Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
07 декабря 16:51Распечатать

Владимир Можегов. ОТ ВОЙНЫ К ВОЙНЕ. Принятие нацизма и коммунизма стало горьким итогом тысячелетнего брака Церкви с государством и главным духовным сюжетом всего ХХ века. Часть пятая


Часть 1 здесь, часть 2 здесь, часть 3 здесь, часть 4 здесь.

1. Тема окончания Второй Мировой столь же непроста, как и тема её начала. Отлитая в бронзу победа союзников около полувека скрепляла новое "выражение лица" Европы. Но рано или поздно все бурлящие противоречия, заговоренные Нюрнбергом, должны были выйти наружу и потревожить спокойствие послевоенного мира.

В самом этом послевоенном "выражении лица" новой Европы, завороженном вспышкой Хиросимы и скованном гримасой страха перед новой войной, слишком мало было спокойствия и сознания правоты. Слишком ясно было, что с концом Второй Мировой реальная война отнюдь не закончилась, но лишь перешла в "холодную" фазу (то же можно сказать и о продолжающейся до сих пор истории Русской революции).

Очевидно, что и начала сегодняшних глобальных процессов скрыты в событиях Второй Мировой (как её собственные начала и смыслы – в событиях Первой). Значит, и разобраться в этих событиях нам жизненно необходимо, чтобы понять себя сегодняшних, да и завтрашних тоже. Проблема в том, что все явления и реалии того времени, по существу крайне динамичные, с трудом поддаются однозначным определениям и оценкам. К тому же изначально они были искорежены примитивными пропагандистскими штампами и именно в таком виде оказались внедрены в наше сознание.

Показателен и красноречив в этом смысле сам Нюрнбергский процесс, вылившийся в грандиозный пропагандистский спектакль наподобие советских процессов 30-х, в котором Сталин заставил участвовать и Запад (чего стоит хотя бы история c Катынским расстрелом польских офицеров, в котором Советы в Нюрнберге несколько дней с пафосом обвиняли немцев, хотя и американцам, и англичанам прекрасно было известно истинное положение вещей). Глубоко похоронена (хотя и жива в памяти немецкого народа) оказалась и правда последних месяцев войны, тот беспрецедентный геноцид мирного населения, в который вылилось наступление Красной Армии в Восточной Пруссии.

Правда в том, что определенность и ясность "правды войны" присутствовала лишь в монументальном стиле военной пропаганды. Во всём же остальном страсти, эмоций, метаний и страхов в то время (да и в наше тоже) было гораздо больше, чем умыслов, планов и осознания. Время это (в сущности, как и весь ХХ век) вернее всего назвать нарастанием безумия. И чтобы найти концы этого безумия (в котором мы по сей день более-менее благополучно пребываем), стоит ещё раз обратиться к его началам…

2. Сегодня каждый ребенок знает, что Вторую Мировую войну развязал бесноватый фюрер фашистской Германии Адольф Гитлер, ведомый безумной мечтой о мировом господстве. В этом утверждении есть, конечно, доля правды. Но если мы откроем, к примеру, книгу Лиддела Гарта Б.Г. "Вторая мировая война", которую принято считать официальной британской версией войны, то увидим совсем иные оценки: "Гитлер меньше всего хотел начинать ещё одну "большую войну", "в 1939 году немецкая армия не была готова к войне… Гитлер неоднократно заверял своих генералов в том, что не хочет начинать "большую войну" раньше 1944 года". Как же тогда могла начаться эта ни с чем не сравнимая бойня? Ответ, – со смирением замечает Лиддел Гарт, – "следует искать в той поддержке, которую ему (Гитлеру – В.М.) так долго оказывали западные державы своей уступчивой позицией, и в их неожиданном "повороте" весной 1939 года. "Поворот" был столь резким и неожиданным, что война стала неизбежной".

А вот что по тому же поводу говорит сам Черчилль: "... Англия, ведя за собой Францию, выступила с гарантией целостности Польши, той самой Польши, которая всего полгода назад с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства. Имело смысл вступить в бой за Чехословакию в 1938 году, когда Германия едва могла выставить полдюжины обученных дивизий на Западном фронте, а французы, располагая 60-70 дивизиями, несомненно, могли бы прорваться за Рейн или в Рурский бассейн. Однако все это было сочтено неразумным, неосторожным, недостойным современных взглядов и нравственности. И, тем не менее, теперь две западные демократии наконец заявили о готовности поставить свою жизнь на карту из-за территориальной целостности Польши. В истории, которая, как говорят, в основном представляет собой список преступлений, безумств и несчастий человечества, после самых тщательных поисков мы вряд ли найдем что-либо подобное такому внезапному и полному отказу от проводившейся пять или шесть лет политики благодушного умиротворения и выражению готовности пойти на явно неизбежную войну в гораздо худших условиях и в самых больших масштабах. Наконец, было принято решение – в наихудший момент и на наихудшей основе, – решение, которое, несомненно, должно было привести к истреблению десятков миллионов людей...".

Неудивительно, что немцы восприняли действия Запада как вероломное предательство и все шесть лет войны были свято уверены, что именно Запад развязал Вторую Мировую. Германия же вступала в войну, исполненная духом справедливого негодования по поводу вероломства западных плутократов, и свято веря в свою миссию освободителя Европы от тлетворного духа ростовщичества и большевизма.

В 1939 году Германия не просто не была готова к войне, но и саму войну представляла себе совершенно иначе. Слов о мировом господстве ещё не было, речь шла о Германии для немцев и объединении немецких земель (что после унижений Версаля многими в Европе полагалось справедливым). Если один мотив войны питался обидой на Запад и чувством восстановления попранной справедливости, то другой её мотив можно смело назвать мессианским. Один из авторов книги "Итоги Второй Мировой войны. Выводы побеждённых" (Bilanz des Zweiten Weltkrieges. Erkentnise und Verpflichtungen fur die Zukunft), вышедшей в 1953 г. в Гамбурге, писал: "Война на Западе никогда не была популярной в Германии. её воспринимали как несчастье, в которое Германия попала абсолютно помимо её воли... Война на Востоке, напротив, с самого начала рассматривалась почти всем народом как роковая национальная необходимость…" (Вальтер Людде-Нейрат).

Итак, Германия видела себя защитницей Европы, ангелом спасения её культурных и консервативных ценностей. И Гитлер имел основания искать сочувствия своей миссии в сердцах европейских народов.

3. Никогда ничего мы не поймем в природе фашизма, если не увидим прежде его духовной силы. Всякое зло есть извращение, недостаток добра. Не исключение и нацизм. В чём была его притягательная для немцев сила, в чём заключался пресловутый "магнетизм" Гитлера? Как мог этот далеко не гениальный, и даже не слишком образованный человек заворожить сознание целого народа, стать целой мировой эпохой, дать выплеск столь мощной энергии идеализма в Германии?

Духовная сила национал-социалистической доктрины – в её жертвенности. Жертва – вот что лежит в мистической глубине идеи Гитлера. Несомненно, это было и главным его мистическим переживанием, источником его магнетической силы. Величие ария – не в превосходстве ума или культуры, но в его способности к жертве, – пишет Гитлер в "Майн Камф". – Ариец всегда готов был пожертвовать своей жизнью ради остальных людей. Этот факт показывает, кто является венцом будущего человечества и в чем заключается "сущность жертвенности".

Трагическая обречённость, героическая жертвенность – вот ключ, который подобрал Гитлер к сердцам немцев, сплотив их как нацию. Готовность пожертвовать собой ради общества, ради Германии, ради расы – камень, на котором он возвел мрачный и завораживающий замок арийского величия. Так, удивительным образом, на камне святой жертвы самоутвердился этот неспокойный дух, отсюда же начал развивать свою бесконечную манихейскую диалектику.

Главное обвинение Гитлера против евреев – в эгоизме. Евреи – эгоисты, племя, которое паразитирует на теле других народов, питаясь их кровью. Потому они – исконные мистические враги Ариев. Гитлер будто воскрешает древнее зороастрийское "манихейство", вновь открывая врата вечной битвы добра и зла, борьбы ангелов и демонов, дэвов и агуров…

И идёт дальше. Естественно, ради чистоты нации, блага нации, можно жертвовать не только собой, но и другими. Принести в жертву несколько неполноценных душ ради счастья будущих миллионов? Не слишком большая цена – замечает он в "Майн Камф". А вскоре на алтарь нации не грех окажется положить и несколько миллионов…

Златоглавый вагнеровский Зигфрид! Трагический герой, светоносный рыцарь, одиноко стоящий, лучезарно сияющий под лазурным небом, ничем не ограниченный, никем не поддерживаемый, бесстрашно-безвинный виновник деяний и вершитель судеб, своей возвышенной смертью вызывающий закат отживших богов и тем спасающий мир, поднимая его на новую ступень познания и нравственности (Томас Манн).

Вот чем заворожена немецкая революция! Вот её трагическая, ницшеанская, вагнеровская, бетховенская музыка! А дирижирует этой великой симфонией странный маленький человек, этот "общественный инцидент", Адольф Гитлер… Трагический излом немецкого духа и немецкой революции.

Замечательный портрет Гитлера составил в 1940 году Джордж Оруэлл в своей рецензии на "Майн Камф": Я готов публично заявить, что никогда не был способен испытывать неприязнь к Гитлеру… В нём явно есть нечто глубоко привлекательное… У него трагическое, несчастное, как у собаки, выражение лица, лицо человека, страдающего от невыносимых несправедливостей. Это лишь более мужественное, выражение лица распятого Христа, столь часто встречающееся на картинах, и почти наверняка Гитлер таким себя и видит. Об исконной, сугубо личной причине его обиды на мир можно лишь гадать, но в любом случае обида налицо. Он мученик, жертва, Прометей, прикованный к скале, идущий на смерть герой, который бьется одной рукой в последнем неравном бою. Если бы ему надо было убить мышь, он сумел бы создать впечатление, что это дракон. Чувствуется, что, подобно Наполеону, он бросает вызов судьбе, обречен на поражение, и всё же почему-то достоин победы. Притягательность такого образа, конечно, велика, об этом свидетельствует добрая половина фильмов на подобную тему.

Он также постиг лживость гедонистического отношения к жизни. Со времен последней войны почти все западные интеллектуалы и, конечно, все "прогрессивные" основывались на молчаливом признании того, что люди только об одном и мечтают – жить спокойно, безопасно и не знать боли. При таком взгляде на жизнь нет места, например, для патриотизма и военных доблестей. Социалист огорчается, застав своих детей за игрой в солдатики, но он никогда не сможет придумать, чем же заменить оловянных солдатиков; оловянные пацифисты явно не подойдут. Гитлер, лучше других постигший это своим мрачным умом, знает, что людям нужны не только комфорт, безопасность, короткий рабочий день, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл; они также хотят, иногд, по крайней мере, борьбы и самопожертвования, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях преданности. Фашизм и нацизм, какими бы они ни были в экономическом плане, психологически гораздо более действенны, чем любая гедонистическая концепция жизни. То же самое, видимо, относится и к сталинскому казарменному варианту социализма. Все три великих диктатора упрочили свою власть, возложив непомерные тяготы на свои народы. В то время как социализм и даже капитализм, хотя и не так щедро, сулят людям: "У вас будет хорошая жизнь", Гитлер сказал им: "Я предлагаю вам борьбу, опасность и смерть"; и в результате вся нация бросилась к его ногам. Возможно, потом они устанут от всего этого, и их настроение изменится, как случилось в конце прошлой войны. После нескольких лет бойни и голода "Наибольшее счастье для наибольшего числа людей" – подходящий лозунг, но сейчас популярнее "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца". Коль скоро мы вступили в борьбу с человеком, провозгласившим подобное, нам нельзя недооценивать эмоциональную силу такого призыва.

Златоглавый Зигфрид победил дракона большевизма в Германии и… сам стал драконом. Дракон тихо выжидал и пожрал пророка в момент его рождения...

4. Не только немецкая армия в 1939 г. не была готова к войне, не была окончательно отлита и нацистская идеология. Антисемитский пафос был, конечно, очень силен, но до "окончательного решения" еврейского вопроса было ещё далеко. В самом росте антиеврейских настроений в народе не было ничего мистического. Обнищание страны – вот в чем обвинялись евреи, - а оно было поистине устрашающим. К началу двадцатых годов деньги в Германии в прямом смысле превратились в бумагу, так что в 1923 году власти были вынуждены обменять дойчмарки одну к триллиону (т.о., один доллар к 1923 году смело приравнивали к семи триллионам дойчмарок!)

А в 1933-м в Берлине уже полыхали костры из "еврейских" книг. Однако даже в верхушке нацистской партии не было единого взгляда на "проблему". Скажем, Герман Геринг – второй человек в партии - не разделял антисемитских взглядов Гитлера. Да и сам Геббельс к мистическому антисемитизму фюрера относился скорее снисходительно, как к пунктику, сам же бережно сохранил в своей библиотеке уже запрещенного к тому времени по всей Германии Гейне.

Расовая теория также находилась в стадии становления, питаясь последними разработками виднейших антропологов того времени (в т.ч. и британских). Идеи эвтаназии и евгеники уже привели в нацистской Германии к уничтожению тысяч человек – сумасшедших, калек, детей-инвалидов. Однако, массовые умерщвления (одобренные научными светилами!) удалось остановить вмешательством Церкви – и это тоже говорит о многом.

Все было не просто, все бурлило в горниле немецкой революции самыми противоречивыми чувствами и красками. Германия всегда ощущала себя хранительницей культурных традиций Европы. Первая мировая война стала войной немецкой идеи культуры против политическо-демократической идеи цивилизации, которую представляла Антанта, – был убежден Томас Манн. Но в 1939 г. тот же Манн уже с отчаянием говорил о карикатурной искаженности лица современной Европы, о "нашем времени", которому "удалось извратить … национальность, социализм, миф, жизненную философию, иррациональность, веру, молодость, революцию и что угодно". И вот теперь ему потребовалось извратить ещё и великого человека, - заключал этот вдохновенный немецкий "почвенник", кивая на Гитлера: "Если гений это сумасшествие с осмотрительностью, то этот человек – гений"….

Первым соблазном Гитлера в его мечтах о мировом господстве стали, вероятно, громадные пространства России: вот где место развернуться арийскому духу после выполнения своей духовной миссии! Так идеалистическая цель незаметно искажалась материально осязаемым вожделением. Демоны ненависти и соблазн обладания "всеми царствами мира" ощупывали идеалистическое сердце Германии, кристаллизацией же боли, обиды и мечты немецкого народа стал, увы, Адольф Гитлер. В нем воплотился дух Германии так же, как двадцатилетие назад дух русской революции неожиданно воплотился в Ленине.

В исторической перспективе обе фигуры в качестве носителей великой идеи кажутся, скорее, страшными карикатурами, зато сколь они демократичны! Кто-то заметил, что для того, чтобы понимать гения, надо самому находиться не слишком далеко от него. Но чтобы понимать Ленина, Сталина или Гитлера, не нужно быть гением, достаточно быть человеком массы. Гений толпы – вот роль и, пожалуй, главный секрет тиранов демократического века. И главный соблазн немецкой революции был тем же, что и революции русской: весь её духовный капитал оказался помещен – в политику (отметим и главное различие: аристократизм немецкого духа на месте русской всеобщности).

Однако национал-социалистическая революция ещё готова была, как видим, слушать голос Церкви, нацистский режим был ещё управляем. Демоны безумия уже рвались наружу, однако разум ещё не покинул Германию до конца, ещё были возможны и иные исходы из этой непростой истории. И вот вопрос – окажись твердой тогда позиция Церкви, не удалось ли бы ей заклясть демонов немецкой революции?

Трудный вопрос. Читая "Майн Камф" Гитлера, все это бесконечное морализаторство, эти нескончаемые обращения к нравственности и общественному благу (нашим консерваторам есть у кого поучиться), перемежаемые однообразным рефреном "во всем виноваты евреи", понимаешь всю безнадежность этой "проблемы"… Нет, перевоспитать этого человека было невозможно. Эта маниакальность, помноженная на горячую веру и при том столь убедительная, настоянная на столь глубинных идеалистических спорах немецкой души… Несомненно Ницше убил бы Гитлера на месте, прочитав навскидку 10-20 страниц его эпохального труда. Но не смог бы при этом с ужасом не осознать, что сам же породил и вскормил грудью этого неудавшегося Христа, этого сына погибели, несносного моралиста, дидактика и учителя жизни.

Нет, этот человек был фатально обречен, ничем иным для него эта история кончиться не могла. Но мир… Если не спасти, то ограничить маниакальную страсть жизнестроительства, вместо того, чтобы петь дифирамбы "христолюбивому вождю германского народа", Церковь могла попытаться… А чуть позже это мог бы сделать христианский Запад…

Увы, никакой иной идеи, кроме "скопища банков", противопоставить гибельному гитлеровскому идеализму Запад не смог. Не смогла, что ещё прискорбней, и Церковь. За века поддержки всякой политической власти, века собственной духовной власти над миром, Церковь почти утратила искусство различения духов. Принятие нацизма и коммунизма стало горьким итогом тысячелетнего брака Церкви с государством, стратегическим поражением исторической Церкви (это, конечно, относится и к католикам, и к протестантам и к православным). И, думается, именно этот факт смело можно назвать главной духовной причиной Второй Мировой войны (да и главным духовным сюжетом всего ХХ века тоже).

5. Что же было дальше? Смутило ли демократов то мировое позорище, в которое вылилась Мюнхенская сделка? Устыдившись (или просто раздосадованные тем, что их низость так явно вышла наружу), Англия и Франция неожиданно выскочили в защиту Польши (той самой милитаристской, антисемитской Польши, питающейся крохами, перепадающими со стола Германии). Гитлер же в то самое время, проявляя незаурядное хладнокровие, выступал с мирными всеевропейскими инициативами, предлагая Польше крайне выгодные условия мира. Заметим, что примерно так же в то время вел себя и Сталин, предлагая союз Англии и Франции и территориальный размен Финляндии.

Здесь, кажется, открывается ещё один "момент истины", очень короткий, когда тоталитаризм обнаруживает свою духовную силу, явно переигрывая демократические режимы. Конечно, благородство этой языческой природы – результат превосходства цельной идеи и физической силы. Легко быть благородным перед явно слабым, мечущимся противником, запутавшимся в своем чувстве собственной значимости и подсознательных страхах.

Здесь, однако, обнаруживается нечто более глубокое – генетическое родство либерализма, фашизма и коммунизма как, прежде всего, демократических идеологий. И коммунизм, отрицающий человека ради всемирной общности, и фашизм, отрицающий человека ради сверхчеловека, в конце концов, проигрывают либерализму, готовому отрицать и "культуру", и "общность" ради "просто человека". Проигрывают потому, вероятно, что человек, как творение Божие, сильнее и жизненнее мечты о человеке, потому что "природный человек затмевает человека придуманного" (Т. Элиот). Однако в тот или иной момент истории сильнее оказываются мечта и идеал. И проигрывают они, в конечном счете, именно потому, что сам человек оказывается недостоин своей мечты и идеала. Не таковы ли истории Ивана Грозного, Наполеона, Ленина, Гитлера? Не таков ли духовный сюжет Второй Мировой войны – этого Полнолунья истории?

Я вовсе не защищаю тоталитаризм (главный мой эстетический довод против тоталитаризма – примитивность тоталитарного искусства). Пожалуй, я хочу сказать лишь вот что: тоталитаризм есть духовная вершина демократии. Каким бы странным ни казалось это утверждение, но это факт, и ничего с ним не поделаешь.

6. Своей готовностью положить душу за дело Европы Германия являла несомненно духовное превосходство над расчетливым, меркантильным Западом, озабоченным лишь собственной безопасностью. Представление же о том, что творилось в то время в мозгах демократов, может дать такой, например, факт. Перед самым вторжением в Польшу премьер-министр Британии лорд Галифакс искренне полагал, что Польша в военном отношении сильнее и России, и Германии, считая потому более выгодным союз именно с Польшей (о чем и заявил прямо американскому послу накануне своего решения предложить Польше английские гарантии).

Гарантии Польше стали достойным завершением "Версальского мира" и одновременно стартовым выстрелом Второй Мировой…

Что совершила Антанта в Версале? Постаралась выжать всё из полученного карт-бланша, чтобы максимально обезопасить себя на будущее. Она выпустила всю кровь Германии и обложила большевистскую Россию подушками буферных государств, никогда прежде не существовавших (в том числе и Польши, не имевшей собственной государственности с ХVIII века и по иронии судьбы получившей независимость в 1916-м от захватчиков-немцев). Антанта признала независимость Венгрии, Чехословакии, прибалтийских государств. Правда, при этом литовский Виленский край оказался почему-то в составе Польши, немецкая Клайпедская область отошла к Литве, Румынии была передана венгерская Трансильвания, а венгерская же Воеводина оказался в составе будущей Югославии (Королевства сербов, хорватов и словенцев).

Главной идеей этого блестящего пасьянса было создать источник постоянных напряжений для Советской России и Германии, чтобы у них меньше оставалось времени и соблазнов мешать нормальному развитию западной рыночной экономики.

Через двадцать лет эти усилия привели к возникновению на месте Германии инфернального монстра, а непрерывная грызня неуправляемых буферных государств стала идеальным запалом для новой мировой войны. Не менее выдающимся оказался и заключительный шаг союзников. "Гарантии Польше были наиболее верным способом ускорить взрыв и начало мировой войны, – замечает Лиддел Гарт. – Они сочетали в себе максимальное искушение с открытой провокацией и подстрекали Гитлера доказать бесплодность подобных гарантий по отношению к стране, находящейся вне досягаемости Запада".

В придачу ко всему, почувствовав защиту Запада, поляки стали нагло задирать немцев, подвергая вызывающей дискриминации немецкое население "польского коридора" и кичась тем, что их эскадроны скоро будут гарцевать по Берлину. Можно сказать, что Запад и Польша спровоцировали Гитлера примерно так же, как – вернемся на мгновение в наше время – год назад Грузия, чувствуя за спиной поддержку Америки, спровоцировала Россию.

Все это отдает каким-то детским садом, не правда ли? Хвастливые ляхи (намеревавшиеся гарцевать по Берлину, а кончившие тем, что повели кавалерию на немецкие танки), испытанные трусостью Чемберлена прагматичные британцы, отсиживающиеся за неприступными стенами линии Мажино французы, эти Нуф-Нуф, Ниф-Ниф и Наф-Наф европейской политики разбудили своей глупой песенкой старого Серого Волка и получили благородного немецкого идеализма по первое число…

Вопреки убеждению многих, немецкая армия была намного слабее и малочисленнее армий союзников. У нее было меньше танков и самолетов, и они были хуже, чем у противника. Чем же объяснить её фантастические успехи первой фазы войны? Моральным духом и военным гением (не числом, а умением, как говаривал Суворов). Но, прежде всего, со стороны немцев это была – справедливая война. Немецкая армия ринулась в бой, горя духом священного негодования, возмущения всей этой "европейской синагогой", духом возмездия и восстановления попранной чести. Вот этот-то пламенный порыв, в котором сгорала вся двусмысленность европейской политики, и воплотился в череду её блистательных побед, которые не могут не поражать нас и сегодня.

Вот как пишет об этом один из авторов книги "Итоги Второй мировой войны. Выводы побеждённых" Вернер Пихт: "Победы немецкой армии были достигнуты в конечном счете благодаря её высокому моральному духу, существенно отличавшемуся от морального духа противника. Дипломат и писатель Жиродо прекрасно передал отношение французской буржуазии к войне, когда он – я не пытаюсь иронизировать – как начальник службы пропаганды заявил в декабре 1939 года в Американском клубе в Париже: "Золото находится в глубочайших подвалах, армия – за бетонными стенами укрепленных линий. Это те клады, которые следует хранить неприкосновенными как можно дольше и только тогда поставить на карту, когда все будет казаться потерянным". Это "безумие Мажино" стоило французской армии её морального духа и привело Францию к военному поражению. Да и как могла подобная склонность народа и правительства к "апатичной войне" заставить свою армию оказать сопротивление той революционной динамике, с которой немецкие вооруженные силы, смело, используя новые тактические возможности, открывшиеся в связи с появлением авиации, танков и моторизованных соединений, в одно мгновение прорвали пояс укреплений, считавшийся доселе неприступным, и разбили самую славную – наряду с немецкой – армию Европы нынешнего века…

Тот факт, что кампания велась "против Версаля", и то, что войска проходили по местам боев Первой Мировой войны, воспринималось немцами как избавление от позора за прошлое поражение. И это окончательно решило её исход. То был один из редких случаев в истории войн, когда армия завоевывала себе столь пышные лавры. Вспоминается троянский Гектор, которому Зевс перед концом битвы дал ещё один глоток из сосуда славы.

Действительно, назвать войну Германии в Европе захватнической можно лишь с очень большой натяжкой. Гитлер не столько захватывал Европу, сколько раз за разом лишь наносил союзникам молниеносные разящие удары на опережение. Так, захватив Осло и Нарвик, немцы лишь на сутки опередили англичан, идущих к берегам Норвегии с той же целью. Лиддел Гарт по этому поводу, со свойственной ему самокритикой, пишет: На Нюрнбергском процессе одним из наиболее сомнительных актов было предъявление немецкому руководству обвинения в планировании и осуществлении агрессии против Норвегии. Трудно понять, как же французское и английское правительства одобрили предъявление подобного обвинения и как официальные обвинители могли настаивать на вынесении приговора по этому вопросу. Со стороны правительств этих стран такие действия явились беспрецедентным лицемерием.

Вообще, эта трезвая, почти деловая способность англичан признавать свои ошибки и грехи – пусть и только задним числом – одна из их замечательных черт. Не она ли определила сегодняшнее доминирование англосаксов в Европе? Ах, если бы на такое всплывание из бесконечных самолюбований, хотя бы изредка, были способны мы, каких бы успехов могла достичь Россия!

Но вернемся к нашей войне и посмотрим, какими же силами были достигнуты блестящие победы немецкой армии? Порты в Норвегии захвачены молниеносными десантами, не более чем в две тысячи человек каждый. Судьбу Голландии решила одна танковая дивизия. Судьбу Бельгии – полтысячи десантников. Судьбу Франции – стремительный марш неудержимого Гудериана, прорвавшего оборону французов на участке в полторы мили шириной. Английским экспедиционным силам удалось спешно эвакуироваться из Дюнкерка только потому, что Гитлер дал приказ на три дня задержать наступление и тем, по сути, спас английскую армию и Британию.

Союзные войска оказывались разбиты, не успев вступить в бой. Ошеломленные демократические правительства не успевали открыть рты, чтобы объявить своим народам о начале войне, а в их кабинеты уже входили любезные немецкие офицеры, предлагая подписать акт о капитуляции.

Рыцарский дух против духа мещанства и наживы, идеализм против расчета и прагматизма – такой явила себя немецкая армия в первую фазу войны. Немецкая армия неслась сквозь европейские столицы на крыльях духа, а изумленная Европа падала перед ней, объятая сладким ужасом и тая от восхищения. Эти несколько месяцев, "которые потрясли мир", эти несколько блестящих мгновений войны стали воистину сверкающим венцом, священным пиком немецкой революции.

7. Он же стал и началом конца. Моральное превосходство приносило победу. Победы кружили голову, внушая непобедимую веру в германский гений и идеологию. А на их фоне буйно расцветал букет нацистских идей. И если на Западе, ощущая себя носителями культуры, немцы вели себя в целом безукоризненно, совсем иной оборот дело приняло в Польше. К полякам у немцев были свои счеты, здесь к справедливому негодованию примешивалась злость. Злость отстаивалась в ненависть, которая по желобам расовой теории естественным образом перетекала в чувство высокомерного превосходства. Здесь и случился тот закономерный срыв, который стал началом конца немецкого похода …

Выношенные сердцем немецкого идеализма демоны нацизма вырвались, наконец, на свободу. Сплав ненависти и нацистской идеи вылился в реальность еврейских гетто и концентрационных лагерей. Правда, и здесь все зависело, в конечном счете, от гауляйтеров, и разномыслие, царившее в вопросе "что делать с евреями?" и "как относится к славянам?" приводило к разным результатам в разных районах Польши.

Всё же именно о камень Польши споткнулся немецкий сапог в своем победном марше. И, в конце концов, война на Востоке "вылилась в такие формы, которые противоречили всем человеческим законам", как не может с прискорбием не заметить тот же Вальтер Людде-Нейрат.

Но если Польша стала "камнем преткновения и соблазна", о который споткнулась нога Вермахта, то следующий шаг немецкой армии стал шагом в метафизическую бездну.

Зачем Гитлер напал на Россию, прекрасно зная, что война на два фронта Германии никогда не удавалась? Решение это стало столь же фатальным, как и начало Второй Мировой…

Европа покорилась Гитлеру, но достать британского льва в его логове ему все ещё не удавалось. Сказалась неготовность немцев к войне, отсутствие разработанных планов, недостаток в кораблях для форсирования Ла-Манша. Отпустив английскую армию в Дюнкерке, Гитлер ждал, что этот благородный жест найдет отклик у Британии. Полагая настоящим общим делом Европы совместный крестовый поход против большевизма, он до последнего надеялся на стратегический союз с Британией, предлагая ей почетный мир. Но британской руки так и не дождался…

Почему?

"Общее дело Европы" – так мог мыслить романтик и идеалист Гитлер, но для прагматичной Британии все это были не более чем слова, слова, слова…

Понадеявшись на британский здравый смысл (к чему сопротивляться, если положение безнадежно, а предложения мира на союзнических условиях столь заманчивы?) Гитлер не понял, что союз с ним был неприемлем для Британии ни при каких обстоятельствах. Слишком ли принципиален оказался английский либерализм или слишком сильно еврейское лобби, но это был иной полюс Европы: "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись", - как говаривал Киплинг. В конце концов, оставались британская честь и суверенитет личности, на которых стояла британская цивилизация и которые никогда не позволили бы ей добровольно принять тоталитарной доктрины и расовых заморочек нацистов. К тому же Черчилль мог надеяться, что пока он сидит, защищаясь в своей крепости-острове (и ощущая за спиной важную поддержку Америки), Гитлер нападет на Россию или Россия нападет на Германию…

Гитлер же, мгновенно завоевав Европу и загнав англичан на острова, но, будучи не в силах их там достать, вдруг осознал весь ужас своего положения. Ведь он оказался совершенно открыт Сталину! И теперь этот хитрый, насмешливый Усатый Таракан, своим прагматизмом и брутальностью превосходящий британского Джона Буля, мог спокойно ударить по Германии, захватить Румынию с её стратегической нефтью, без которой положение стран оси становилось критическим. И не просто мог, а обязан был это сделать до того, как Гитлер дожмет Англию. Ведь в противном случае он сам оказывался перед лицом всей объединенной Европы, предводительствуемой мистическим крестоносцем Гитлером…

Да, это был ещё один момент истины той войны! Соревнование выдержки нервов, оголенных до предела. Всё тогда висело на волоске и могло повернуться в любую сторону.

В довершение ко всему, Муссолини в октябре 1940-го, не спросясь, нападает на Грецию, причем, как всегда, неудачно. Гитлер вдруг отчетливо осознал, что Запад вновь его предал. Оставалось только ждать удара в спину от Сталина, и не позднее, чем начнет разворачиваться операция "Морской лев" с высадкой немцев на острова, назначенная на весну 1941-го. А точнее – прямо во время нее…

Итак, упреждающий удар? Несомненно, другого выхода у Гитлера просто не оставалось. Напал бы Сталин на Гитлера, если бы тот начал "Морского льва"? Почти наверняка. Ведь у него тоже не оставалось другого выхода. Сталину была прекрасно известна идея-фикс Гитлера "дранг нах остен", которую тот никогда особо и не скрывал.

Прав ли был Гитлер, говоря о захватнических планах большевиков в Европе? Трижды несомненно прав, ведь и большевики от своей "мировой революции" никогда не отказывались.

Готовил ли Сталин завоевание Европы? И тут, кажется, не может быть двух мнений. Единственное, чего не мог ожидать друг народов, – это фантастически быстрых военных успехов Германии. Сталин, рассчитывавший на кровопролитную всеевропейскую бойню и надеявшийся легко прибрать к рукам уже обескровленную Европу, вдруг неожиданно оказался перед перспективой настоящего крестового похода всей объединенной Европы против себя. И теперь только державшийся из последних сил Черчилль был его "временем на раздумье"…

Надеясь загрести жар чужими руками, Сталин просчитался. Ошибся и Гитлер в своей надежде на союз с Британией. А что же союзники? Разве сами они до последнего не надеялись столкнуть Сталина с Гитлером, избежав при этом настоящей войны? Разве не эта последняя правда оставалась в запасе у держащегося из последних сил перед натиском Гитлера Черчилля?

Выскажу такое предположение. Идеальным решением европейских проблем, с точки зрения Запада, было бы столкнуть лбами большевистскую Россию и нацистскую Германию – два эти источника нервозности и вечной опасности для бизнеса и пищеварения. Эта мысль, пусть редко высказываемая вслух, была несомненно, общим фоном всех интриг европейской политики 30-х годов. Не её ли в тайниках сердца лелеял Чемберлен, уступая Гитлеру Чехословакию? Не её ли, последней, имел в виду Запад, отказывая предложениям Сталина о военном союзе в 1939-м? И не следствием ли отчаянного прояснения мозга стали неожиданные гарантии Запада Польше? То есть не столько мальчишеской реакцией на позор Мюнхена, сколько страшным-страшным страхом перед возможным объединением Гитлера и Сталина против него, Запада? И не напрасно.

Советско-Германский пакт был услышан на Западе как удар погребального колокола... Как и совместный парад германских и советских войск в дружески поделённой Польше.

Оставалось вспомнить, как заботливо с начала 20-х годов Советский Союз растил мускулы Германии (немецких танкистов – в Казани, немецких летчиков – в Липецке, концерн "Юнкерс" – в Филях, немецкие химические заводы и тяжелую артиллерию – в Средней Азии). И с какой же целью? У России и Германии, пострадавших от Антанты, была, конечно, почва, на которой они могли сойтись….

В общем, если начало Второй Мировой напомнило нам сказу "Три поросенка", то ситуация, в которой оказались демократический Запад, Советская Россия и нацистская Германия к лету 1940-го, являла, скорее, сценку из Тарантино: сладкая троица, направив друг на друга стволы и сжимая курки вспотевшими руками, застывшая в страшном напряжении…

16 июля 1940 г, окончательно поняв, что Британия не пойдет на союз с ним, Гитлер отдает приказ о подготовке к вторжению в Англию. А уже 21 июля, осознав весь ужас своего положения (особенно напуганный контактами Черчилля с Кремлем), принимает решение готовиться к войне с Россией. И весной следующего 1941-го (когда должен был начаться "Морской лев") вместо него в действие вступил план "Барбаросса"…

Ну, а если бы весной 1941-го в действие вступил не "Барбаросса", а "Морской лев"? Тогда Британия была бы обречена. И весной следующего, 1942-го, война объединенной Европы против большевистской России стала бы единственной несомненной реальностью. В этом случае победа нацизма в Европе была, надо думать, предрешена.

А если бы Сталин в 1941-м упредив Гитлера, двинул армии на Восточную Пруссию и разбомбил румынские нефтепромыслы? Тогда успех большевизма в Европе оказался бы как минимум гораздо более масштабным, чем это случилось по итогам реальной Второй Мировой.

Таким образом, приятно нам это сознавать или нет, своим решением напасть на Россию Гитлер спас демократию в Европе. Напав на Россию, Германия пожертвовала собой ради спасения предавшей её Европы – так, по крайней мере, до сих пор представляется дело ветеранам Вермахта. И право же, в этом взгляде не меньше пронзительной и трагической правды войны, чем в версиях союзников.

Гитлера вела в бой его мессианская идея борьбы с большевизмом. Он ощущал себя избранным, мессией, трагическим героем – это и решило исход дела. Оставалась верна себе и Британия, выжидая и отчаянно сопротивляясь гитлеровскому напору. И, в конце концов, британский прагматизм "пересидел" немецкий идеализм.

Загадочнее всего роль Сталина и России в этой войне. Как мы уже отмечали в прошлой части, русскому народу выпала в ней своя духовная миссия – преодолеть в своем "всечеловеческом" сердце античеловеческую нацистскую идею. Но какими же духовными силами оно победило?

Моральный дух и духовная сила жертвенности давала победу немецким войскам в первую фазу войны… До тех пор, пока в России они не столкнулись с жертвенностью ещё более безумной. Жертвенность России, ошеломившая даже немцев, оказалась безусловней, радикальней жертвенности Германии. В ней не было даже героизма, даже трагической позы... Пожалуй, одно только смирение – и ничего больше. Жертвенность России оказалась беспрецедентной. Она не исключала никого, не утверждала себя, не делала выводы о "венце будущего человечества"… Она готова была всё отдать и всё принять, как абсолютная любовь или абсолютное безумие… Потому, вероятно, в конечном счете и победила.

Но эта победа далась совсем не легко и принесла далеко не однозначные плоды…

Окончание следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования