Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
12 марта 20:27Распечатать

Александр Солдатов. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ КРИЗИСА РПЦЗ В РОССИИ: 1990-2000-Е ГГ. Выступление на II семинаре ИПЦ. Мятлево, 24 февраля. Часть 1


Мой доклад на первом семинаре, который у нас состоялся в сентябре, был попыткой предложить позитивную программу преодоления некоторых кризисных явлений в нашей церковно-общинной жизни. Понятно, что это была не вполне удачная попытка, тем более что не все эти кризисные явления названы по имени, не проанализированы их причины и истоки. Сегодня я решил пойти по противоположному пути. Я подведу некоторые негативные итоги, поговорю о том, что нас заставляет ставить вопрос о поисках позитивной программы.

Негативные итоги приурочены к юбилею — к 25-летию появления открытых приходов РПЦЗ в СССР. Может быть, для мяглевской общины и для многих здесь присутствующих проблематика РПЦЗ кажется довольно далекой и чуждой, но для нас — так называемых ветеранов — питерской, московской, суздальской, курской, воронежской и многих других общин - РПЦЗ — это источник знаний об Истинном Православии, важнейшая часть новейшей истории Православия в России, личный опыт каждого из нас. Традиционные Православные Церкви, связанные с корнем РПЦЗ, не смогут двигаться дальше, не осмыслив негативного опыта 25 лет, не подведя каких-то важных итогов и не поняв, от чего из этого опыта надо избавиться.

Почему мы будем говорить только об РПЦЗ — о Русской Православной Церкви Заграницей? Потому что так называемый дискурс, то есть круг понятий, подход к интерпретации явлений церковной жизни, определенные ценности, категории, которыми мы оперируем при описании реальности церковного раскола, был задан РПЦЗ. Она была главной легальной церковной организацией, альтернативной Московской патриархии и действовавшей еще в Советском Союзе с конца 80-х годов, а затем в России и на постсоветском пространстве в 90-е годы и на протяжении 2000-х годов. Поэтому те категории, ценности и представления, которые задавала традиция РПЦЗ, стали определяющими для всего истинно-православного мира русской традиции на многие годы.

Однако сейчас именно эта традиция, этот дискурс переживают тяжелейший кризис. Это видно и чисто статистически: РПЦЗ раздроблена на множество "осколков", общее число приходов не растет, большинство общин уменьшается. Это видно и "качественно": старые лозунги РПЦЗ перестали привлекать и вдохновлять людей. И наши споры о том, какой должна быть структура Церкви, что такое Поместная Церковь, что такое Истинное Православие, связаны как раз с постепенным, но вынужденным отказом от той традиции, от той терминологии, которую предлагала в свое время РПЦЗ. Или, по крайней мере, с пересмотром некоторых важных аспектов этой традиции.

Почему, на мой взгляд, для большинства истинно-православных, осознающих проблемы с кризисом идеологии РПЦЗ, эти проблемы осознаются в первую очередь как психологические? Дело в том, что, как справедливо отмечалось многими и на нашем семинаре, для современного Истинного Православия, для современного Православия в целом, характерен определенный адогматизм. Большинство людей объединяются в общины не вокруг собственно религиозных представлений, а вокруг, назовем это так психологическим языком, групповых стратегий выживания, потому что этим людям необходимо определенным образом адаптироваться к жизни в современном мире, к преодолению определенных сложностей. Необходимо, в конце концов, получать психотерапию, которая традиционно преподавалась в религиозных общинах. И это вполне важная и законная часть их деятельности.

Для того, чтобы понять источники и обозреть развитие кризиса традиционного дискурса РПЦЗ, я хочу предложить нехитрую периодизацию ее истории за последние 25 лет на территории России. Периодизацию возрождения и распада РПЦЗ. Выделим три основных вполне очевидных этапа:

Первый этап, который начался 25 лет назад в 1989 году и продолжался примерно три года. Обозначим его конец 1992 годом. Это этап бурного количественного роста.

Второй этап, который продолжался оставшиеся 90-е годы. Это период стагнации, когда бурный рост прекратился, началось критическое переосмысление того, что произошло в течение первых трех лет, появились первые признаки распада.

И, наконец, 2000-е годы — это третий этап, период дробления, образования так называемых "осколков". И, в конце концов, очевидного кризиса той идеологии, которая являлась доминирующей в первый период бурного роста и пыталась выжить, как-то модифицироваться во второй период.

Почему вообще РПЦЗ стала доминирующим явлением истинно-православной жизни России в течение последних 25 лет? Первую причину я уже обозначил — особенно не было альтернатив. Вспомним 90-е годы, или 1989-й, когда катакомбная Церковь была мало доступна, мало известна. Как организованное целое ее не существовало. Зато Зарубежная Церковь, благодаря активной издательской деятельности, благодаря информации, которую советские люди получали через какие-то "западные голоса", была достаточно широко известна и представлялась естественной альтернативой (в значении, похожем на "естественную монополию") Московской патриархии.

Зарубежная Церковь тогда объективно обладала важными притягательными характеристиками. Первая такая характеристика — это справедливая критика слабых мест в церковной жизни Московской патриархии. Обычно на человеческом уровне лучше всего понимаются такие слабые места как моральное разложение руководства, сотрудничество с КГБ. А на уровне теоретическом речь шла о сергианстве — хорошо известном лжеучении, которое в Зарубежной Церкви не понималось вполне как лжеучение, а понималось как ошибочная практика взаимоотношений с мирской властью, как чрезмерная мера компромисса.

Проблема состоит в том, что Зарубежная Церковь, как и Московская патриархия, мыслила церковно-государственные отношения в категориях того самого "имперского православия", критике которого посвящено очень много времени на нашем семинаре. Само по себе взаимодействие с государственной властью являлось для РПЦЗ неизбежным и необходимым — Церковь не может существовать, с этой точки зрения, вне государственного пространства. Поэтому сергианство рассматривалось не как собственно догматическое, богословское заблуждение, а как неправильная мера опоры на власть. И как выбор неправильного партнера — не той государственной власти, на которую должны опираться как на определяющую силу для Церкви.

Вторым важным достоинством, которое делала РПЦЗ привлекательной в начальный период ее российской истории, была альтернативная социально-политическая модель, которую предлагала РПЦЗ взамен того советского и постсоветского типа общественного церковно-государственных отношений, которому следовала Московская патриархия. Эта альтернативная модель основана на двух, казалось бы, взаимоисключающих идеалах. Первый идеал — это белогвардейская мечта о возвращении монархии, о царской России – в общем, так называемая белогвардейская идеология. А вторая модель — это, наоборот, либерально-западные ценности. РПЦЗ представлялась как "Церковь свободного мира" — если помните, первые приходы РПЦЗ в России и их объединение даже официально назывались "Свободной Церковью". В самом этом названии присутствует явный отсыл к либеральной идеологии, за что его немало критиковали.

На самом деле, это как бы внутренне противоречивое сочетание - идеально, поскольку для патриотически мыслящей части аудитории монархическая идея, безусловно, авторитетна в силу того, что монархическая власть сильна, соответствует русской традиции, имеет своим источником церковное таинство и так далее. С другой стороны, то, что РПЦЗ является "Церковью свободного мира", ее центр находится в Америке, и она якобы не подвержена такому влиянию светской государственной власти как Московская патриархия, - все это является гарантией некоего свободного церковного развития, торжества демократического начала в церковной жизни.

Третий привлекательный аспект — это критика экуменизма. Вроде бы, с истинно-православной точки зрения, придраться не к чему, но и здесь надо сделать важную оговорку. С моей точки зрения, в Зарубежной Церкви на уровне соборных документов, за исключением, пожалуй, знаменитой анафемы 1983 года, не было сформулировано цельного богословского понимания экуменизма как ереси и - тем более - всеереси. Экуменизм являлся своего рода идеологическим жупелом, то есть он использовался как некий, довольно грубый полемический инструмент, которым, пока это было выгодно и нужно, можно было "разить" своего оппонента. Но когда необходимость в этом отпала (в начале 2000-х гг.), выяснилось, что проблема экуменизма не так страшна и что не стоит ее так демонизировать, как это делали, скажем, "фанатики" при святом Митрополите Филарете (Вознесенском, + 1985).

Почему, например, экуменизм является для РПЦЗ жупелом, а не богословской проблемой? Потому что никогда в истории Зарубежной Церкви, даже в период бурного роста ее приходов в России, не прекращались сослужения и те или иные канонически значимые контакты с экуменическими юрисдикциями. Строгого запрета на это не существовало. Более того, мы знаем, что многие клирики, занимавшие строгие "ревнительские" позиции, получали, наоборот, прещения от своего священноначалия за то, что отказывались сослужить с экуменистами.

На мой взгляд, ярким образом, который выражает реальное значение этой антиэкуменической риторики Зарубежной Церкви 90-х годов, является знаменитый лозунг-растяжка, который был повешен над Успенским храмом в поселке Любытино Новгородской области, где настоятелем был о. Тимофей Алферов, многим из ветеранов Зарубежной Церкви хорошо памятный. На огромном плакате при входе в храм было большими буквами написано: "Экуменизму — анафема!"

Православный историк, публицист из Англии Владимир Мосс во время своего первого приезда в Россию в 1988 году, когда он вел проповедь Истинного Православия среди колеблющейся патриархийной молодежи (у нас в Москве был такой семинар, на котором он регулярно выступал с проповедями, обличающими Московскую патриархию), — то он в каждой проповеди любил делать "политический" акцент: "Обратите внимание, какое удивительное созвучие существует между словами "экуменизм" и "коммунизм". Надо совместить эти два термина, потому что они неотделимы друг от друга, говорить об "экукоммунизме". И, борясь против коммунизма, мы должны отказаться и от экуменизма".

Еще одна важная и привлекательная характеристика РПЦЗ начала 90-х годов условно может быть обозначена лозунгом "Запад нам поможет". Сейчас этот лозунг уже не всем понятен – выросло новое поколение, пока "Россия встала с колен". Но что такое представляла собой Россия в конце 80-х — начале 90-х годов? Это тотальная нищета, крах традиционной системы трудовых отношений, социальных связей. И многие люди, оказавшись у разбитого корыта — социально неадаптированными, — стали судорожно искать новые точки опоры, новую идентичность.

С моей точки зрения, лозунг "Запад нам поможет" является реинкарнацией советского социального инфантилизма. Если советский человек рассчитывал (и до сих пор многие люди рассчитывают) на то, что его всем обеспечит государство, предоставит ему пенсию, социальную защиту, бесплатную медицинскую помощь, то первое поколение зарубежников ориентировалось на то, что все то же самое сделает священноначалие Зарубежной Церкви: оно нам предоставит средства для строительства храмов, обеспечит всем необходимым, а в случае какой-то крайней опасности можно будет уехать за границу.

С этим упованием — "Запад нам поможет" — были особенно связаны прагматические модели поведения, которые наблюдались в Зарубежной Церкви начала 90-х годов. Прагматические в меркантильном смысле слова, когда разного рода братства и объединения духовенства и мирян занимались тем, что объясняли своим западным братьям и сестрам, как важно помогать возрождению церковной жизни в России. И первые годы действительно получали активную помощь. Однако очень скоро кредит доверия к "совкам" со стороны РПЦЗ исчерпался, помощь эта перестала поступать в таких количествах, а потом и вовсе прекратилась. И с этим связаны первые случаи обособления недогматического характера от РПЦЗ общин, именовавших себя "истинно-православными", которые датируются 1994-95 годами.

Самый яркий случай такого рода — это обособление Братства преподобного Иова Почаевского, которое возглавлял Александр Михальченков, он же Сергеев. Это был ярчайший и успешнейший носитель стратегии "Запад нам поможет". И крах этой стратегии привел к тому, что Михальченков попытался создать новую иерархию, и, в конце концов, у него то получилось — он назвал ее Российская истинно-православная Церковь. Она стала, кстати, одним из истоков иерархического преемства, к которому принадлежит теперь Митрополит Рафаил (Мотовилов).

Попытки выйти за рамки парадигмы РПЦЗ в 1990-е годы (административное обособление РПАЦ в 1994-95-м произошло, в общем-то, еще внутри этой парадигмы) были мотивированы не идеологическими, а тем более не религиозными, богословскими, каноническими убеждениями, а были связаны с крахом модели экономического поведения, то есть крахом надежд на то, что можно будет и дальше доить РПЦЗ, получать бесплатную помощь у нее. Со стороны РПЦЗ этот крах обозначился словосочетанием "хомо советикус", как стали обозначать зарубежные иерархи, прежде всего - архиепископ Берлинский и Германский Марк, российскую паству и российское духовенство своей юрисдикции.

"Хомо советикус" — это не столько выражение разницы в культурном, социальном плане, в менталитете представителей двух частей Зарубежной Церкви, это прежде всего страх, который вызывала у зарубежного священноначалия не совсем понятная мотивация российских чад РПЦЗ, особенно активных и инициативных чад и иерархов. Разумеется, самым ярким представителем "хомо советикус", с точки зрения того же владыки Марка, его страхов, являлся Суздальский епископ Валентин, которого вскоре в Синоде РПЦЗ стали сравнивать с бульдозером, опасаясь, что он своей неподконтрольной активностью сможет свести на нет все планы зарубежного священноначалия по конструированию своей юрисдикции в России. Впрочем, любые мысли как-то сохранить свою юрисдикцию в России довольно быстро стали развеиваться у зарубежного священноначалия. Это вторая – после страха "хомо советикус" - психологическая проблема. Я бы ее назвал неопределенностью планов, стратегий священноначалия РПЦЗ по отношению к своим российским приходам.

Сам по себе факт появления российских приходов, как мы это видим из послания Архиерейского Собора РПЦЗ 1990 года, был для зарубежного священноначалия событием абсолютно неожиданным. В послании постоянно подчеркивается, что "мы не планировали заниматься какой-то деятельностью в России. К нам обратились ищущие спасения православные люди, и мы не могли протянуть детям камень вместо хлеба, поэтому мы предоставили им омофор". Из этого послания уже можно было прочитать намеки на временный характер этого омофора.И неопределенность, которая постепенно переросла в противостояние двух групп в руководстве РПЦЗ, — условно говоря, групп Митрополита Виталия и архиепископов Марка и Лавра. Эти неопределенность и противостояние, в конце концов, свели на нет любые попытки достичь взаимопонимания и выработать какую-то общую стратегию строительства РПЦЗ в России.

Третью проблему я бы назвал ментальным страхом или, может быть, некой паранойей — раз у нас принято говорить в категориях психиатрии. Паранойя в данном случае является следствием мифологизированных представлений о советском строе как конечной власти Антихриста. Митрополит Виталий, когда президент Ельцин в 1991 году лично его приглашал в Российскую Федерацию, и когда вроде бы был шанс заявить о Зарубежной Церкви в полный голос, когда общество было готово услышать свидетельство о том, что Московская патриархия не является подлинной православной Церковью, - в ответ на эти приглашения заявил, что "чтобы там ни говорили, как бы в России власть ни менялась, но меня там убьют, это я точно знаю, поэтому я не должен туда ехать". Даже на попытки спросить Митрополита Виталия о том, что же плохого в том, что вас там убьют, вы бы стали мучеником, он отвечал: "Мучеником от этих советских антихристов я стать не хочу"…

Еще один важный фактор краха РПЦЗ в России — это социальная дезадаптация священноначалия. Нам кажется, что в свободном мире у епископов гораздо больше возможностей вести активный образ жизни — у них широкая трибуна, им доступны СМИ, у них много храмов, паствы, которую они могут обучать. Тем не менее, постепенно выявился такой странный феномен, что, живя даже в таких свободных условиях, большая часть корпорации епископов РПЦЗ представляла собой довольно замкнутую группу, которая редко вступала в контакты с внешним миром, а многие из них даже не знали языков тех стран, в которых несли свое служение. Вопреки ожиданиям, которые возлагались на них российской паствой, считавшей, что это весьма влиятельные в своих странах люди, которые могут приехать в Россию и тут тоже поделиться своим богатым административным опытом, постепенно выяснялось, что такого административного опыта нет, что даже в своих собственных епархиях эти люди часто находятся в состоянии изоляции, растерянности, в общем, фактически не управляют никакими церковными делами.

Следующий фактор краха — это преобладание откровенно нерелигиозных мотиваций со стороны большинства российского духовенства, обратившегося в РПЦЗ. Как я уже говорил на примере Братства преподобного Иова Почаевского, демонстрация таких нерелигиозных мотиваций — прежде всего "коммерческой", а реже политической — приводила к тому, что со стороны зарубежного священноначалии исчерпывался так называемый кредит доверия. И оно просто воздвигало стену между собою и своей российской паствой, опасаясь того, что очередной священник или даже епископ, приехав из России, будет только просить денег или каких-то материальных благ. И ничего хорошего от него ждать не приходится.

(Окончание доклада здесь)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования