Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
11 ноября 21:34Распечатать

Петр Зуев. ВЕЧНЫЙ АРХИМАНДРИТ. Прочитав Евангелие на русском, отец Архимандрит вдруг понял, что всю свою жизнь потратил впустую…


Отец Архимандрит окончательно разлюбил людей на шестнадцатый год своего священства. Первые десять лет он прожил словно в тумане, имея о людях самое расплывчатое представление. Затем последовали пять лет, на протяжении которых он заставлял себя любить людей, уже прекрасно понимая, чем они являются по своей природе. Еще год ему понадобился на то, чтобы окончательно понять себя и определиться в своих отношениях с Богом.

В Церковь, а затем и в Ленинградскую семинарию будущего отца Архимандрита привела любовь ко Христу, каким Тот открылся ему в Новом Завете. Послания, особенно бесконечные Павловы ко всем на свете, ему поначалу были безынтересны и непонятны. А вот Евангелия привлекли к себе сразу же. Христос очаровал сердце нашего героя. И даже в некотором роде составил средоточие его молитвословий и дум.

Вера Церкви - в ее молитве. Вначале реальность Христа обнаруживала себя в особом состоянии сердца. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. Из всех этих слов особенно близким ему было Христе. Слово это он произносил неправильно. С неверно заученным в юношеские дни ударением на первом слоге. Но именно оно, и именно с неправильным ударением приносило ему особую теплоту где-то в области солнечного сплетения. Теплынь Христе (четыре согласных, три глухих, одна звонкая) приходила после того, как ему удавалось по-настоящему сосредоточиться на молитве, и составляла тогда для него реальность Господа Иисуса Христа… рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.

По отцу наш герой был латыш. По матери — венгр. Ударения в славянском давались трудно, а на клиросе зорко следили, чтобы все слова произносились правильно, с верными ударениями. От ставшего родным Христе пришлось отказаться. Детство закончилось. Молитва перестала приносить сердечную теплоту.

Он знал, что так бывает почти всегда, и не паниковал. Теплота на сердце ушла, но церковность никуда не исчезла. Сомнения отпали. Осталась лишь Церковь и церковное послушание.

Прошли годы. Но молитва оставалась сухой. Наконец, в утешение, ему открылось новое, согревающее его душу, дело — художественное. На шестой год служения в священном сане его назначили настоятелем нелепого здания, которое нужно было переоборудовать в храм. До этого он был клириком старинного столичного храма. Настоятелем там был благочестивый старик-диабетик. Все деньги благочестивый старик тратил на ремонт храма, и вверенный ему клир почти голодал. «Батюшка, нам не на что покупать продукты», — жаловались настоятелю священники. «А вы кушайте как я — здесь, при храме…».

В таких условиях нелепое здание в 20 квадратов было не худшим вариантом. Здесь хотя бы была возможность себя проявить. Отец с головой ушел в процесс храмосозидания. Благо, до поступления в духовную школу он три года учился в художественно-промышленном техникуме по специальности художник-дизайнер.

Денег поначалу почти не было. Сам себе строитель. Сам иконописец… Самым сложным в иконе был лик. Отец иеромонах старался изображать лики в древней манере. Но те не получались. Выходили кукольными и ненастоящими, и молиться перед такими иконами было весьма и весьма сложно. Впрочем, с той стороны иконостаса никто особенно и не молился. Местные жители утверждали, что до вселения церковников в нелепом здании размещался «смитнык», и храм игнорировали.

Людей не было, но они и не были особо нужны отцу Архимандриту. Христос, Который вначале открылся ему в Евангелии, а затем обнаружил Себя в сердечной теплоте, отныне присутствовал в жизни отца как красота. Эта высшая красота открывалась для него в церковном ритуале и в византийской иконописи. Церковнославянский язык в Семинарии шел у него совсем плохо. Но позже, когда в Академии он стал углубленно учить древнегреческий, открылась и красота церковнославянского. Он читал Евангелие и будто обнаруживал в звучании славянских слов Самого Христа.

Паки подобно есть царствие небесное человеку купцу, ищущу добрых бисерей, иже обрет един многоценен бисер, шед продаде вся, елика имяше, и купи его. Читая эти слова, отец Архимандрит невольно применял их к себе. Христос и Церковь были всем его достоянием, единственной драгоценной жемчужиной, которую он нашел в жизни.

Как-то на глаза отцу попался опубликованный в журнале «Литературная учеба» перевод Нового Завета на русский. Пролистав его, он был обескуражен грубостью перевода. Отец начал даже писать об этом реплику в местный богословский журнал. От всего перевода попахивало махровым протестантизмом. Всё там было грубо и безыскусно. Будто христианство и впрямь, как полагают евреи, было и есть «религией бунтовщиков» против Закона и сакральной культуры… Отец Архимандрит даже выработал для своей заметки новый термин — «Христос Жолтовского». По имени горе-переводчика, облекшего Слово Христа в простонародный русский. Заметку, впрочем, он так и не дописал. Отвлекли какие-то очередные дела по хозяйству. Но выражение «Христос Жолтовского» прижилось, и он часто его упоминал в дискуссиях с епархиальными неообновленцами.

За годы служения Церкви у отца образовалась собственная коллекция наперсных крестов. Один из них — ценный крест с украшениями — ему удалось приобрести по случаю. Крест этот перешел к отцу Архимандриту от одного умершего в забвении целибатного священника. Когда-то тот был в фаворе, еженедельно заезжая на чаек к митрополиту. Потом зачем-то женился. И это в том возрасте, когда к подобным вещам уже не остается никаких физиологических предпосылок. Женился, кажись, только для того, чтобы всех удивить... «Это все от оригинальности», — как будто сказал по этому поводу сам митрополит. И, вопреки ожиданиям, оставил женившегося целибата в сане.

— Это он специально, — прокомментировал женившийся целибат, — мучает меня своим милосердием.

И, окончательно удостоверившись, что положенного канонического наказания не будет, запил...

«Как же обременительно бывает милосердие», — прокомментировал тогда поступок митрополита отец Архимандрит. Женившийся целибат оценил тонкость мысли и почти даром отдал ему один изысканный наперсный крест. Отец Архимандрит не решался произнести сего вслух, но в своей изысканной красоте крест напоминал ему Христа. Серебро 925 пробы, финифть ручной работы, стразы. Но главное — тихое сияние, исходящее от креста вечером, когда тот лежал на престоле. Свете Тихий святыя Славы Безсмертнаго Отца Небес-наго…

К тому времени отец уже понял, что многое в учении Спасителя — невоплощаемая в прозе жизни небесная поэзия. Взять, к примеру, заповеди Блаженства. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Согласен. Лишь сердце, очистившее себя в покаянии, может предстать перед Господом Славы. А вот это: блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради? Здесь та же поэзия, но уже не столь изысканная, как в заповеди о чистоте сердца или нищете духа. С одной стороны, эти слова можно воспринимать как совет. «Не нервничай, береги себя! Научись отстраняться от неприятностей и не терять чувство полноты жизни». Но эти слова нельзя воспринимать буквально. Аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую. А что прикажете делать после того, как тебя ударят и в левую щеку?.. Опять подставлять гаду правую? Нет, возможно, в каком-то идеальном обществе это было бы идеальным способом решения конфликтов. Но здесь, на земле? В реальной церковной жизни, где тебя готовы разодрать на части коллеги-попы, как только ты дашь им хоть малейший повод считать себя слабаком?

Чем больше отец Архимандрит разочаровывался в людях, тем в более трепетные чувства приводил его вид юношей. Особенно юношей допубертатного и раннепубертатного возраста. Только не думайте, что речь идет о гомоэротике. Ничего подобного! Созерцая лики юношей, отец как будто заглядывал в вечность, где ни женятся, ни посягают, но яко ангели Божии на небеси суть.

Отец старел. Безобразным образом выпирало пузо. Очерствились и без того не слишком изящные черты лица. Неприятно укрупнились пальцы ног. Тело стало нелепым и грузным, и освободиться от этой тяготящей, рыхлой телесности он мог теперь лишь во сне, когда вновь видел и ощущал себя мальчиком…  

Когда-то уход в Церковь — был для него формой социального протеста. Вернее, даже уход в Семинарию, какой она представлялась ему по черно-белым фотографиям в ЖМП. Светлые аудитории со светлыми лицами. Голос лектора, открывающего некие богословские тайны. Ради всего этого имело смысл бросить вызов отцу - коммунистическому функционеру и слабохарактерной матери, всю жизнь угождавшей папеньке. Да и вообще взбунтоваться против всей этой, столь примитивной в эстетическом смысле, советской системы.

Когда-то он ушел в Церковь как в альтернативный банальности советской власти мир. Теперь же, когда «совок» давно развалился, он все больше понимал, что именно там, в СССР, прошли самые искренние и самые лучшие годы его жизни. В те годы его слегка прессовало КГБ. Был как-то даже разговор с одним «генералом» (седовласый, обходительный, он, казалось, просто не мог носить звание ниже генеральского, хотя и упомянул о себе как о «майоре»). Разговор начался с ряда мелких претензий.

— Нам известно, что вы распространяете среди воспитанников Семинарии литературу, изданную за границей.

— Вы о «Путях русского богословия»?

— А вы распространяли еще какие-то антисоветские книги?

— Не спорю, книга действительно была издана за рубежом, но она носит исключительно научно-богословский характер.

— А как вы, простите, отличаете «научные» постулаты от антисоветских?

— Ну, видите ли, мне кажется, что я, как советский человек, способен отличить действительно богословский труд от жалкой антисоветской подделки…

Объективно говоря, книга Флоровского по своему содержанию действительно была антисоветской. Но «генерал» сделал вид, что поверил. Ему дали шанс… Они договорились, что в случае каких-либо «антисоветских высказываний» в стенах Духовной школы он всенепременно просигнализирует в органы. Но, главное, генерал, как это ни парадоксально, помог ему определиться с выбором дальнейшего жизненного пути.

— Не скрою. Владыка-ректор возлагает на Вас огромные надежды. Вы очень увлечены византинистикой. У вас прекрасная память. Отличные способности к языкам. А главное, вы умеете правильно выстроить отношения с преподавателями и другими воспитанниками. Будет очень жаль, если, несмотря на все эти исключительные способности, вы растратите свою жизнь на сельском приходе. 

Ему предлагалось избрать путь монашества, а затем и архиерейства. «Нам нужны образованные, культурные и, вместе с тем, лояльные к нашему государству и обществу труженики. Да-да, именно труженики, поскольку быть архиереем в СССР значит именно трудиться, работать на авторитет Церкви и советской страны». Он согласился. Правда, не сразу. Борения имели место. Но после откровенного разговора с ректором, решение о постриге было принято окончательно. Ректор объяснил ему все на пальцах. «Смотри. Ты человек интеллигентный. Таких здесь не терпят. А если и терпят, то на очень высоких постах».

Он принял постриг. И довольно быстро стал иеромонахом, а затем и игуменом. Потом была перестройка. Архиереями ставали и «левые», и «правые». А его всё обходили. Он был вхож в нужные кабинеты. Его возвели в сан архимандрита. Он примелькался и даже не раз обедал у митрополита за одним столом с «синодалами». Его начали в шутку называть «владыкой». Владыка-митрополит даже подарил ему к какому-то своему юбилею панагию. «Надеюсь, вам пригодится…». Он был польщен и растроган. Но в архиереи опять посвящали бесконечную череду благочинных, а его всё не примечали.

Наконец наступил момент, когда он стал «вечным архимандритом». Ему сочувствовали. В его присутствии избегали говорить о новых епископских хиротониях. По отношению к нему, особенно поначалу, испытывали неловкость и сами рукоположенные — в обход его кандидатуры — владыки. А потом всем вдруг стало понятно, что он уже никогда не станет епископом. «Ну, что, старчик, — сказал как-то наместник одного крупного монастыря, — владыки из тебя не получилось. Так что расслабься, перестань корчить из себя святошу».

Он мог бы запить. Или стать «колоратурным». Но алкоголь всегда вызывал у него физическое отвращение, а присоединяться к «голубому братству» в Церкви было уже поздно. Кому нужны старики?

И тогда отец Архимандрит окончательно разлюбил людей. Он одинаково ненавидел геев и натуралов. Мужчин и женщин. Западников и славянофилов… Все люди казались ему на одно лицо. Все были одинаково неинтересны. С горя отец Архимандрит решил перечитать Новый Завет. Славянский текст он уже знал фактически наизусть. Греческий к тому времени был подзабыт. И тогда отцу попал в руки Новый Завет в современном русском переводе.

Это была судьба — «неразумная и непостижимая совокупность всех событий, обстоятельств и поступков, которые в первую очередь влияют на бытие человека». Прочитав Евангелие на русском, отец Архимандрит вдруг понял, что всю свою жизнь потратил впустую. Все его старания. Вся изысканность вкуса, которую он приобрел в Церкви. Вся тонкая, а затем бездарно оборвавшаяся игра с КГБ. Всё это было напрасно и ненужно. Перевод был отвратительным. Христос изъяснялся там грубо, словно Он был не Сын Божий, а банальный плотник. На следующий день Иоанн снова был с двумя учениками. Увидев проходившего мимо Иисуса, Иоанн сказал: «Смотрите, вот Агнец Божий!» Услышав эти слова, ученики пошли вслед за Иисусом. Иисус обернулся и, увидев следующих за ним по пятам, спросил: «Чего хотите вы?» Они спросили его: «Равви!» — что значит: Учитель, — «Где Ты живёшь?» «Пойдёмте, и увидите», — ответил Иисус. Они последовали за Иисусом и увидели, где Он живёт, и остались с ним до вечера. Было около четырёх часов.

Архимандрит плакал. Ему казалось, что он вдруг в единый момент стал сиротой. Ему было жалко себя. Но еще в большей степени ему было жалко самого Иисуса.

— Чего хотите?

— Где Ты живёшь?

— Пойдёмте, и увидите.

И это слог Сына Божия? Так выражается Божественный Логос? Вчитываясь в этот безыскусный диалог, отец Архимандрит вдруг понял: в христианстве что-то не так, во всей церковной жизни что-то не так.

«Христос был не прав, — вдруг сами собой возникли в уме слова. - Нельзя было отказываться от сакральной парадигмы иудаизма! Нельзя было допускать разрушения Храма! Подлинный Мессия никогда бы не мог сказать: “пойдёмте и увидите!” Здесь какая-то ошибка! Какая-то системная ошибка христианства!»

P.S. Все герои и события вымышлены.

Любые совпадения с реальными личностями случайны.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования