Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
26 июня 12:52Распечатать

Ольга Рафи. ИКОНОПИСЕЦ С КИНОКАМЕРОЙ. Мир русских старцев и мир дзен не отличаются друг от друга. Они говорят об одном и том же, только язык разный


Первый полнометражный фильм венгерского режиссера Иштвана Саладьяка "Освободитель птиц. Облака. Ветер", снятый в 2005 году и побывавший на европейских кинофестивалях, 20 июня демонстрировался в московском клубе "Сине Фантом". Режиссер предварил просмотр замечанием, что попытался сделать фильм-размышление, медитацию, сосредоточить внимание на том, мимо чего человек часто проходит в обыденной жизни. "Сегодня мы боимся красоты, – говорит Иштван Саладьяк. – Мы не останавливаемся, чтобы понаблюдать, как ветер колышет деревья или как бегут тени... Мы держим дистанцию, создаем стереотипы, а не действительность, мы видим не подлинное". Главный герой – свободный странник, который "находится в непосредственных отношениях с существующим". Он неторопливо шагает по бескрайнему ржаному полю, временами останавливается, извлекает птицу из скрытой в колосьях ловушки, отпускет ее на волю и озадачивает мальчика-попутчика (Даниил Осипов) то странными ответами, то молчанием. Он идет из ниоткуда в никуда. "Моя цель состояла в том, чтобы создать фильм, в котором была бы представлена вечность, извечное настоящее, как икона с золотым фоном", – говорит Саладьяк.

Это сравнение неслучайно. Автор искал определенное состояние души, и нашел его в культуре русского православия. Герои говорят на русском языке, а картина сопровождается песнопениями паломников XVII века (в исполнении ансамбля древнерусской духовной музыки "Сирин"). Одна из линий фильма связана с иконой: мальчик рассказывает страннику, что идет просить совета у Богоматери в далекую деревню. И она сама приходит к нему с ответом – ее образ проступает сквозь пламя ночного костра, как как озарение, венчающее мучительные поиски. Лицо самого странника (его играет художник из Санкт-Петербурга Роберт Овакимян) вызывает ассоциации с иконописными ликами, излучающими тихий свет мудрости.

Однако икону венгерский режиссер понимает не только в сугубо церковном смысле. Для него это окно в вечный мир, это icon – знак, через который прорывается общечеловеческое. Он хочет разбудить в зрителе архетипы, и словно добывает свои персонажи из глубин сознания. "Архетип можно "одеть" в любую одежду, – считает Саладьяк. – Но главное – показать его корни, что он означает, откуда он пришел". Такая позиция позволяет ему нанизывать разные тематические элементы, свободно стилизовать, рождая аллюзии – от "Андрея Рублева" Андрея Тарковского до "Маленького принца" Сент-Экзюпери. И потому фильм удивительно многослоен. Он учит нравственности и любви, свободе духа и вниманию к красоте. Но учит не менторски, не прибегая к нудным объяснениям, а общается с нами знаками, символами – как икона, способная говорить без слов.

Если же слова и звучат – то это притчи, загадки, лаконичные и всеобъемлющие фразы. Импульс к композиции всего фильма – начальное стихотворение: "Я странник пути... Я иду с облаками... Мои глаза устремлены в вечность – пока я живу, и потом, после смерти...". Глаза, устремленные в вечность... глаза святого с иконы, глаза смотрящего на икону, сквозь икону...

Саладьяк, начавший путь в кино как оператор, открывает непреходящую красоту мира. Он завораживает зрителя раздольным полетом камеры, которая скользит по морю ромашек, провожает тающие облака и бегущие речные потоки, застывает на пламени костра и взлетает в небо за птицей. Каждый кадр можно остановить – он совершенен. И это совершенство – совершенство мира: материал, из которого лепится фактура фильма, дышит первозданностью, безыскусностью, непереработанностью. Как через икону приобщаешься к вечности, так хочется забыть про экран-границу и оказаться в этом другом – но самом что ни на есть реальном, "нашем" – мире.

Подобный эффект под силу именно киноискусству. Об этом поведал когда-то гений Серго Параджанова, и картина Саладьяка будто выросла из творений армянского мастера. Для обоих кино – язык, уводящий от грубой конкретики слов к смыслам, которые высекаются из столкновения видимого и звучащего. В творениях обоих акценты расставляют мотивы-ключи, отмыкающие общечеловеческие идеи. Лиловые плоды граната, истекающие кровью на белом холсте – излюбленный образ параджановских полотен. Пристрастие венгерского художника – птицы: "Освободителю птиц" предшествовал короткометражный фильм "Золотая птица" (2000). "Птицы, примите меня своим спутником!" – это из стихотворения саладьяковского странника. Он убежден: "Каждая птица прилетает на землю с посланием... Если их поймают, то умирает и послание...". Птицы знают о лучшем мире и поэтому стремятся к небу. Прерывая их полет, мы закрываем себе путь к свету. "Скажи: "Я люблю тебя", – просит пойманную птицу мальчик, неся ее в подарок Софье в далекую деревню. Но – пророчество странника – "решетки разрушаются", и он дарит ей птицу, но не в клетке, а в небе: "Отпущу я тебя из этого глубокого сна. В темноту. Затем – из темноты в свет. Ты же знаешь, как я люблю свою Софью, хотел отдать тебя ей. Но сейчас я отпускаю тебя – в жертву. Шлю тебе, Пресвятая Матерь Божья, эту птицу, птицу моей любви. Прими ее в свою милость – как мою душу".

Откровения христианства, поданные как поэзия – еще одна точка соприкосновения с Параджановым. Слог поэта. Взгляд живописца. И – слух музыканта. Внимание к тембру особенно поражает в фильме Саладьяка. Его партитура соткана из слабого шелеста листвы и звенящей тишины ночи, густо льющегося колокольного звона и тонких переплетающихся нитей-голосов "Сирина", из грудных напевов альтовых струн и нежного трепетанья струн гусельных. Режиссер "слышит" и форму, как композитор: фильм, собранный из десяти эпизодов, надежно скреплен лейтмотивами и репризами. К слову, ритмическая стройность и симметрия – законы иконописи...

Вероятно, для Саладьяка сами люди – иконы. Храмом же для них служит мир, многомерный, все вмещающий, осознаваемый режиссером как место, в котором рассредоточен "универсальный дух". Отсюда – стиль работы с исполнителем главной роли: "Я его просил, чтобы он только всегда присутствовал, был. Потому что красоту этого мира можно воспринимать только присутствуя, в настоящий момент. В этом его участие". Да и остальным актерам, по признанию автора, "было непросто, потому что я определил довольно узкие рамки для игры. Здесь тоже проявлялось нечто такое, что присутствует в иконе. Быть свободным в рамках существующих, строго определенных правил и стремиться к мирозданию".

От мироздания же, от бытия путь лежит к трансцендентальному, где смыкаются все философские учения и религии, русское православие и дзен-буддизм, через призму которого Саладьяк предпочитает переживать действительность. "Мир русских старцев и мир дзен не отличаются друг от друга, – заявляет художник. – Они говорят об одном и том же, только язык разный".

Образы фильма легко прочитываются зрителями, воспитанными в разных культурах. Саладьяк направляет восприятие от момента к вневременному, от конкретного к условному. Само действие фильма создано из пересечения ясных линий: линии, что остается от тела забитого насмерть странника, которого мужики волокут по траве, линии, что чертит в высоте птица... "Небо – безграничная пустота. И как только по нему пролетает птица,оно становится свободным от птиц".

Фильм Саладьяка нужно смотреть с "отключенным" разумом, ведь он пытается преодолеть категории, которыми мы привыкли мыслить. "Время – это большая тайна. Если бы у нас был один глаз, как у Бога, для нас не было бы ни времени, ни пространства. Мы видели бы и то, что было, и то, что будет", – мерно капают слова странника. Странника со взглядом иконы, устремленным в вечность...


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования