Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
29 марта 16:56Распечатать

Архимандрит Павел (Стефанов) (Шуменский университет, Болгария). ИМЕЕТСЯ ЛИ У ХРИСТИАНСТВА БУДУЩЕЕ? Человек эпохи постмодерна не нуждается в «нравственных императивах», даже если он называет себя христианином


Известное замечание Гегеля о том, что история всегда повторяется, Карл Маркс проницательно комментировал: "Он забыл добавить – в первый раз как трагедия, а во второй – как фарс". Многие склонны отнести эту известную максиму также и к современным процессам, происходящим в христианстве, которое, по их мнению, проходит неизбежную траекторию от триумфа к гибели. Тем не менее, следует задаться вопросом, одного ли порядка данные тенденции и руководят ли они абсолютно всеми ответвлениями самой большой мировой религии? Как надо их экстраполировать, чтобы получить сравнительно верный прогноз будущего?

Современная эпоха правильно характеризируется как "постмодернистская" – термином, который вошел в употребление в 70-х годах ХХ века, но был создан в середине столетия известным философом истории Арнольдом Тойнби. Развивая тезис О. Шпенглера о "закате Запада", А. Тойнби прогнозировал наступление новой фазы в этом развитии и заявлял, что религия как квинтэссенция цивилизации будет играть основную роль в переходе к эпохе, наступающей после модерна [2]. Постмодернизм приходит на смену модернизму и питается его жизненными силами. Он дышит воздухом свободы, которая является привилегией как раз времени модерна. Постмодернизм отличается высоким стандартом материальной жизни и использованием новых технологий. Хотя поколение постмодерна вряд ли более рациональное, нежели просвещенцы XVIII века, однако сегодня мало людей, склонных принять то, что исповедует И. Кант, – веру в телеологию "звездных небес надо мной" и безусловный нравственный императив, заложенный в человеческом сердце и действительно совпадающий с законом библейского Бога.

При этом традиционалисты заявляют, что поколение постмодерна не отличается моралью [3]. Но человек утратил бы свою идентичность, если бы исчезли его понятия добра и зла, чести и бесчестия. Проблема же заключается в том, что современный мир все больше децентрализируется – в буквальном и переносном смысле. Отсутствует административная и духовная "ось", которая влияла бы на развитие жизни даже в одной империи, а тем более во всем мире. Исчез Константинополь, в значительной мере меняется Рим, пропал Нью-Йорк (или, скорее, его символы). Нет и единого, тем более единственного, морального кода. Он заменен многими нравственными парадигмами, которые показались бы причудливыми и абсурдными ветхозаветным иудеям или друзьям И. Канта. Становится реальностью еще недавно немыслимое положение, что человек может быть нравственным и без принадлежности к какой-то религии. Исчезают в темноте времени многие из декораций, среди которых обычно играли драму морали, – идея о Боге как законодателе, понятия о классе и половой принадлежности, строгие представления о сохраняющихся до конца жизни браке и семье, о постоянной профессии, о принадлежности к точно определенной культуре или нации. И даже тогда, когда человек эпохи постмодерна знает разницу между добром и злом, совсем не обязательно, что он сделает выбор именно в пользу добра. Истребление шести миллионов евреев в центре Европы осуществлено вполне рационально действующей бюрократией, которая пришла к власти после законных выборов, использовала индустриальные технологии и заявляла, что служит интересам нации, к которой принадлежал сам И. Кант [4].

Сегодняшнее положение таково, что в качестве господствующей не выступает ни одна раса, вера или философия. Единственная сверхсила США, воспринимаемые как "северная" и "белая" раса, являются предметом более ненависти, чем любви. Да и они уже, в своей битве с исламом, на стадии поражения. Отсутствует и политическая идеология, которую человечество приняло бы как панацею от своих болезней. На подобную роль не может претендовать ни социализм К. Маркса, ни классический капитализм, которому противопоставил себя один из людей, выигравших от него более всего, – Джордж Сорос. За исключением нескольких все еще остающихся тоталитарными стран – Кубы, Северной Кореи и Китая – политические партии в остальных государствах приходят к власти и оставляют ее по капризу все уменьшающегося числа выборщиков.

В области культуры постмодернизм, под предлогом выяснения, что именно представляет собой "конструкция действительности", которую автор создает как выражение силы (М. Фуко) или как систему знаков (Ж. Деррида), на самом деле ведет к разрушению текста. В тексте открывается сонм одинаково правомерных и одинаково относительных смысловых перспектив, которые читатель может выбирать для своей реконструкции и которые не совпадают с авторскими. Постмодернизм настолько полисемантичен, что видятся просто невозможными ни смысл, ни анализ, ни правда.

В области частной морали оценка сегодня принадлежит субъективному выбору человека (если, конечно, речь не идет о таких брутальных проявлениях зла, как жестокость или убийство). При этом в разных странах ситуация различна. Если, скажем, болгарский крестьянин часто бьет своих животных и за это никак не преследуется, то в Италии по закону о правах животных, принятому в январе 2003 г., он подвергся бы заключению до одного года тюрьмы [5]. И если в Европе уже существуют страны, где разрешены гомосексуальные браки, то нет сомнения в том, что подобная перемена никогда не произойдет в Африке, на Ближнем Востоке и в большей части Азии. При этом постмодернизм сам по себе не является окончательным определителем, поскольку положение каждого отдельного человека зависит от включающей его общности (семьи, квартала, возрастной группы, нации). Эта общность предлагает и "призму", через которую наблюдается жизнь, и "языковую игру", которая принята для ее описания. Налицо, таким образом, исключительная вариативность.

Каким же образом обрисованный выше материальный и духовный контекст влияет именно на христианство? И здесь следует признать, что большая часть христиан ХХІ века на самом деле являются постхристианами. Их связь с историческим наследием Церкви весьма слаба или даже не существует вовсе. Они не принимают целого ряда догм веры, которые, по их мнению, противоречат науке, и не придерживаются рекомендуемого Церковью образа жизни, поскольку считают его устаревшим. Их мировоззрение и поведение зависят не от духовника или прихода, а от совершенно иного влияния – семьи, соседей, коллег, друзей, принадлежности к определенному классу или нации, манипуляций средств массовой информации [6]. Такие качества, как надежда, любовь или эмпатия, уже не увязываются ими с христианской религией, хотя на самом деле исторически они были легитимированы именно ею. Даже тогда, когда Бог все-таки оказывается в вербальном или письменном дискурсе постмодернистских христиан, Он почему-то освобождается от антропоморфных атрибутов Библии, а категоричного убеждения в Его личном бытии, при этом, не наблюдается. В жизни таких верующих доминируют поведение, а не вера, субъективный вкус, а не церковный диктат или священный авторитет.

Конечно, человек эпохи постмодерна вправе самостоятельно решать, участвовать ли ему в каком-либо религиозном движении или деятельности церкви. И если в прошлом конфессиональную принадлежность предопределяли рождение и образование (от колыбели до гроба), то сегодня нормативом стал критерий "мобильности" – возможность перехода из одной церкви в другую. А отсюда – смена сопровождающего менталитета и культурных ценностей. Поэтому-то деконструктивист Ж. Деррида и отверг, в силу сохранения самой модели преемственности, необходимость получать религиозное образование [7]. Такая утечка членов идет обычно от более традиционных к более нетрадиционных церквям. Обратная, хотя и слабая, тенденция – реакция на отрицательные результаты постмодернизма в области морали и социальных отношений путем утверждения религиозного консерватизма или, тем более, фундаментализма. Парадоксально при этом то, что, как и всякий фанатизм, этот также склонен создавать свою собственную мифологию, что, с точки зрения христианской древности, есть сектантство чистой пробы.

Каково во всем этом будущее Православной церкви? Она с полным правом претендует на то, чтобы быть наследницей новозаветного откровения в лице Иисуса Христа и апостолов, но при этом еще в древности отвергла иудео-христианские и гностические наслоения как анахронизм [8]. В ее современном виде она дитя преимущественно Византии, которая исключительно сильно повлияла на православную догматику, литургику, эстетику. Географическое распространение православия придерживается векторов "юг-север" и "восток-запад". И если после уничтожения ближневосточных центров церкви исламскими армиями в VII веке ее центр перешел к Византии, то после турецкой оккупации в ХV веке – к Восточной Европе. После нескольких столетий стагнации православие получило свое дальнейшее распространение только в ХVІІІ–ХІХ вв. – в Сибири, Америке, Китае, Японии. В ХХ веке оно пережило свой судьбоносный катарсис, потому что страны, в которых Православная церковь являлась доминирующей, попали в тиски коммунистической диктатуры. Единственное государство в мире, которое позволило себе эксперимент запрещения религии (между 1967 и 1991 гг.), – Албания. Большевистский режим в России тоже объявил негласную войну вере, но патриотизм церкви по время Великой отечественной войны резко изменил отношение к ней И. Сталина и государства [9]. Православие сохранилось в странах Восточной Европы благодаря своей функции компонента национального достояния и "сотрудника" высшей иерархии в ее необходимости демонстрировать перед западным миром хоть частичную религиозную свободу. Освобожденная от контроля со стороны государства, традиционная вера весьма процветает сегодня во всех этих странах, за исключением Болгарии. Данный подъем может превратиться в устойчивую традицию, если, конечно, православие, вопреки своему консерватизму, сумеет нейтрализовать ряд обвинений в его адрес [10].

В первую очередь это ослабление роли монашества [11]. Попытка преп. Паисия Величковского в конце XVIII века превратить монахов в основную силу реформы (в неоисихастском духе) закономерно окончилась неуспехом, потому что они отошли на второй план из-за ускоренного развития сети приходских церквей и школ. Если в Византии и сразу после нее монахи являлись лучшими богословами, философами и писателями, то сегодня от такого положения вещей осталась лишь тень памяти. Для современной молодежи с ее университетскими дипломами и компьютерными навыками интеллектуальный уровень, характерный для древних обителей, представляется примитивным. Усложнение жизненных стандартов порождает и актуализирует не манихейское отрицание мира, а наслаждение жизнью (правда, вместе с тем – и экологические проблемы). Все более осознается, что не только молитва и созерцание, но и практическая деятельность может стать полноценной формой религиозной принадлежности. В итоге на подходе к ХХІ веку явно обнаружилось стремление пересмотреть византийские каноны, по которым, например, епископы избираются только из рядов монашества, а брак после рукоположения и второй брак запрещены.

Для большинства православных, надо заметить, мистические метафоры богослужения, особенно литургии, остаются скрытыми и незнакомыми. Молодые люди, чтобы участвовать в многочасовых обрядах шестнадцативековой давности, которые давно не обслуживают патриотических или миссионерских целей, нуждаются в специальной мотивации.

В XVІІ в. православие взрастило таких богословов, как царьградский патриарх Кирилл Лукарис и киевский митрополит Петр Могила, каждый из которых попытался переосмыслить традицию, соответственно, в протестантском и римокатолическом духе. В ХХ веке взяла верх русская школа видных богословов, прежде всего эмигрантских, в лице Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Николая Лосского, Георгия Флоровского, Иоанна Майендорфа, Александра Шмемана, Александра Меня.

На конференции 1948 года, проведенной под эгидой Кремля, собравшиеся вместе представители православных церквей объявили Ватикан и протестантизм "крепостью империализма и фашизма" [12]. И только через 13 лет они осуществили маневр на 180 градусов и вошли, по высочайшему указанию, в экуменическое движение, которое тогда отличалось левацким уклоном [13]. В 1965 году были сняты взаимные анафемы, которые произнесли девять столетий до того Православная и Римокатолическая церкви. Но их попытки договориться об общем причащении разбиваются о вечный "камень преткновения" – примат папы, – а после 1992 года диалоги прекращаются и вовсе. Не пользуется поддержкой решение Антиохийского патриархата в 90-х годах ХХ века достичь литургического единства с монофизитскими церквями (без догматического и канонического согласования). Наметившиеся было хорошие отношения ряда православных церквей с англиканством и лютеранством были вновь "заморожены", когда там стали рукополагать в дьяконы и священники женщин [14]. Теперь же, после падения коммунизма, на Восточную Европу обрушилась целая волна экзальтированных протестантских миссионеров (преимущественно пятидесятников).

В отличие от папства, православие так и не решило болезненных вопросов своей дезорганизации после распада византийской и российской империй. С самого 1961 года идет подготовка "великого и священного всеправославного собора", но он так и не созван (главным образом из-за давнишнего соперничества двух центров – Константинополя и Москвы) [15]. В 1995–1996 гг. эти кафедры даже разрывали общение в связи с юрисдикцией в Эстонии. И все это на фоне сохраняющейся потребности в достижении согласия по поводу календаря, восстановления дьяконского служения для женщин, границ юрисдикции.


1. См. Тойнби А. Изследване на историята. Т.1-3. – София, 1995. О нем: Николова В. Православната цивилизация според философско-историческия модел на Арнолд Тойнби. – София, 1994; Михайловска Е. Цивилизация и цивилизации. Теории и идеи на ХХ в. – София, 1996. С.90-115.

2.Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. – М., 1998. Cpв. Salmann E. Zwischenzeit. Postmoderne Gedanken zum Christsein heute. – Warendorf, 2004.

3. Bauman Z. Postmodern Ethics. – Oxford,1994; Eckman J. Christian Ethics in a Postmodern World. – Wheaton (IL), 1999.

4. www.focus-news.net – 16 января 2003 г.

5. Пушкоф Д. Теория и практика на манипулацията. – София, 2003.

6. Miedema S., Biesta G. Jacques Derrida’s Religion with/out Religion and the Im/possibility of Religious Education //Religious Education. 2004. Winter, №1. P.23-37.

7. Стефанов, архим. Павел. Ялдаваот. История и учение на гностическата религия (в печати).

8. Он же. История на Руската православна църква през ХХ век. – Шумен, 1997.

9. Orthodox Christianity and Contemporary Europe: Selected Papers of the International Conference Held at the University of Leeds, England, in June 2001. – Eds. J. Sutton and W.P. van den Bercken. Leuven, 2003 (Eastern Christian Studies, 3).

10. Лазар, архим.За монашеството. – София, 1998.

11. Кирил, митр. Пловдивски. Гости на Руската църква. – Пловдив, 1949; Actes de la conference des Eglises orthodoxes autocephales. Vol.1-2. – Moscou, 1950.

12. Wingenbach G.C. Broken Yet Never Sundered: Orthodox Witness and the Ecumenical Movement. – Belmont (MA), 1987.

13. Anglican-Orthodox Dialogue: The Dublin Agreed Statement 1984. – L., 1984.

14.Tsetsis G. Pan-Orthodox Conferences //Dictionary of the Ecumenical Movement. Ed. by N. Lossky etc. – Geneva and Grand Rapids, 1991. P.774-775.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования