обнаруживает в нем признаки более позднего происхождения; которая даже Евангелию от Иоанна на 90% отказала в исторической достоверности, – эта наука подтвердила, что в основе провозвестия Иисуса Христа лежало его мессианское самосознание. Что, провозглашая близость Царства Божьего, он вел себя не как учитель нравственности, а как наделенный божественными полномочиями будущий Мессия. [3]

В ходе широкого обсуждения результатов новозаветной науки современная христианская мысль, вопреки Толстому и Даниэлю Штайну, пришла к окончательному пониманию того, что христианское вероучение не может существовать и развиваться как "евангельское учение Христа". Оно может быть только учением о Христе как о Спасителе.

Мысли Толстого и Улицкой о том, что отход от учения Христа начался уже с Павла, что догматическое учение было выдумано греками – представителями далекой от нас культуры, что оно ничего не говорит современному человеку и т.д., – это карикатурное отражение мнения некоторых философов и богословов, что на сложившееся в первые четыре столетия н. э. догматическое христианское вероучение не надо смотреть как на окончательную форму учения о Христе. Но эти философы и богословы хотят идти не назад, как Толстой и Даниэль Штайн, а вперед. Дело ведь не в том, чтобы упростить богословие и сделать его доступным даже для тех, кто не утруждает себя размышлениями о вещах, выходящих за рамки повседневной жизни. Это невозможно, как невозможно сделать общедоступными современную науку или философию. А в том, что когда продвинутый современный богослов говорит, например, о двух природах Иисуса Христа, он уже не может делать вид, что вкладывает в слово "природа" тот же смысл, который в него вкладывали в IV веке. Слова остались прежними, но объемы и содержания соответствующих понятий радикально изменились.

Никому, конечно, не приходит в голову, что догматическое учение следует просто отбросить и начать с нуля размышлять о Новом Завете. Учение Отцов Церкви, как и Новый Завет, содержит вечную истину, но форма выражения этой истины ограничена горизонтом представлений того времени. И если эта истина – богочеловечество Иисуса Христа, стремление к интеллектуальной честности побуждает к тому, чтобы выразить ее в понятиях, более адекватных современным представлениям о мире и о человеке. Попытки в этом направлении предпринимаются и в православном богословии (Сергей Хоружий), и в католическом (Карл Ранер), и в протестантском (Альберт Швейцер, Рудольф Бультман, Пауль Тиллих).

До сих пор мы подчеркивали то общее, что есть у Толстого и Улицкой в их понимании христианства. Но нельзя не сказать и об одном существенном различии.

Русские религиозные философы – младшие современники Толстого - упрекали его в полной нечувствительностик мистической стороне христианства. Если бы речь шла об Улицкой, они были бы правы на сто процентов. Но в случае Толстого – только на пятьдесят. Потому что христианская мистика – это не только переживание Божественного присутствия в мире, в Церкви и в таинствах. К этой мистике Толстой действительно был глух. Но в христианстве есть и другая мистика – мистика любви. А эта мистика была стержнем духовной жизни Толстого.

Чтобы увидеть различие между ним и Улицкой, вспомним ответ героя "Крейцеровой сонаты" Позднышева на вопрос о том, что если считать нравственным идеалом целомудрие, а половую связь – грехом, то как быть с продолжением человеческого рода? Ведь если идеал будет достигнут, человеческий род прекратится? Ответ довольно неожиданный: а зачем ему продолжаться? Если цель, задача, стоящая пред человечеством, – не размножение, как у кроликов, а осуществление идеала христианской любви, то по достижении этой цели человечеству и незачем больше существовать!

Это теория. А вот запись в дневнике от 30 августа 1900 г., фиксирующая непосредственное переживание: "Как-то спросил себя: верю ли я, точно ли верю в то, что смысл жизни в исполнении воли Бога, воля же в увеличении любви (согласия) в себе и в мире, и что этим увеличением, соединением в одно любимого я готовлю себе будущую жизнь? И невольно ответил, что не верю так, в этой определенной форме. Во что же я верю? спросил я. И искренне ответил, что верю в то, что надо быть добрым: смиряться, прощать, любить. В это верю всем существом".

Почему же столь компетентные критики не заметили у Толстого этой мистики любви, не зависящей от теоретического обоснования и не имеющей в себе ничего утилитарного? Не потому ли, что в христианском богословии этика занимает далеко не главное место? Нравственное богословие – один из второстепенных разделов христианского богословия, сформировавшийся лишь в XVI веке. Это связано с особыми историческими обстоятельствами возникновения и становления христианства, вследствие которых этика не стала необходимой составной частью христианского учения о спасении. Поэтому в христианской этике часто видят не предвосхищение Божественной любви в Царстве Божьем, не надежный ориентир на пути к спасению, а всего лишь средство временного устроения жизни здесь, на земле.

Но среди христиан всегда были подвижники, которые именно в деятельном служении людям видели смысл своей христианской жизни. Некоторые из них чувствовали недостаточность богословского основания этой своей позиции и пытались – с бóльшим или меньшим успехом – его укрепить. Таков, например, Альберт Швейцер. Таков и герой романа Улицкой Даниэль Штайн. Говорят, даже в дневниках матери Терезы обнаружились записи, весьма предосудительные с богословской точки зрения. Да и Толстой, которому ситуация в семье не позволила радикально переменить свою жизнь согласно своей проповеди, и которого из-за этого многие годы терзали угрызения совести, – это тот же этический тип христианской личности.

Все это имеет прямое отношение к последней особенности феномена Толстого–Улицкой – читательскому успеху. Напоминание о нравственных ценностях христианства – пусть в не совсем корректной форме, когда они противопоставляются другим христианским ценностям, – сегодня, как и во времена Толстого, находит широкий отклик. Но нельзя не заметить, что нравственный пафос имеет у Толстого и у Улицкой разную направленность. Главное, с чем борется Толстой, – это бездумие и бессмысленность жизни, не освещенной светом религии. Улицкую же волнует другое – что даже религиозная вера может незаметно пропитаться духом нетерпимости и вражды. И может быть, в христианском богословии будущего желание Толстого и Улицкой видеть в христианстве религию любви будет реабилитировано, и этика займет в христианском учении о спасении подобающее ей место – такое же, какое она занимала в провозвестии Иисуса Христа и проповеди апостола Павла.

Вот на такие дилетантские размышления (возможно, не так уж далеко ушедшие от размышлений Даниэля Штайна) наводит роман Людмилы Улицкой.


[1] Воспоминания крестьян-толстовцев. М., 1989.

[2] См., например: игумен Петр (Мещеряков). Больше, чем культура. Пессимистические заметки о Бахе и о наших современниках. – "Фома", 2007, № 10.

[3] В оправдание Толстого можно сказать, что его идеи были созвучны духу времени. В конце XIX века задававшие тон в новозаветной науке немецкие ученые тоже придерживались взглядов, аналогичных взглядам Толстого и Даниэля Штайна. Они надеялись доказать, что "мессианские" изречения Христа – это более поздние вставки. Но научная добросовестность и логика научного исследования одержали верх над первоначальной богословской установкой. Так что было бы ошибкой видеть в феномене Толстого–Улицкой некую российскую специфику.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования